Аксинья

Глава 1

Стоя за стойкой трактира Степан привычно протирал большим льняным полотенцем пивные кружки. Полулитровые и толстостенные, они смотрелись хрупкими игрушками в его больших ладонях с короткими толстыми пальцами.

С самого утра настроение было ни к черту. Хотя, какое оно – здешнее утро, одно название. Солнце, если его видно, всегда на закате. Хоть утром, хоть в полдень… Словно прилипло к горизонту и глядит сердитым красным глазом. А днем почти всегда дождь. И, нет бы, гроза, ну или, хотя бы, добрый сильный ливень! Так нет, моросит, словно небо иголкой истыкали…

Выйдя во двор, Степан долго с удовольствием махал топором, раскалывая ровные чурки на ладные полешки, и складывал дрова в аккуратную поленницу под навесом. Здесь это давно стало у него вместо зарядки.

Закончив норму, которую он сам себе и определил, привычно присел на ступеньку крыльца и закурил. Серенькие тучки, из которых сеялся мелкий дождик, нагоняли уныние. Определить сезон года было невозможно – то ли ранняя весна, то ли поздняя осень. И так здесь всегда, без изменений. Тоска…

Может, ему уже пора? Как и остальным, прохожим в этом сумрачном краю? Может, его время уже вышло? В последнее время такие невеселые мысли посещали Степана все чаще. К сожалению, эти вопросы не ему решать…

Вернувшись в дом, бывший старшина первым делом заглянул на кухню и чуть не плюнул с досады – опять восток! Китаец, кореец ли? Снова кланяется, как мартышка, и лопочет по-своему. Степан, конечно, разбирал все, что говорил этот Джунг Тхай (тьфу, язык сломаешь). Только до сих пор не мог привыкнуть к тому, что слышал-то он иностранную речь (все эти мокта, альда, ёрихада), при этом полностью понимая всю эту белиберду. На любом языке. Такое уж это место Трактир.

Здесь никого и ничего больше не было. Только Трактир. Большой бревенчатый дом, обнесенный добротным забором, тоже из толстых ошкуренных стволов. Причем, определить, что это за дерево он, выросший в Сибири и протопавший в пехотном батальоне от Москвы до самого Будапешта, не мог. Светлая древесина мощных бревен не смолила, как сосна или лиственница, и ничуть не темнела ни от непрестанных дождей, ни от времени.

В доме, крепком двухэтажном, основное место занимал большой зал с массивными столами и скамьями из того же дерева. В углу непрерывно горел очаг. Причем, Степан специально пробовал, огонь не угасал даже без дров. И через три дня в нем жарко тлели угли, не давая, впрочем, высокого огня. Но с разговорчивым, потрескивающим пламенем было веселее, поэтому в очаг все время подбрасывали аккуратно наколотые полешки.

Позади стойки трактирщика располагалась дверь в кухню, за ней лестница на второй этаж.

Там, наверху, в небольших комнатах можно было переночевать. В каждой комнате стояла кровать, столик, в шкафу лежало постельное белье. После использования стирать его не требовалось – на полке появлялось другое, с виду слегка поношенное, но безупречно чистое. Да и комнат было то пять, то семь или даже девять. Это, если в трактир прибывало сразу много постояльцев.

Однажды, еще в первый год своего хозяйствования здесь, Степан решил разведать окрестности. Очень хотелось узнать, что здесь и почем… Захватив небольшой запас еды - вдруг путешествовать придется несколько дней, он вышел из дома и отправился прямиком на закат. Благо других ориентиров и не надобилось. Шел точно, не сбиваясь и не сворачивая. Вокруг тянулась унылая всхолмленная равнина, без лесов, рек или хотя бы болот. Ведь те небольшие лужи, изредка попадавшие на пути, назвать болотом язык не поворачивался.

И, когда впереди показался дом, большой и смутно знакомый, старшина сначала обрадовался: есть, живут еще люди! Но почти сразу понял, что, будто бы пройдя по кольцу, он вернулся к Трактиру, только с другой стороны. А весь поход занял около пяти часов.

Иные странности этого места были, пожалуй, более приятными. Ну, или просто удобными. Кроме белья, сам собою обновлялся запас дров, посуды и одежды. Степан, по фронтовой привычке, всегда ходил в гимнастерке, солдатских штанах и таких родных кирзовых сапогах. Так вот, после бани он всегда находил в предбаннике весь необходимый комплект, только чистый и без единой дырочки.

А в кладовке всегда был запас продуктов. Крупы, мука, масло. В подполе – обширном холоднющем помещении - лежали овощи. Знакомые и привычные капуста, морковь, картошечка и другие, странные – то волосатые, то какие-то колючие и фиолетовые. Мясо, колбасы, окороканикогда не портились, а бочки с соленьями, которые он спроворил для себя, вот уже лет пять не плесневели, не кисли и не заканчивались. Хрустела и слегка щипала язык капуста, исправно хрустели и малосольные огурчики, не теряя своего одуряющего запаха.

Не было только грибов. И бывший сибиряк скучал по жареным боровикам и соленым рыжикам да груздям – таким, чтоб с пятак величиной.

Для поваров, которые появлялись на кухне каждый день заново, прибывали всякие продукты, нужные для приготовления их фирменных кушаний. За долгие годы Степан, бывший лесничий в таежном сибирском лесхозе, успел оценить французскую и ирландскую кухню, полюбить среднеазиатские манты и самсу, научился с осторожностью пробовать корейские блюда, перестал удивляться всяким роллам и суши, сладкому неприличному сукияки.

И давно уже привык ротный старшина к осьминогам, морским свинкам и крокодилам, подаваемым в виде еды. Вот только сейчас никак не мог взять в толк – как есть то, что готовит этот великий мастер поварешки (плохих сюда не посылали, это трактирщик выяснил давно). Сегодня на столе стояли десятка два мисочек с какими-то зернышками, порошками и соусами самых разнообразных окрасок, лежали странные черные яйца. Что-то темно-оранжевое с резким непривычным запахом скворчало на сковороде. Но это все ладно, это ерунда. А вот на разделочной доске мокро поблескивали розовые новорожденные крысята. Степан вздрогнул и отвернулся. И пробкой вылетел из кухни, когда понял, что в большой деревянной миске лежат сушеные кузнечики и скорпионы. Еще бы тараканов насобирал… Хотя, надо признать, на кухне Трактира их отродясь не бывало.

И теперь, занимаясь рутинными делами, Степан размышлял, что бы ему приготовить для себя – кашу или картошечку. Ведь вкушать это восточное безобразие он, понятное дело, не будет.

Подняв глаза, трактирщик исподлобья оглядел зал. В дальнем углу, сдвинув вместе два стола, сидело почти тридцать человек, опять же, восточной наружности. Разодетые в живописные лохмотья, кое-где украшенные настоящими драгоценностями, вооруженные саблями и огромными пистолетами, они пили ром и вполне дружелюбно беседовали. Это было странно. Степан знал, что эти средневековые пираты сцепились насмерть, решая, кто из них первым пробил борт купеческого судна с драгоценным сандаловым деревом. За время разборки купец благополучно затонул, потом вспыхнул и дотла сгорел один из пиратских фрегатов. Оставшийся корабль ночью, когда вся команда спала мертвецким сном, вынесло на скалы.

Именно для них, очевидно, и прислали этого повара, будь он неладен!

Кроме веселой компании, в Трактире сидели посетители из разных стран и времен. Кто-то пытался ковырять палочками рис, некоторые доедали вчерашние французские деликатесы. Никто не заводил знакомств, не пытался поговорить с соседями. Многие испугано поглядывали на гуляющих пиратов.

Негромко хлопнула входная дверь, мелодично звякнули старинные китайские трубочки. На пороге стояла высокая полногрудая женщина. Она оглянулась на закрывшуюся дверь и едва заметно пожала плечами. И, не сходя с порога, внимательно оглядела Трактир. Степану показалось, что она специально остановилась так, на всякий случай оставив за спиной надежную прочную закрытую дверь. Высоко подняв голову, женщина приглядывалась, не спеша шагнуть к незнакомым людям, излучая спокойную уверенность, схожую с высокомерием. Длинная юбка с широкой оборкой и красная атласная кофта со стоячим воротничком и множеством мелких пуговичек, темные волосы, гладко зачесанные назад и укрытые расшитым платком, хитрым образом завязанным на затылке.

Обычно в первые минуты новички терялись в этом странном месте, но женщина, оглядевшись, прошла прямо к Степану, безошибочно определив в нем хозяина.

Не теряя достоинства, она отвесила поясной поклон и заговорила на русском языке, твердо и протяжновыговаривая слова, немного «акая» и забавно пришепетывая. А Степан, тертый, битый жизнью мужик, глядел на нее во все глаза и млел, сам того не замечая. По одежке он узнал в ней казачку, правда не разобрался – с Дона или с Украины. Эта встреча была словно привет из родных, таких далеких мест…

Женщина поздоровалась и спросила чего-нибудь поесть. Глядя на соотечественницу, трактирщик судорожно думал, чем же ее покормить. Старательно отгоняя мысль о восточных деликатесах.

Он знал, что все посетители Трактира испытывают сильное чувство голода. Один из постояльцев как-то пытался объяснить ему, что так может действовать переход сюда из реального мира. Бывший старшина тогда мало чего понял, но запомнил слово энергия и то, что при «переходе» (именно так говорил тот парень в странной майке с непонятной иностранной надписью) люди тратят много сил. Но это он и сам знал – собственный «переход» и сосущее чувство голода (будто не ел дня три) помнились до сих пор.

Усадив казачку за ближний стол, Степан сам прошел на кухню. К счастью, нашлись остатки вчерашней нормальной еды, не пришлось позориться с жареными скорпионами. Щедрой рукой хозяин наполнил миску квашенной капустой из собственных запасов. Она славно подошла к французской картошечке с курицей.

Когда гостья поела, Степан, спросив разрешения, подсел к ней за стол и завел разговор про ее прошлую жизнь.Аксинья в самом деле оказалась вдовой казачкой из донской станицы. Неожиданно, она спросила:

- А мы сейчас где? Я умерла, да?

Споткнувшись на полуслове, трактирщик спросил:

- Почему ты так думаешь?

- На меня напал медведь. В лесу, за рекой. Это последнее, что я помню… А потом – стою на крыльце. Вечер, дождь поливает. А я вся сухая… Словно не в хату с улицы, а, наоборот, из хаты вышла. И одежка другая. Не та, в чем я в лес ходила. Видишь, наряжена, будто на праздник, или… - она замолкла, не в силах продолжать.

Хозяин Трактира не любил объяснять людям, попавшим сюда, что с ними произошло. Да, честно говоря, он и сам этого до конца не понимал. Хорошо, что большинство постояльцев и не хотели ничего знать, довольные дармовой едой и выпивкой.

Но эта женщина требовательно смотрела ему в глаза и ждала ответа.

- Ты… в каком году родилась?

Аксинья некоторое времямолча шевелила губами, словно повторяя что-то про себя:

- В одна тыща восемьсот пятьдесят шестом.

- О как! - без удивления произнес Степан. – А я в тысяча девятьсот втором.

- Как это? – глаза женщины стали круглыми. – Сейчас же… - Она оглянулась вокруг.

- В Трактире нет времени. Сюда попадают те, кто умер насильственной смертью. Меня, например, убили в сорок четвертом. Тысяча девятьсот сорок четвертом. В Будапеште, в Венгрии. Аккурат, под Новый год. – Увидев недоумение на лице Аксиньи, бывший пехотный старшина спохватился, - Это была большая война. С Германией. Много народу полегло.

- Мой Гриша тоже в большой войне сгинул. Тогда с турками царь войну затеял. Мы всего три годочка и пожили вместе…

Разговор за дальним столом, постепенно становившийся все громче, внезапно сменился громким спором и звоном металла. Оглянувшись, Степан увидел двух пиратов, выхвативших сабли и ножи. Похоже, они вспомнили про купеческий корабль. Сидевшие за столом моряки пьяными выкриками подбадривали спорщиков. Один из драчунов вскочил на соседний стол – на пол полетела посуда, раскатились бутылки. Трактирщик давно уже не вмешивался в такие разборки – повредить себе или другим мертвые посетители не могли – так пусть потешатся, выплеснут гнев.

Но в следующее мгновенье к буянившим молодцам подлетела Аксинья. С решительным и злым лицом она ловким движением выхватила оружие у ближнего пирата, а тот от неожиданности только молча раскрыл рот. Опомнившись, замахнулся свободной рукой, и тут же, получив увесистую затрещину, отлетел в сторону. Рука у казачки была тяжелой.

Второй пират, с трудом державшийся на ногах, пошатнулся и с громким воплем ринулся на Аксинью. Похоже, он совсем не соображал, кто перед ним. И саблей размахивал, словно пьяный мужик оглоблей.

Сильной уверенной рукой казачка крутанула клинок так, что лезвие слилось в мерцающее пятно, отделившее ее от второго противника. Тот отпрянул, выставив вперед свое оружие. Аксинья тут же направила саблю так, что та, как змея, обвила другое лезвие, и выдернула его из рук остолбеневшего врага. Клинок взлетел вверх, перевернулся под потолком и воткнулся в столешницу, закачавшись перед ошеломленными лицами пиратов. А казачка рубанула наотмашь, влепив саблю в лицо непутевого противника. Лезвие она умело повернула плашмя и явно сдержала силу удара. Пират, схватившись за щеку, отлетел на руки собутыльников. С легким удивлением Аксинья глянула на его лицо, где не осталось ни малейшего следа.

Кто-то позади восторженно произнес «Ай, да баба!», на что Аксинья не обратила внимания. Она вернулась за свой стол и чуть презрительно спросила улыбающегося Степана:

-А что, мужиков здесь нет?

Тот коротко объяснил ей, почему сам не бросился разнимать спорщиков.

- Вот, значит, как… Так что же с нами будет потом? – тут Аксинья удивленно оглянулась, поскольку шум пьяного застолья внезапно утих – пираты исчезли, отправившись дальше.

- Вот это и будет, – кивнул трактирщик, - а подробнее мне знать не положено.

- Ну, и… когда? – голос отважной казачки едва заметно дрогнул.

- У кого как. Некоторые, бывает, и неделю валандаются. А иные и часа не гостят.

И, поднявшись, сухо и коротко произнес:

- Пойдем, покажу твою комнату.

***

К вечеру тучи обычно расходились. И вечный закат виднелся во всей красе. Чаще багровый, лукаво предвещавший несбыточный ветер, иногда прикрытый рваными серыми тучами, бесцветный и водянистый. Степан сидел на крылечке, привычно выкуривая самокрутку перед сном. Немногочисленные гости, не своей волей оставшиеся на ночь, разместились на втором этаже. Кроме двух забулдыг, уснувших прямо за столами. Их Степан даже тревожить не стал.

Он и сам жил наверху, в небольшой комнате, ближней к лестнице. Кровать, заправленная тонким одеялом без единой морщинки, на деревянном столе жестяная фляга и светильник-коптилка из снарядной гильзы. Вот только, заправлять его никогда не надобилось…

А завтра утром (ну, когда он проснется) многие комнаты окажутся пустыми. И от этой мысли ротный старшина недовольно хмурился.

***

Привычные утренние звуки легко проникали через деревянные перекрытия и перемешивались с последним сладким сном. Здесь, как шутил Степан сам с собою, «на гражданке», он разленился и позволял, проснувшись, немного поваляться, «понежиться». Хотя под тонким одеяльцем, на жестком деревянном топчане самодельной кровати мог лениться, пожалуй, только старый солдат, знававший окопный отдых и короткий сон между боями.

Еще минутку и он поднимется. Выйдет на двор, под привычным дождиком наколет дров, потом обольется из ведра колодезной водой. И не будет вспоминать. Ни о веселой синеокой девчонке, что осенью сорок первого обещала дождаться его, ни о строгой усталой женщине, военвраче, встретившейся с ним на фронтовых дорогах, ни о вдовой казачке, так некстати появившейся на пороге его Трактира…

Уже спускаясь на первый этаж, Степан расслышал голос, донесшийся со стороны кухни. И просто замер на ее пороге.

Здесь сегодня хозяйничала Аксинья. На жарко растопленной плите парила большущая кастрюля, насыщая кухню сытным запахом вареного мяса. В корзине возле стола бочился вилок капусты, высовывали хвостики темно-фиолетовые свеколины. Похоже, готовился борщ. Степан в последний раз ел его еще до войны…

Аксинья, в серовато-белой исподней рубахе с засученными рукавами, румяная от жара плиты, ловко и весело орудуя острым ножом, резала лук. И даже не щурилась от едкого, шибающего запаха!

В углу, возле большого таза с грязной дымящейся водой горбилась баба Маня. Эта неразговорчивая старуха, появившись в Трактире, сама себя определила в посудомойки, да так и застряла здесь, выполняя разную мелкую работу. Аксинья, похоже, за что-то ругала ее. Степан успел услышать резкое:

- И воду смени, не видишь, что ли, грязь скоро через край поплынет!

И, удивительное дело, всегда поперечная бабка, недовольно зыркая из-под низко надвинутого платка, торопливо выливала грязную воду.

Увидав старшину, казачка улыбнулась:

- С добрым утром! Поздновато, хозяин, поднимаешься. Ну, да я тут и без тебя управилась, – глянула на бабку и снова нахмурилась, - Только работница у тебя никудышная! После нее из мисок, разве что собак кормить.

И добавила без перехода:

- Кашу будешь?

- Буду, - расплываясь в довольной улыбке, ответил Степан. И осторожно, боясь даже мыслью спугнуть удачу, коротко спросил про себя, - Может, правда, останется?