А так было можно?..

Глава 1. 89=24

Проснулась она от того, что песок скрипел на зубах.

Это было настолько неправильно, настолько нелепо, что мозг, буквально, отключился. Она лежала на чём-то жёстком, и пахло пылью, сухой полынью и навозом. Ветер такой горячий, колючий. Он дул прямо в лицо, мешая разглядеть подробности. Она закрыла глаза.

Но уснула то она в своей кровати. В квартире на втором этаже брежневки, где пахло валерьянкой, старыми книгами и яблочным пирогом, который правнучка принесла вчера. Елизавета Петровна Белозерская, восьмидесяти девяти лет от роду, поправила подушку, нащупала пульт от телевизора, выключила новости, где снова врали про курс рубля и величие страны, и провалилась в сон с лёгкой улыбкой: сегодня она разгадала сканворд за двадцать минут.

За окном тихо шумел город, доносились редкие звуки машин и далёкие голоса прохожих. В голове ещё крутились мысли о завтрашнем визите к соседке‑инвалиду - нужно было помочь с уборкой и закупкой продуктов.

Лиза открыла глаза. Вместо знакомых обоев с неброским цветочным узором и прикроватной тумбочки с очками и книгой - унылый пейзаж.. Песок, много песка, тянущегося до самого горизонта. Одинокое дерево вдали и больше ничего.

Она села, пытаясь осознать происходящее. На ней была всё та же ночнушка - хлопковая, в весёленький цветочек, с кружавчиками на подоле, горловине и рукавах. Та самая, в которой она уснула дома.

- Господи, - прошептала она севшими губами. - 89 лет - настал обезьяний век.

Она поднялась на ноги и увидела все тот же песок. Бесконечный, серо-жёлтый, унылый песок, уходящий к горизонту. Ни асфальта, ни фонарей, ни соседней многоэтажки.

Только знакомая одинокая корявая акация на самой кромке неба и рядом - лачуга. Древняя, слепленная из глины и камня, с плоской крышей и дверью, перекошенной так, что в щель свободно пролезала крыса.

Сердце ухнуло вниз. Но не от страха - от узнавания.

Песок. Сухость. Акация. Где-то далеко, почти на грани слышимости, завыл шакал.

Средняя Азия. Лето. Год 1942-й.

Она снова была там. Не телом - памятью. Память ударила с такой силой, что у неё закружилась голова. Пять лет. Ей пять. Её зовут Лиза, но мама зовёт Лизок. Брат Костя - семь, он уже большой, он помогает таскать воду. Кириллу три месяца, он орёт в зыбке, потому что у мамы пропало молоко. Отец ушёл на фронт вчера. Или позавчера, когда? Время спуталось. Мама Варвара ей только двадцать четыре года. Совсем девочка, как сказала бы Лиза сейчас, спустя восемьдесят четыре года. С тонкими руками, которые умели всё: шить, стирать, топить печь, жалеть и наказывать. А еще она тихо плачет по ночам, так говорил Костя.

Их дом на две половины. Глинобитный, с плоской крышей, где сушится кизяк. В соседней половине жила семья дяди Сергея - пятеро детей, все младше Кости.

Той ночью Лиза проснулась от того, что мама зажала ей рот ладонью.

- Тихо, - шептала Варя. - Ради Бога, тихо.

Костя уже стоял у порога, босиком, с большим узлом в руках. Кирилл не плакал - странно, невероятно, но мама успела дать ему хлеб завернутый в тряпочку, и он сосал жадно, с присвистом.

Потом были сполохи пламени. С той стороны, где жил дядя Сергей. Соседняя половина. Мать выглянула в щель ставен и обмерла.

Тени. Длинные, скользящие, с ножами, которые отсвечивали луной. Они вошли в дом к соседям тихо - страшно тихо. И там закричали, заплакали, завыли… Басмачи. Те, кого уже не было в 1942, кого Сталин уничтожил ещё в тридцатых. Но они были. Здесь. Сейчас.

Мама замерла. Они все четверо, кажется даже Кирилл, вообще перестала дышать. А потом мама схватила швейную машинку «Зингер» - тяжёлую, чёрную, с золотыми буквами - ту самую, которая кормила их после ухода отца. Запеленала Кирилла потуже, сунула Кости в руки узел, Лизе - еще узел и наволочку с лепешками. Лиза еще успела схватить тряпичную куклу без лица, которую сшила сама из отцовской старой рубахи.

- Бежим, - сказала Варвара. - К колодцу. Там канава. Не оглядывайтесь.

Они бежали. Лиза спотыкалась, песок лез в сандалии, кукла выпала, но она не посмела остановиться. Мама впереди с машинкой в одной руке и Кириллом в другой - чудо, что она вообще могла бежать. Костя сопел сзади, волоча узел.

А из соседней половины уже не раздавалось ни звука. Там стало тихо.

«Крыльцо, - вдруг подумала Лиза, лёжа на песке через восемьдесят четыре года. - Я споткнулась о крыльцо. Точнее, о его остатки. Наш дом разваливался, и доски торчали из песка…»

Да, куда ей сейчас-то бежать. И крыло так неудачно завернулось. Крыло!!! Лиза слегка дернула хвостом. Хвостом!!!

- Крыло! Хвост!- сказала она вслух.

Крылья. Настоящие. Лиза замерла, не веря своим ощущениям. Осторожно пошевелила ими - да, они были настоящими, лёгкими, покрытыми мягкими серебристыми перышками. Потом слегка надула щеки и пошевелила хвостом, таким длинным пушистым немного похожим на лисий.

- Что ж, - она кряхтя поднялась.

Но, и это странно, колени не болели, поясница не стреляла. Давление? Она прислушалась к себе - голова ясная, не кружится. Даже очки не нужны: акация на горизонте видна чётко, каждый листок.

И, словно в ответ на ее слова, дверь лачуги или юрты скрипнула.

Из щели высунулась рука. Человеческая, смуглая, с короткими ногтями, и вцепилась в косяк. И всё. Больше ничего.

Лиза ждала три удара сердца. Потом ещё три.

- Если я умерла, хуже не будет, - сказала она громко, чтобы слышал тот, кто за дверью. - Если сошла с ума - тоже не страшно. В больнице кормят три раза в день и тогда я не умру.

Она шагнула к лачуге, схватилась за дверную ручку и рванула на себя. Дверь поддалась с визгом, а тот, кто стоял за ней, не удержался и вывалился наружу, хрюкнув от неожиданности.

Кентавр.

Только маленький. Лиза ростом метр шестьдесят четыре, а этот едва доставал ей до подбородка. Тело человеческое - узкие плечи, жилистые руки, тёмная курчавая бородка. А снизу - лошадиное. Гнедой масти, с чёлкими копытами и хвостом, который нервно хлестал по песку.

Кентаврик навернулся на передние ноги, уткнулся носом в землю, чихнул, поднял голову.

А Лиза в этот момент от неожиданности взлетела.

То есть реально взлетела. Крылья раскрылись сами - щелчок, как у выстрела, - и она оказалась в паре метров над землёй, болтая голыми ногами,потому что ночнушка, как ни крути, задралась.

- Ой! - сказала она и шлёпнулась обратно в песок, прямо на ягодицы.

Так они и замерли уставившись друг на друга. Её карие глаза встретились с его такими же карими с поперечным зрачком, как у козы, глазами. Он был серьёзный, немного обиженный, но не способный скрыть любопытство. И был он мужского пола - это чётко угадывалось по его лошадиной анатомии.

«Значит, не малыш», - отстранённо подумала Лиза.

Он встал первым. Отряхнулся - всем телом, как собака. Потом подал руку. Лиза машинально приняла помощь: пальцы у кентавра были ледяные, как у покойника.

- Ты кто? - спросила она.

Он не ответил. Вместо этого напрягся, повернул голову набок, вслушиваясь. Лиза тоже услышала - звук на грани слышимости, низкий, как у тромбона, но страшный. Он нарастал, и вместе с ним рос свет. Песок засветился жёлтым, потом оранжевым, потом белым. Солнце, если это было оно, вставало со скоростью приближающегося скоростного поезда.

Кентавр не отпуская руки Лизы, гневно топнул-лягнул воздух задними ногами и потащил ее внутрь за дверь.

- Это всё ты, - буркнул он сердито, басом, который никак не вязался с его ростом.

Договорить не успел. Дверь захлопнулась, и Лиза налетела на что-то твёрдое, потеряла равновесие и рухнула на мягкое. Кентавр всё ещё держал её за руку.

- Спрашивай, - приказал он.

- Что?

- Один вопрос. Быстро. У тебя есть один вопрос.

«Боже, - подумала Лиза отстранённо. - На каком языке мы говорим?»

Мозги очень странная штука, никто не знает всех тайн сознания и путей, по которым проходит мысль. И она спросила:

- Сколько мне лет? - спросила она.

Кентавр засмеялся - сухо, безрадостно.

- Двадцать четыре биологических. Восемьдесят девять реальных. Ты упала в песок, бабушка. А песок здесь помнит всё.

Гул за стеной стих так же внезапно, как начался. Солнечный свет больше не прорывался сквозь щели - снаружи снова была тьма или, может быть, просто ночь.

Лиза выдернула руку.

- Двадцать четыре, - повторила она, ощупывая лицо. Морщины? Она не чувствовала их под пальцами. Кожа была гладкая. - Двадцать четыре, восемьдесят девять… Ничего не болит.

Она прислушалась к себе, мысленно отыскивая привычную в ее возрасте, боль. Но живот не ныл. Суставы не ныли. Даже то место, где после последней операции остался спаечный рубец, и жутко тянул, молчало.

- Это плюс, - сказала она. - А где я - это, видимо, в минус.

Кентавр оставил её размышлять и ушёл вглубь. Лиза наконец-то осмотрелась, видимо, глаза привыкли к полумраку. Лачуга внутри оказалась аккуратной. Ковры на полу - старые, но чистые. На стенах - домотканые половики. Стол, стул, полка с книгами в кожаных переплётах. Книги? Окна занавешены плотной тканью.

Она икнула. Дачный домик. Их с мужем дача на водохранилище, где в саду росли грецкий орех, абрикос, вишни и яблони. Они работали там вместе, смеялись, планировали будущее, играли с дочерью, ходили купаться с внучками. Тот самый, который она продали после его смерти, потому что никому он не стал нужен, а ей - тем более.

Кентавр приблизился и помог подняться, она машинально приняла помощь и тряхнула головой стараясь прогнать видение дачи, наложившееся на интерьер этого домика.

Хозяин молча всунул в руки Лизе булавку, расческу и шариковую ручку. Потом все так же молча подтолкнул, буквально вытолкнул наружу. И прежде чем дверь с тихим шуршанием песка закрылась она услышала:

- Это все, что нужно тебе.

Она не успела возразить, а когда повернулась, то увидела осыпающиеся песчинки, как в огромных песочных часах. А Елизавета Петровна или Лиза осталась стоять …

Не на песчаной равнине, как прежде, а на лесной поляне. Трава зелёная, влажная, в воздухе пахло сосной, хвоей и грибами. Над головой шелестели листья. И вдали - тоже одинокое дерево. Но теперь это была не акация, а ….

Глава 2 Ве-хр-ишь - не ве-хр-р-р-ишь…

Дерево стояло так далеко, что и не понять, какого оно вида: дуб, осина, клён.

«Вот нужно мне это дерево, - одёрнула себя Елизавета Петровна. - Пусть хоть пальма будет!»

И вдруг рассмеялась. Это такой ответ на нервное напряжение. Она где-то читала, что одни при сильном стрессе плачут, а другие смеются. Она смеялась!

И почувствовала себя шестнадцатилетней девочкой с зажатыми в руках сокровищами. После семилетки (да, тогда, в её юности, было не 8 или 9 лет, а именно семилетка). Для продолжения учёбы в 8–10 классе нужно было платить, а в семье уже было семеро, и денег не было. Отец вернулся с фронта, и родились двойняшки: Саша и Наташа.

В общем, она поступила после семилетки в сельскохозяйственный техникум на техника-механика: эксплуатация и ремонт сельскохозяйственной техники. В группе из 30 человек было всего две девочки, и одна из них - она, Лиза. Вот с подружкой-сокурсницей, пухленькой кудрявой блондинкой с картавым выговором, у них и были сокровища: разноцветные фантики от конфет. И игра имелась соответствующая: складываешь фантик конвертиком, высовываешь кончик и говоришь: «Веришь - не веришь…» - и нужно было по высунутому кончику угадать, от какой конфетки был фантик. Угадал - забираешь фантик, не угадал - отдаёшь свой.

Тогда не очень много конфет было, не то что сейчас. Она до сих пор их помнит: «Премьера», «Кот-баюн», «Белочка», «Столичные» и самые вкусные - «Мишка на севере»… А вот имя подружки-сокурсницы Лиза забыла… Хотя до сих пор с ней то ощущение веселья и чуда, когда они, сидя за партой и стараясь, чтобы учитель их не заметил, шептали: «Веришь - не веришь…», а у подружки получалось: «Ве-хр-ишь - не ве-хр-р-р-ишь…» - смешно!

С этим-то ощущением юношеского счастья она и посмотрела на свои теперешние сокровища. А что же это ещё делать? Больше у неё всё равно ничего нет. Лиза снова прыснула. А потом вспомнила, что ей не 16 и не 24, а целых 89 прожитых лет, вздохнула - нет, не тяжело, а спокойно. Но улыбка на губах так и осталась.

- Итак: «Ве-хр-ишь - не ве-хр-р-р-ишь…» - шёпотом, как заклинание, произнесла она.

Булавка. Такая обычная, металлическая. Ой, нет: булавка при пристальном осмотре оказалась, похоже, серебряной. А острый кончик у неё был золотой.

- Так, это не игла из сказки про Кощея. - Лиза приколола булавку как брошку около горловины ночнушки.

Расчёска, точнее гребешок - янтарный, с редкими зубьями. Он пах сосной и морем, а внутри, в прозрачных оранжевых зубьях, словно водоросли двигались.

- Красивый и, вероятно, дорогой. - Лиза расчесала им волосы. Что добру пропадать? А она как встала ещё не умывалась и не расчёсывалась. Если с первым пока придётся повременить, то расчесаться - самое время.

Ручка. Обычная шариковая, даже не автоматическая. Внешне похожа на современный пластик: яркая, как у детских игрушек. Жёлтый - скорее лимонный - низ и изумрудный верх, а колпачок, и это странно, деревянный, коричневый. Петровна покрутила её в руках и стала разбирать. Она же училась на механика! Осторожно раскрутила ручку, как бомбу разминировала, вынула стержень и скривила губы. Стержень был из свинца. Откуда она это знала? Опыт 89 лет - работа завхимлабораторией в институте. Но не об этом сейчас.

- Практически бесполезна. - Лиза собрала ручку в исходное состояние. - Такой не попишешь. Но если есть - значит, нужно.

Она не привыкла отказываться ни от чего. Тем более что сейчас у неё было-то: ночнушка (только она - ни трусиков, ни тапочек), булавка, гребешок, ручка.

Инвентаризация была проведена. И что же дальше? Лиза зажала в каждой руке по сокровищу и медленно повернулась вокруг своей оси, проговаривая вслух:

- Дерево, сосны-ели, тропинка, берёзы, полянка, сосны-ели, полянка, дерево.

В чащу я не полезу. До дерева-пальмы идти по лугу с высокой травой, а я босиком и в одной рубашечке. Полянка - хорошо, но за ней снова сосны-ели. Тропинка…

И Лиза пошла. Сначала медленно, как бабушка; она даже подумала, что ей не хватает уже привычной палочки, а потом быстрее и быстрее, побежала и взлетела…

Крылья раскрылись сами собой и подняли её в воздух. «Словно на колесе обозрения в парке, - пронеслось у неё в голове. - Значит, если я летаю, то есть те, кто ходит, и сделал эту тропинку?»

Она летела, тело само, без её участия, совершало плавные взмахи. Крылья шуршали, мягко и успокаивающе. И земля, а с ней и весь так тщательно осмотренный пейзаж, отдалялась.

Она не успела насладиться полетом. Елизавета Петровна Белозерская летала только на самолётах и никогда во сне - такой уж она земной человек. Внезапно налетел порыв ветра.

«Турбулентность, - само собой всплыло у неё в голове слово. - Ух!» Лиза потеряла ритм полёта, закувыркалась и только успела увидеть впереди, на тропинке, слабый дымок.

- Вынужденная посадка. - Летунья затормозила босыми ногами по колючей зелёной траве. - Ой, больно же. - Она попрыгала из кустов к тропинке.

И уже больше не рискуя лететь, пошла на дымок.

Пока шла, думала, чтобы не впасть в безумие. Она всегда думала: «Как там дочь? Как правнучка, ждущая второго ребёнка? Что с соседкой-инвалидом - ждёт ли? Надо было сегодня сварить кашу… Погладить бельё и зашить… Навестить дочь с зятем… Сходить в магазин…» Это были привычные, повседневные дела спокойной и размеренной жизни, предсказуемой и очень счастливой. Она была там счастлива. Елизавета Петровна вдруг очень отчётливо поняла это. Несмотря на болезни и практически привычную постоянную боль, на бессонницу, на частое одиночество. Но там было счастье семьи, дома, уюта и стабильности. А здесь!? Додумать она не успела.

Пахнуло горячими дровами, тёплым молоком и почему-то гречневой кашей. И Лизе стало холодно. Она невольно поёжилась - ночнушка не грела совсем, а после полёта и аварийной посадки кое-где и порвалась. Крылья за спиной рефлекторно сложились, обнимая плечи.

- О как! А так гораздо теплее. - Она покрепче сжала гребешок и ручку и взбежала на небольшой холмик, куда вела тропинка.

С другой стороны холмика была зелёная полянка с очагом в центре. Нет, не костром и не капищем, а именно очагом. Таким, какой был в саду у родителей, пока отец строил дом. Камни, выложенные кругом, там разводили огонь и варили, жарили. Они с братом Костей тогда должны были по очереди следить за костром, если мать готовила, и за наличием щепок для растопки - это она, и дровами - это Костя.

И всё: очаг, никаких стен или заборов, просто очаг на полянке. Правда, с огнём и котелком, в котором что-то варилось. Вероятно, гречневая каша, вот она-то и так аппетитно пахла. А дальше лес, в который дальше уходила тропинка, по которой она пришла. Да и кругом тоже лес.

Лиза подошла поближе к огню и громко сказала:

- Добрый день, - кашлянула (стариковская привычка). - Есть кто?

И внезапно услышала:

- Дверь закрой! Сквозняком же тянет. Всё тепло выдуешь! - Голос был молодой, с лёгкой хрипотцой, словно собеседник много кричал и немного охрип.

Лиза замерла, повертела головой, но решила выполнить просьбу. Сделала вид, что берётся за невидимую ручку и закрывает дверь. И только она это сделала, как внезапно оказалась внутри дома, в комнате, в самом центре которой был сложен и пылал очаг.

- Вот так-то лучше, - продолжал голос. - Ходят тут всякие… с хвостами. Моду взяли - перья нацепить, ночнушку задрать и давай по лесам бегать.

От неожиданности Лиза не нашла слов, а только рот раскрыла и головой завертела, стараясь увидеть невежду. А кто же он ещё? Ни здрасьте, ни «проходите, пожалуйста». Она что, напрашивалась сюда?

И она увидела его. Нет, её - дриаду. Никогда не видела раньше, но почему-то только такое слово из кроссвордов подходило к ней. Та сидела на стуле около очага и помешивала кашу. А раньше её не было - Лиза это точно помнила.

- О, бабка-птица. С хвостом, как у лисицы. Ночнушка в цветочек. Ты чего по лесу шастаешь? Заблудилась, старая?

«Бабка! - вспыхнула в мозгу Елизаветы Петровны мысль. - Так меня никто и никогда не называл. Хамка какая-то!»

И весёлая Лиза с фантиками уступила место Елизавете Петровне Белозерской.

Женщина не стала отвечать на вопрос дриады, а огляделась вокруг. Дом внутри напомнил ей обстановку семидесятых в их квартире с мужем, только очаг с огнём совсем не вязался с лакированным застеклённым сервантом, креслами с деревянными подлокотниками, торшером с абажуром и плазменным телевизором (у неё тоже такой есть - был). «Интересно, - пронеслась у Лизы мысль, - это так всё правда выглядит или мой мозг подменяет всё на обычные для меня понятия?»

И дриада эта вся такая переливчато-зелёная, словно смотришь на человека сквозь ветви в солнечный день.

- Это не вежливо, - сказала женщина, обращаясь к дриаде. - Вы ведёте себя очень невежливо. Во-первых, здравствуйте. Меня зовут Елизавета Петровна. А вас?

- Петровна? - Дриада нахмурилась, словно тучка на солнышко набежала. - Пусть будет так. А я хозяйка этого леса - Лесунья. - И неожиданно спросила: - Кушать хочешь?

И тут Лиза поняла, что она не только хочет кушать, но и пить и, физиологию не обманешь, в туалет.

«Кстати, а как с хвостом в этом случае быть?»- пронеслось у нее в голове. И она тут же выдала:

- Хочу, а ещё и умыться.

Лесунья хмыкнула, словно только этого и ждала, и щелкнула длинными зелеными пальцами. В углу, за плетеной ширмой, обнаружился медный умывальник с прохладной водой, чистое льняное полотенце, деревянная бадья для умывания, и белое биде. А хвост и не мешает! А еще там было зеркало в полный рост. И Лиза увидела в нем… себя. Нет, конечно, она рассматривала себя, пока шла по тропинке и раньше, сразу после того как очнулась на песке. Но это все другое

Она и забыла какой была в молодости: среднего роста, с крепкой красивой фигурой девочки привыкшей к физическому труду. Ни капельки лишнего жира и совсем не тощая как манекенщица, все в самый раз – ей нравилось всегда свое тело. Волосы цвета горького шоколада, стрижка типа каре, с длинной, зачесанной назад челкой, внимательные карие глаза, брови вразлет, немного припухлый, но хорошо очерченный рот и прямой нос с еле заметной горбинкой. С возрастом нос вытянется, горбинка станет заметнее, а четко-очерченные сейчас скулы обвиснут старческими брылями. На Лизу словно два лица из зеркала посмотрело: старое и молодое. Она тряхнула головой и побыстрее привела себя в порядок, если это возможно имея всего один предмет одежды.

Увидев умытую Лизу, Лесунья хмыкнула, отставила половник и смерила гостью взглядом - с головы до босых пяток.

- Умыться - дело святое. И поесть - тоже. Садись, Петровна. Каша поспела.

Она ловко зачерпнула из котелка, переложила в глиняную миску - откуда только посуда взялась? - и протянула Лизе. Рядом возникла кружка с молоком, краюха хлеба, даже ложка деревянная.

Лиза села на лавку (тоже только что появившуюся), осторожно откусила. Гречневая каша - настоящая, рассыпчатая, с маслом. Запах дома, семьи… Она чуть не заплакала, но сдержалась, а вместо этого сказала с набитым ртом:

- Я очень вам признательна

Каша показалась ей пищей богов. Она ела не спеша, с достоинством, игнорируя пристальный, изучающий взгляд хозяйки леса.

- Ну что, подкрепилась? - Лесунья уперла руки в бока, когда деревянная ложка звякнула о пустое дно котелка. - Пора и честь знать. Засиживаться у меня не положено – дел много. Ночевать не оставлю, одежду не дам: все это сама добудешь. Но так и быть, дам тебе на дорожку три совета.

Дриада поднялась, подбросила в очаг полено - искры взлетели к потолку, но не обожгли, а рассыпались золотыми светлячками.

- Петровна, - дриада хитро прищурилась, и ее лицо пошло рябью, сливаясь с цветом листвы. - Два из них - полная чушь, вранье несусветное. А один - чистая правда. Какой где - сама угадывай. Думай своей седой и умной головой.

- Интересный подход, - Елизавета Петровна промокнула губы тыльной стороной ладони и выпрямила спину. - Внимательно слушаю.

Лесунья загнула первый палец:

- Первое: скоро дойдешь до Черного ручья. Моста там нет. Чтобы пройти по воде словно посуху и не утонуть, приколи свою булавку к самому подолу ночной рубашки. Вода серебра испугается и затвердеет.

Лиза скептически приподняла бровь, но промолчала.

- Второе, - дриада загнула второй палец. - Сразу за ручьем будет развилка у кривой сосны. Иди направо, туда, где несет тухлыми яйцами и гнилым болотом. Там безопасно. А налево, где пахнет свежими пирожками с малиной, не суйся - там логово болотного тролля-людоеда. Приманивает он так. Сожрет и не подавится.

- Записала в уме. И третье?

- Третье. Если из кустов выскочит рогатый заяц-кровопийца - ни в коем случае не беги. Не успеешь. Возьми свою диковинную ручку со свинцовым стержнем и нарисуй на земле перед собой черту. Через свинец эта тварь ни за что не переступит.

Елизавета Петровна посмотрела на свои сокровища.

«Так-так, - заработал аналитический ум бывшего завлаба. - Идти по воде из-за серебряной булавки на подоле? Что-то из Нового завета, когда Христос по воде ходит – как-то за уши притянуто: далековато мне до Его святости. Рогатый заяц, боящийся нарисованной свинцом линии? Звучит как бред сумасшедшего. Развилка с запахом сероводорода? А вот это классическая уловка - выбирай худшее, чтобы в итоге получить лучшее».

- Спасибо за гостеприимство, Лесунья, - Елизавета Петровна поднялась со стула. - И за пищу для размышлений.

Она взялась за дверную ручку (на этот раз вполне реальную, деревянную) и шагнула за порог. Дверь за ее спиной тут же тихонько скрипнула и растаяла в воздухе, оставив Лизу на прежней полянке с погасшим очагом. Лес снова сомкнулся вокруг.

Петровна поправила лямку ночнушки, запахнулась в крылья, поплотнее прижала к себе гребешок с ручкой и зашагала по тропинке. Крылья за спиной привычно подрагивали в такт шагам, словно были с ней всю жизнь, а длинный похожий на лисий хвост, весело помахивал и все норовил зацепиться за ближайший кустарник и нацеплять колючек и веточек. «Бантик что ли на него повязать, - подумала Лиза, вытаскивая очередной репей,- как найду такой»

Через какое-то время (Черного ручья она так и не встретила - видимо, это и была одна из выдумок дриады) впереди показалась та самая кривая сосна. Тропинка расходилась надвое.

Елизавета Петровна остановилась и принюхалась. Справа из полумрака отчетливо тянуло сероводородом - запахом тухлых яиц, до боли знакомым каждому химику. А вот слева, откуда сквозь ветви пробивался золотистый солнечный свет, доносился умопомрачительный аромат сдобы, ванили и теплой, только что собранной малины.

Лиза замерла на перепутье.

-Значит так, - рассудила она вслух, обращаясь к деревьям. - Дриада сказала, что правда только одна. Предположим, про зайца и ручей - это ложь; я же ничего такого не встретила, что доказано опытным путем. А запах - правда. И пирожками пахнет смерть, а вонью - спасение.

Она посмотрела направо, в мрачноватую сероводородную дымку, от которой уже начинало першить в горле.

«Сорок лет, - подумала Лиза. - Сорок лет я проработала в химической лаборатории. Я дышала реактивами, кислотами и этим самым сероводородом. А сейчас мне восемьдесят девять лет. Я стою посреди какого-то сказочного леса в одной рваной ночнушке, с птичьими крыльями и хвостом».

Она перевела взгляд на залитую солнцем левую тропинку.

«Если я уж попала в сказку, в загробный мир или в какую-то галлюцинацию, то я категорически отказываюсь лезть в вонючее болото только потому, что это "безопасно"!»

Елизавета Петровна Белозерская решительно тряхнула головой, покрепче перехватила свинцовую ручку - мало ли, вдруг троллю в глаз ткнуть придется? - и, не оглядываясь на безопасную вонь, уверенно зашагала по левой тропинке. Прямо навстречу солнцу и запаху малиновых пирожков.

Глава 3 Хвост и стыд

Когда она уходила с полянки, где потух очаг, кругом был смешанный лес: сосны, пихты, березы, ольха. А после той развилки с разными запахами она шла уже по сосняку. Высокие деревья смыкались кронами, и сквозь них просвечивало небо, солнечные лучики играли в иголках. Под ногами стелился мягкий ковер из старых совсем не колючих иголок. Идти было приятно, как по массажной доске. Лиза подняла голову вверх и… остановилась, словно на преграду налетела.

-Вот старая…- она даже губу прикусила, ругаясь на себя.- Какие-растакие Черный ручей и рогатый заяц? Я же летать могу! Вот задурила меня, а я каши наелась, в зеркало посмотрела и совсем голову потеря.- бормотала «старая» расправляя крылья и осторожно набирая высоту. Кроны сосен постепенно приближались, но лететь над тропинкой было неудобно, крылья стали цепляться за ветви. Лиза поднялась над вершинами деревьев и тут же пошла на посадку. В лесу было тепло, даже жарко, а на высоте дул ветер, пусть и не ледяной, но от него становилось зябко. К тому же направление ветра было совершенно противоположно направлению ее движения. Лиза приземлилась и проворчала про себя: - Без хорошей одежды, значит, полеты противопоказаны. Крылья сложились сами собой: -Какие умные крылья, - пронеслось у нее в голове. А вот хвост снова зацепился за ветку, заставив ее слегка отклониться назад. -Тьфу ты, – она начала выпутывать непослушную часть своего тела из плена. - Я как лиса из сказки, у которой был такой же хвост: по пням, по кустам, по колодам зацеплял.. А потом собаки лисоньку за этот орган и вытащили. -Нет, хвостик, давай с тобой подружимся. Боже, о чем это я? Разговариваю с хвостом… - Лиза притянула его к себе и внимательно оглядела. Ну не было у нее на это времени раньше. Сплошная беготня, загадки, да потрясение. А сейчас время есть. Да, запах малины усилился, но спешить-то зачем. - Так. Хвост, – Лиза провела по шерсти. – Рыжей масти, похож на лисий. Но какой-то мягкий.

В их жизни с мужем имелся один эпизод. Муж, Вениамин Сергеевич или для нее и близких, просто Веня: такой высокий, красивый, вежливый и заботливый. Короче, они разводили песцов. Зачем? А время такое было. Несмотря на то, что оба работали и получали приличную зарплату, почти 500 рублей на двоих, денег катастрофически не хватало. И они решили заняться необычным бизнесом. Предпринимательская деятельность в 80-х годах была, мягко говоря, не разрешена. Но молодость, энтузиазм и желание заработать были не согласны с запретами. Купили щенков, договорились на паях с другом держать у него клетки с животными. Сами-то Белозерские жили всегда в квартире. Так сказать, место и уход друга, а корм и звери от Лизы с Веней. Закупали тогда рыбу, молоко. Веня работал на птицефабрике главным инженером, так вот с производства забирали на прокорм песцам выбракованную или павшую птицу. В общем: проявили они тогда чудеса изобретательности. А поздней осенью, когда животные набрали вес и красивую шерсть, их забили, шкурки отдали на выделку. Лиза сама из этих шкурок сшила шапки для продажи. А стоила такая шапка 350-400 руб. На «песцовые деньги» Белозерские купили машину. Так вот у песца, как и у лисы - они близкие родственники - волос на хвосте жесткий, а сам хвост твердый, плохо гнущийся из-за позвоночника. А у нее волос мягкий, больше похож на мех кота или кролика и гнется так, словно в нем и позвонков нет. Лиза зажала во рту ручку, ту, что дал кентавр, и, поглаживая хвост, стала его расчесывать янтарным гребнем. Не успела она сделать и трех движений, как хвост стал удлиняться и становиться тоньше. Она отдернула руки и даже подняла их вместе с крыльями вверх, в движении «сдаюсь» потому что начался буквально калейдоскоп. Такая детская игрушка с разноцветными стеклышками. Хвост не только удлинился, становясь похожим на змею в шерсти. Он заплясал, именно заплясал, одновременно меняя цвета. Перед Лизой в бешеном темпе пронеслись разноцветные фигуры: ромб, зигзаг, бесконечность, узел, π, знак ?, какая-то химическая формула с углеводородным кольцом… И все закончилось, так же внезапно, как и началось. Змея-хвост в рыжей шерсти обвила Елизавету и завязалась узлом на талии, а кончик кокетливо свесился на бок. - Ну и фшто эшто такое? – скорее для того чтобы восстановить дыхание, чем получить ответ на вопрос, проговорила Лиза. Ручка, зажатая в зубах, мешала дикции. Она опустила руки и крылья, вытащила изо рта ручку и подергала за кокетливый кончик своего хвоста. Своего ли? Боль была ее: слишком сильно дернула. Она погладила пояс, приговаривая: - Хвостик-хвостик, веди себя хорошо. Я тебя расчесывать буду. - Она подняла глаза к небу и со вздохом продолжила. – Скоро я и с каждым пальчиком так говорить буду. 89 лет, а ума нет. Но с таким хвостом мне, пожалуй, обещанный тролль-людоед с малиной покажется цветочками. И Елизавета Петровна направилась в сторону приятного запаха. Сначала всё шло просто чудесно. Сосны расступились, сменившись светлым березняком, а подлесок сплошь зарос малинником. Ягоды висели крупные, с фалангу большого пальца, и так одуряюще пахли, что у Лизы рот наполнился слюной. Но чем дальше вилась тропинка, тем гуще становились заросли. Кусты малины постепенно превратились в настоящие малиновые деревья, а их шипы стали напоминать изогнутые ржавые гвоздики. И вот тропинка сузилась настолько, что идти вперед стало невозможно. Лиза попятилась назад, но стена колючая стена не пускала. - Ах ты ж, леший тебя дери! - выругалась Елизавета Петровна, когда очередной побег, словно живое щупальце, хлестнуло её по ноге, едва не порвав подол многострадальной ночнушки. – Как-то все неправильно стало идти… Запах малины стал ужасно густым, приторным, от него закружилась голова. Воздух сгустился, повис горячим маревом, как в бане. Птичьи крылья то и дело цеплялись за колючки, никак не взлететь! И Лизе пришлось пробиваться сквозь эти джунгли с боем. Она выломала сухую березовую дубину и, отмахиваясь ею как заправский ниндзя, рубила агрессивные ветки. Шаг, удар, треск! Еще шаг! Пот заливал глаза, дыхание сбилось на хрип. Вдобавок к густому малиновому мареву подкатила нестерпимая жажда. Горло пересохло так, словно туда насыпали того самого песка из пустыни, а язык прилип к нёбу. - Мало мне взбесившегося хвоста! Где там этот тролль-людоед? Да я сейчас сама ему шею сверну! И хрясь по кустам. И вот, когда сил уже почти не осталось, а импровизированный меч превратился в жалкий огрызок, кусты внезапно расступились. Лиза вывалилась на круглую, залитую солнцем поляну. Никакого тролля. Зато в самом центре - старый колодец-журавль с поднятым вверх клювом. Бревенчатый сруб покосился, густо порос пушистым зеленым мхом и сизыми лишайниками. От него так и веяло древностью и чем-то еще… Ведро, почерневшее от времени, в клюве журавля высоко болталось над землей: никак не достать. Елизавета Петровна бросилась к колодцу, надеясь зачерпнуть воду в ладони. Она забыла про усталость, ранки от шипов, крылья и хвост. Вода! Спасение. Перевалилась грудью через склизкий, пахнущий сыростью край колодца, заглянула в темную глубину и замерла. Там, внизу, не было отражения неба. Не было воды. И ее лица тоже не было. Вместо этого со дна смотрело прошлое. Яркое, как на экране цветного телевизора. Комната. Общага. Семидесятые. Она - молодая, лет тридцать, в халате, с папиросой в зубах. Да, она покуривала, пока Веня не видел. И соседка по блоку, тётя Зина, тихая полуслепая старушка, которая каждое утро ходила в церковь и каждое воскресенье пекла пирожки для всего этажа. Лиза тогда работала над диссертацией и была злая, как чёрт. К тому же она была не дома, а в другом городе и очень скучала по мужу и маленькой дочке. Тётя Зина постучала к ней тогда в одиннадцать ночи: «Лизонька, у тебя соли одолжить? У меня картошка разварилась, а я вижу свет у тебя – значит не спишь. А я тебе пирожков принесла с малиной…». А Лиза в ответ: - Да, не до Вас мне сейчас. Соли не на что купить, а туда же - с пирожками лезет. Кретинизм старческий!» Тётя Зина охнула, попятилась, и больше никогда к ней не приходила. А через месяц умерла. Сердце. А Лиза так и не извинилась. Семьдесят первый год - а она помнила. Помнила каждое слово. Помнила, как хлопнула дверью. Помнила, как наутро стыдно было, но гордость не позволила подойти и извиниться. Отражение в колодце не упрекало. Оно просто смотрело. Глазами тёти Зины. И губы беззвучно шевелились: «Ну что же ты, Лизок? А я тебе пирожок хотела дать. С малиной». Картинка из прошлого пошла рябью, и Лиза поняла: воды она не получит, пока не напьется собственного стыда. Колодец питался этим. Он ждал, когда она заплачет, начнет оправдываться или убежит, так и не утолив жажду. - Ну уж нет, - прохрипела Елизавета Петровна. - Не на ту напали. Она потерла грудь, пытаясь унять колотящееся сердце. «А что, если я такая и есть? - подумала она. - Вся моя жизнь - это маска. Добрая бабушка, заботливая мать, отзывчивая соседка. А внутри - та самая молодая стерва, которая послала полуслепую старуху в ночи». Она сжала край колодца так, что побелели костяшки. Хвост на поясе обмяк, крылья опустились. - Надо его засыпать, - сказала она вслух. - Засыпать к чёртовой матери. Не будет колодца - не будет и… этого. Она оглянулась в поисках камня, земли, чего угодно. Но на поляне, кроме травы, колодца и ее самой, ничего не было. А еще её сокровища - булавка на груди, гребешок и ручка, зажатые в кулаке… «Испытание совести, говоришь?» – Елизавета Петровна Белозерская прищурилась… -Третье, - всплыл в памяти хрипловатый голос дриады Лесуньи. - Если выскочит кровопийца... возьми свою диковинную ручку со свинцовым стержнем и нарисуй на земле черту. Через свинец эта тварь ни за что не переступит. А разве прошлое, сосущее душу - не кровопийца? Разве стыд - не зверь, что грызет изнутри? Лиза сняла с ручки деревянный колпачок, оперлась о сруб. - Я обидела тетю Зину! - громко, на всю поляну сказала она, глядя прямо в темную глубину. – Обидела без повода, как бы между прочим и не извинилась, хотя знала, что поступила плохо! Молодая была, дура. И учёная, и умная, а дура. Я виновата. Но я прожила долгую, честную жизнь. Я любила, я помогала, я работала до седьмого пота. Прости меня, тетя Зина. Прости, ради Бога. Она сжала ручку и с силой, надавливая так, что металл заскрипел, прочертила жирную серую линию прямо по кромке замшелого сруба. Отделила себя от колодца. Закрыла границу. - Всё. Сюда ходу нет. Это моё прошлое, и оно остается в прошлом! Как только круг замкнулся, свинец вдруг тускло вспыхнул. Изображение коммуналки на дне дрогнуло, свернулось, как сгоревшая бумага, и исчезло. Из глубины раздался тяжелый вздох, а затем - спасительный, чистый звук журчащей воды. Журавль с ведром качнулся, опустился и снова поднял клюв в небо. Студеная, кристально чистая вода заплескалась в ведре, переливаясь через нарисованную свинцом черту и смывая ее остатки. Лиза, не веря своему счастью, наклонила ведро, зачерпнула ладонями и напилась. Вода была сладкой. И пахла она не сыростью и тиной, а пирожками с малиной. Теми самыми, которые пекла тётя Зина. - Спасибо, - сказала Лиза в колодец. - И ты меня прости, колодец. Не буду я тебя засыпать. Ну вот, и с колодцем договорилась. Молодая женщина засмеялась старческим дребезжащим смехом, потом вытерла губы, улыбнулась и огляделась. Поляна, колодец, лес вокруг - всё осталось прежним. Но она сама изменилась. Что то внутри неё встало на место, словно затянулась старая рана. Она отряхнула ночнушку, поправила хвост (который снова стал послушным и мягким, хотя и остался повязанным узлом на талии), расправила крылья и шагнула дальше по тропе. И только один раз оглянулась. Колодец стоял на месте, замшелый и покосившийся, но теперь из него не тянуло холодом и ведро стало новым, как будто только сделанным. И повеяло свежестью родниковой воды и лесным ароматом малины. «Пережила, - подумала Лиза. - Стыд - он как каша гречневая: если не мешать, пригорит. А если помешать - сыт будешь».

Глава 4 Престидижитатор

День у Лизы получился долгий. У большинства и за всю жизнь столько событий не случится: кетавр из Средней Азии, дриада-Лесунья, колодец, хвост, крылья, молодость…

Она никогда не читала фэнтези, не любила фантастические фильмы, не играла в компьютерные игры, да и компьютера-то у нее не было. Сотовый телефон – кнопочный или домашний проводной – лучше слышно. После инсульта слух стал подводить Елизавету Петровну, даже слуховые аппараты не помогали, т.к. дело было «в мозгах», а не в ушах. Мысли путались, набегали друг на друга, толкались, играли в догонялки.

Саша и Наташа маленькие, их возят на санках в садик. В 1947 декретный у женщины был всего 3 дня, можно было прибавить к нему небольшой отпуск и все: шагом марш малыш в ясли. Только взрослой она узнала настоящее значение слова «ясли» - «Я с Лениным».

Тогда из садика малышей забирали она и Костя. Везут, значит, они завернутые комочки и несут баночки с едой, что малыши не доели в яслях. Ее отдавали, что добру пропадать. Годы послевоенные, в семье семеро: двое взрослых пятеро малых. Но не просто несут, а иногда открывают капроновую крышку и стараются отхлебнуть из баночки жидкой каши или супа. Иногда и ссорились со старшим братом: он больше отхлебывал. А каша и суп были такие вкусные!

Ну, вот к чему это все здесь: Саша-Наташа, суп-каша… Кончится когда-нибудь это лес!

И он кончился, вернее нормальный лес кончился. Вроде бы стоят деревья по бокам тропинки, вроде и сосны, но какие-то неправильные. Стволы изогнуты под невероятными углами, ветки растут, какая вверх, какая вниз, а иная и вовсе закручивается буквой латинского алфавита.

-Не лес, а чертовщина! – в сердцах произнесла Белозерская. Присмотрелась пристальнее к странному сосняку и удивилась еще больше: уже не только иголки, но и листья клена и желуди дуба растут вместе на одном дереве. А вон та том висит сапог, а на другом лапоть, на третьем – детский сандалик.

«Не листочки на нём, не цветочки на нём, а чулки да башмаки, словно яблоки!». – Услужливо подсказала память слова из детской сказки. Лиза посмотрела на свои голые ноги и решила обуться. Чулков на деревьях, к сожалению не росло. Но, почему-то обувь была вся разная, ни одной готовой пары. Хорошо еще, «плоды» имелись на правую и левую ногу, а то совсем беда.

Лиза представила, что это такая загадка – кроссворд: найди пару и с энтузиазмом приступила к решению ребуса. Подошла к этому со всей тщательностью: сначала выбрала фасон, потом цвет, а потом стала подбирать право-лево. Результат получился вполне приличный: на правую ногу удобно пришлась синяя туфелька-балетка на невысоком каблучке, а на левом – такого же цвета и формы сандалик. Можно сказать, та же балетка, только с пряжкой для застежки. Идти стало гораздо приятнее. Ха, в обуви-то!

А еще один кожаный большоймокасин со шнурками приспособила в виде рюкзака на плечо. Надоело постоянно таскать ручку и гребешок в руках. В эту импровизированную сумку кроме сокровищ от кетавра она припасла и пару сапог и пару легких шлепок. Вдруг дождь пойдет и на всякий случай. «Запас карман не тянет», - как говориться в старой поговорке

Модница приобувалась и прибарахлялась и не переставала идти вперед. Обуви на ветках становилось все больше и больше. Вот уже и листьев совсем не осталось, а экземпляры стали попадаться от гигантских, до совсем малюсеньких – кукольных башмачков. Радовало только то, что тропинка стала шире и ровнее, словно по ней не только ходили, но и ездили. Точно ездили! Вот следы от колес…

-Люди-люди-люди-человеки-цивилизация! – Забормотала молодая женщина. Да, она молодая женщина, баба Лиза и Елизавета Петровна уже с ума бы сошли оптом. Только юность или детство может выдержать ВОТ ЭТО!

И вышла к дому из красного кирпича под соломенной крышей. Такие часто изображают в туристических буклетах. Уютный, с большими арочными окнами, в два этажа и темной дверью. К дому от самой кромки обувного леса вела вымощенная гладким камне дорога. За стеклами горел огонь. Лиза и не заметила, как наступил вечер. Он, словно крыло огромной совы, накрыл и чудной лес и полянку и домик этот и ее.

Хвост нервно сам собой дернулся, словно ребенок потянул за руку к домику. Она подчинилась и постучала в высокую дверь, сначала рукой, а потом увидела кнопку электрического звонка и позвонила.

Дверь открылась сразу же, словно ее ждали. На пороге дома стоял очень тощий мужчина в полосатом домашнем костюме, совершенно лысый, с густыми седыми бровями и изумрудными большими юношескими глазами под пушистыми девичьими ресницами. Можно сказать, что на, далеко не молодом, лице были только глаза.

«Кто бы говорил о возрасте, - подумала Лиза и прикинула. – Лет пятьдесят ему не больше».

-Здравствуйте, - вежливо поздоровался он, - проходите. И галантно вытянул руку, приглашая ее войти.

-Здравствуйте

Лиза переступила порог, и дверь за её спиной бесшумно закрылась. Мужчина, словно не замечая её странного вида - ночнушки, крыльев, хвоста и разномастной обуви, - учтиво поклонился:

- Добро пожаловать, Елизавета Петровна. Меня зовут Леон. Я хранитель этого дома и… скажем так, небольшого порядка в округе.

- Вы знаете моё имя? - удивилась Лиза.

- Конечно. Здесь знают всех, кто проходит через эти места. Проходите в гостиную, там тепло и уютно.

- Но откуда вы знаете, как меня зовут? - насторожилась Лиза.

- А вы на потолок посмотрите.

Она подняла голову. Там, на побеленной известкой поверхности, было выведено огромными печатными буквами:

«ЕЛИЗАВЕТА ПЕТРОВНА БЕЛОЗЕРСКАЯ, 89 ЛЕТ (БИОЛОГИЧЕСКИ 24), КРЫЛЬЯ - СЕРЕБРИСТЫЕ, ХВОСТ - РЫЖИЙ, ЛЮБИТ ГРЕЧНЕВУЮ КАШУ, НЕНАВИДИТ ВРАНЬЁ В НОВОСТЯХ».

Он провёл её через просторный холл с паркетным полом, отполированным до зеркального блеска. Вдоль стен стояли шкафы с книгами, на полках - фарфоровые статуэтки, старинные часы, шкатулки с инкрустацией. В воздухе витал аромат корицы и ванили, словно где‑то пекли печенье.

Лиза невольно поправила хвост, который снова начал проявлять характер - то обвивал лодыжку, то дёргался, будто хотел что‑то показать.

- Присаживайтесь, - Эгмонт указал на мягкое кресло у камина. - Чаю? Или, может, какао? С зефиром?

- Чаю, пожалуйста, - Лиза осторожно опустилась в кресло. Крылья за спиной слегка шелохнулись, и она поспешила их сложить. - И… спасибо.

Эгмонт кивнул, подошёл к небольшому столику, на котором стоял серебряный чайник, и начал разливать чай. Движения его были плавными, почти ритуальными.

- Вижу, вы уже успели познакомиться с некоторыми особенностями этих мест, - он протянул Лизе чашку с изящным узором. - Крылья, хвост, колодец, который требует извинений… Всё это не просто так.

- Да уж, - Лиза сделала глоток. Чай оказался удивительно вкусным, с нотками мяты и мёда. - А что дальше? Куда мне идти?

- О, это зависит от вас. Но сначала… - Леон вдруг замолчал и посмотрел очень пристально. - Простите, а где ваша булавка? Та, что дал кентавр.

Лиза опустила взгляд. Булавка, которую она приколола к ночнушке как брошку, действительно пропала. Вместо неё на ткани остался лишь маленький прокол.

- Как странно, - она нахмурилась. - Она же была здесь…

- Позвольте, я помогу, - Леон отошел от стола и окинул комнату внимательным взглядом. - А, вот она.

На каминной полке, среди фарфоровых фигурок, блеснуло серебро. Лиза подошла и взяла булавку. Но… это была не совсем та булавка. Острый кончик теперь оказался не золотым, а изумрудным, а на головке появился крошечный узор, напоминающий завиток дыма.

- Это не моя, - Лиза подняла глаза на Леона. - Ваша, ваша, - улыбнулся он. - Просто немного изменилась. Здесь всё меняется, когда попадает в мой дом

Лиза повертела булавку в руках. Та казалась такой же реальной, но явно другой. - Именно. И, кстати, посмотрите на вашу обувь.

Лиза опустила глаза. Туфелька на правой ноге теперь была не синей, а бордовой, а сандалик на левой - стал золотистым и с бантиком. Мокасин‑рюкзак, висевший на плече, приобрёл узор в виде виноградных листьев.

- Ох, - она вздохнула. - И что теперь? - Ничего страшного. Просто примите это как часть пути.

-Вы фокусник – престидижитатор?

-Присти-, кто?

-Престидижитатор - такой фокусник, который работает за счет ловкости рук?

-Можно сказать и так. – Леон почесал лысину и смешно наморщил нос. – Надо будет запомнит: престидижитатор.

Женщина, внезапно почувствовала сильную усталость, у нее буквально слипались глаза. И хозяин это заметил.

-Ваша комната на втором этаже. Первая дверь налево. Там есть все необходимое для женщины, в том числе и одежда. А то Ваша совсем износилась. – Он корректно указал на дырки. После этого насыщенного дня ночнушка скорее отсутствовала, чем наличествовала.

-Но у меня нечем заплатить, - растерянно проговорила Лиза, советский реализм прошлого никак не мог примириться с сюрреализмом настоящего.

-Завтра, все завтра, - легонько подтолкнул мужчина с изумрудными глазами крылатую женщину к лестнице.

– Спокойной ночи. Услышала она закрывая дверь комнаты

Комната очень напоминала обычный гостиничный номер по классу «все включено». И душем! О, как же ей не хватало благ цивилизации. Лиза помылась, оделась в чистую пижаму, предусмотрительно предоставленную фирмой. Приколола на пижаму свою булавку, почему-то такое действие казалось ей очень важным.

Потянулась руками и крыльями, плюхнулась на кровать и уже проваливаясь в сон подумала:

«А крылья и хвост не мешают…»

Спала она крепко. Без снов. Только один раз сквозь дрёму почудилось: кто-то ходит по комнате, шаркает и что-то шепчет.

Утро началось с настойчивого чириканья воробья. Птаха села на подоконник и как будильник через равные промежутки времени твердила:

-Чик-чирик! Чик-чирик! Чик-чирик! Чик-чирик! Чик-чирик! Чик-чирик!

А в доме витал запах горячих блинчиков. Лиза снова воспользовалась УДОБСТВАМИ, пока можно, значит- нужно. Оделась: нижняя одежда, темно-бардовые почти черные классические брюки, удобные ботинки на низком каблуке. Белая шелковая рубашка в стиле Людовика 14, тонкий нашейный платок в тон брюкам и темно-зеленая ветровка со множеством карманов. Лиза расчесала каштановые волосы со стрижкой каре своим янтарным гребнем, слегка пригладила мягкую шерсть на хвосте, приколола булавку под воротник рубашки и глядя в зеркало проговорила:

-А хороша –то я, чудо как хороша! – Не отличалась она скромностью никогда. И сбежала вниз, прихватив мокасин-рюкзак.

Леон улыбнулся ей со вчерашней галантностью, даже руку подал, провел к накрытому на двоих столу.

- Как спалось? - вежливо поинтересовался он.

- Отлично! У вас тут прекрасный сервис. Ночная укладка хвоста - просто писк моды, - подмигнула ему Елизавета Петровна.

Кофе, блинчики, молоко, масло, яйцо, вазочки с вареньем, медом, ватрушки: все пахло, просто, умопомрачительно. Сегодня хозяин был одет в джинсы и клетчатую рубашку- ковбойку.

-Прошу, угощайтесь.- Мужчина занял место напротив, налил себе кофе, намазал булочку.- Спрашивайте, но задавайте правильные вопросы.

Елизавета Петровна задумалась.

-Я не знаю здешнего этикета, поэтому заранее прошу извинить меня, если скажу или спрошу что-то грубое, невежливое или бестактное. – начала она.

Он кивнул.

-Почему.- Лиза подняла свой хвост над столом и шевельнулась, демонстрирую крылья.- У меня это есть, а у Вас нет?

-Хороший вопрос.- он постучал по лысине.- Здесь все такие.

-???

- У кого-то есть хвост, у другого крылья, у третьих и то и другое, а может и ни того и ни этого.

- Кто решает, как будет выглядеть человек?

-Никто. Люди такими рождаются.

-Младенец сразу имеетхвост или крылья? – Лиза поставила на стол пустую чашку, отодвинула тарелку, где раньше лежали блинчики и вытерла руки салфеткой. Она приготовилась внимательно слушать

-Нет, немного не так. - Леон отодвинулся от стола. - Вы поели, пойдемте на террасу. Там будет удобнее.

Они прошли через гостиную в противоположную от входа сторону и вышли через невысокую стеклянную дверь. Терраса выходила на берег моря.

Потрясенная женщина замерла. Вчера никакого моря не было. Но сегодня вот оно, изумрудное, как глаза хозяина, с кричащими чайками и белыми барашками на волнах. «Но меня разбудил воробей.» - Пришла неуместная мысль.

Хозяин молча наблюдал за ее реакцией.

- Вот видите.- сказал он, когда они удобно устроились в мягких креслах.

-Вижу - море. Но вчера его точно не было. – Елизавета Петровна начинала злиться.

-Здесь все так.

-Как?

-Нестабильно.- Проговорил он медленно, словно вспоминая слово.- И люди тоже.

Она посмотрела на свой хвост и потрогала крылья

- То есть я могу проснуться без хвоста и крыльев?

-Да.

Лиза задумчиво помахала кончиком хвоста. Привыкла она к нему, жалко расставаться будут, да и летать очень понравилось.

-А как не изменяться? – Она- Как остаться стабильной?

-Умная. Уже не старая, но умная. – Леон улыбнулся снова постучав по лысой голове. Стукнул двумя руками по коленкам и стал. Прошелся туда сюда по террасе и остановился напротив Лизы.

-Где Ваша булавка?

Лиза отвернула уголок рубашки и показала на спрятанное сокровище.

-Правильно. Никогда не снимай ее надолго. Она – твоя стабильность.

-Во как!- Лиза вжалась в кресло, опуская воротник.

Мужчина сел обратно в кресло, сложил на коленях руки домиком и глядя на горизонт, где море целовалось с небом начал говорить.

- Все дети рождаются одинаковыми: две руки, две ноги, одна голова, на голове волосики. Но они сразу же начинают меняться внешне. Вы помните те фотографии, у меня в гостиной? Онкинул на нее короткий взгляд,удостоверился, что Лиза утвердительно кивнула и снова уставился вдаль. – Вы же заметили, что силуэты размыты. Это и есть нестабильность: на фото такое видно хорошо. Какой-то фотоэффект, но в обычной жизни не так. Каждый человек материален и не расплывается, кроме младенцев. До 6-ти месяцев малыши меняются очень хаотично.

Лиза с удивлением подняла брови и прервала собеседника

- У них вырастает хвост и крылья?

- Почти так, - Леон постукал по голове.- Но намного разнообразнее: клюв, перья, птичьи ноги, зубы волка, чешуя ящерицы, глаза лягушки, хобот слона… В общем часть любого живого существа. Как правило, трансформация происходит во время сна.

-Химеры.- выдохнула Лиза

-Да,- мужчина перевел на нее изумрудный взгляд.- Здесь все химеры.

-А потом? – она подалась вперед почти коснувшись мужчины

-Потом, когда родители поймают приемлемый облик, младенцу на одежду-пеленку прикалывают булавку и все дальше он стабилен. Обычно оставляют либо хвост, либо крылья, ну или все вместе. Любой экспрессионизм во внешности довольно неудобен в быту. – он хихикнул и откинулся на спинку кресла.

Лиза последовала его примеру и задумчиво спросила:

-Это значит, до 6-ти месяцев убаюкиваешь кошку, а просыпается мышка?

- Нет, младенец никогда не теряет полностью внешнюю схожесть с человеком.- Леон постучал пальцами по подлокотникам. – Но может заснуть с обычным носом, а проснуться с клювом пеликана. Или вчера была лапа кошки, а сегодня клешня рака и т.д. Здесь все очень нестабильно. Просто к 6-ти месяцам все крайности пройдены и родители с помощью булавки начинают контролировать процесс, то прикрепляя, то снимая ее для получения нужных –приличных- удобных вариантов.

-Это как? Как можно контролировать то, что меняется случайным образом?

- Это просто.- Он хитро прищурился.- Вот Вы вчера принимали душ, переодевались, и сегодня снова душ и переодевание?

-Да,- она не поняла, к чему такие вопросы

- А крылья и хвост Вамне мешали?

-Не-е-е-т. Но их не было! - Лиза только сейчас поняла, что ни крыльев, ни хвоста у нее тогда не было, а когда спала, то были.

-Вот это и есть химеры.- Леон закинул ногу за ногу и пригубил вино.

- И этого не было! – Женщина невежливо ткнула пальцев в бокал.

- Нет! Химеры…

Елизавета Петровна представила мамочек у которых с малышами творится «химеризм» и захохотала.

Леон удивленно уставился на нее, вино стало зеленым. От этого она еще больше развеселилась.

-Знаете, - начла она после приступа почти истерического смеха.- Был в моей жизни такой случай. Нашу дочь в садик отводил мой муж-Вениамин, а забирала я. Мне надо было раньше быть на работе, но и приходила я тоже раньше. Ладно, не об этом. Но у моей дочери, нет… Извините я путано рассказываю: в моем мире, в прошлом, дети и все очень стабильны и никогда не меняют своей формы. Так вот муж повел дочь в детский сад. А там стали проверять на вши, и у дочери, впрочем у половины группы нашли этих козявок. Вши заразны и всех таких детей отправили домой. Вене надо на работу, дочь в садик не принимают, до меня ехать далеко. И он решил проблему кардинально: зашел в первую парикмахерскую и побрил нашего ребенка на лысо. Я вечером прихожу забирать ее и ко мне бежит лысая малышка в очках, а у нашей не было очков. Как оказалось в этот день в садики проверяли зрение и ей выписали очки и сразу же одели. Так вот своего ребенка я не узнала и минут пять искала в группе. А здесь такое каждый день!

Леон развел руками спросил:

-Что такое садик, группа, очки и на лысо?

Вот тут у Лизы началась истерика. Она невежливо тыкала в голову Леона и пыталась выговорить:

- Вы-Вы-Вы. Лы-Лы- На лысо!

Леон терпеливо ждал, пока Лиза отсмеется. Его изумрудные глаза искрились смехом, хотя лицо оставалось серьёзным. Когда Елизавета Петровна наконец отдышалась и вытерла выступившие слёзы, он мягко произнёс:

- Вижу, параллели между мирами иногда бывают очень забавными. Но давайте вернёмся к сути. Булавка - ваш якорь. Пока она при вас, вы сохраняете тот облик, который приобрели после «закрепления».

Лиза задумчиво потрогала булавку, всё ещё слегка улыбаясь:

- То есть если я её сниму…

- …то можете проснуться завтра с рыбьим хвостом или птичьими крыльями, - закончил Леон. - Или вообще без них. Здесь всё меняется, пока не зафиксируешь.

- А если потерять? - настороженно спросила Лиза.

Леон на мгновение задумался:

- Тогда начнётся дрейф. Вы начнёте меняться чаще, хаотичнее. Возможно, будете просыпаться в разных обликах, пока не найдёте новый якорь или не вернётесь к исходной точке.

Лиза похолодела. Мысль о том, что её новое молодое тело, крылья и хвост могут исчезнуть или превратиться во что‑то иное, пугала. Она крепче прижала руку к булавке.

- И как же не потерять её?

- Будьте бдительны, - улыбнулся Леон. - Здесь многое играет с сознанием. Духи, сущности, даже сам воздух - всё может подшутить над Вами. Сделать нестабильным.

Я вот, например, живу тут один по причине своей супер стабильности. Но вокруг меня все очень хаотично

-Это как?

-Вы прошли по лесу – он слегка дернул плечами.- Это результат моей нестабильности.

От этого Лиза прыснула ещё громче, но всё же взяла себя в руки. Смех смехом, а рассиживаться тут вечно она не собиралась. День близился к середине, солнце припекало, а дриада Лесунья обещала ей ещё каких-то рогатых зайцев впереди.

- Ладно, шутки в сторону, - Елизавета Петровна поправила воротник, под которым пряталась серебряная булавка. - Мне пора. Спасибо за гостеприимство, за одежду и за то, что просветили старуху насчёт местной… генетики.

Она потянулась к своему импровизированному мокасину-рюкзаку, чтобы проверить имущество. Всё ли на месте? Привычка старой закалки: выходя из дома, проверь ключи, кошелёк и паспорт. Здесь паспорта не было, зато были дары кентавра.

Булавка - на груди. Янтарный гребешок - нащупала, на месте. Свинцовая ручка…

Лиза пошарила на дне мокасина. Руки не было.

Вместо неё пальцы наткнулись на что-то деревянное, пузатое и гладкое. Она вытащила предмет на свет и онемела.

В руке лежала деревянная ложка, расписанная под хохлому. Только вместо клубничек и листиков на ней были нарисованы чьи-то хитрые, подмигивающие глаза, а узорные завитки складывались в зубастые улыбочки.

- Это ваши фокусы? - селгка сдвинула брови Елизавета Петровна, - Где моя ручка?!

Леон лишь развёл руками, едва сдерживая улыбку:

- Клянусь, я тут ни при чём. Но, кажется, у дома сегодня игривое настроение.

«Игривое у него! А мне рогатого кровопийцу чем отгонять? Вдруг снова коко1-нибыдь колодец нарисуется Ложкой по нему бить?!» - Лиза вскочила и решительным шагом направилась обратно в гостиную. Если в её лаборатории пропадала хоть одна колба, виновный обычно сам приползал с повинной.

Она окинула комнату орлиным взором. Камин, диван, полки… Ага!

Из-под тяжелого бархатного кресла торчал знакомый деревянный колпачок.

- Попался, ворюга! - Лиза сделала резкий выпад, как в молодости на грядках за сорняком, и схватила… воздух.

Ручка дёрнулась и с тихим хихиканьем уехала под шкаф.

Лиза присела на корточки (колени даже не скрипнули - о, благословенная молодость!) и заглянула в щель. Оттуда на неё смотрели два круглых светящихся глаза. Существо было размером с кошку, состояло, казалось, из пыльных комков, солнечных зайчиков и обрывков старых газет. В крошечных лапках оно крепко держало её драгоценную свинцовую ручку.

- А ну отдай! - скомандовала Белозерская самым строгим голосом, которым обычно отчитывала нерадивых лаборантов и студентов и уже мягче.- Не надо баловаться.

Существо радостно пискнуло, выскочило из-под шкафа и, размахивая ручкой как саблей, помчалось по паркету.

Тут в Елизавете Петровне проснулся азарт. «Погоня- погоня- погоня в горячей крови!- пропела она

- Ах ты моль переросток! Куда?!

Существо прыгнуло на стол. Лиза, забыв про все приличия, оттолкнулась от пола и, инстинктивно взмахнув крыльями, совершила бреющий полёт над диваном. Она приземлилась прямо перед носом похитителя.

Зверёк резко затормозил, когтями скользя по паркету, развернулся и рванул к камину. Лиза за ним. Хвост служил отличным балансиром - она закладывала такие виражи вокруг антикварной мебели, что позавидовал бы любой гонщик.

- Стой, хулиган!

Она загнала его в угол у книжного стеллажа. Существо прижалось к стене, крепко обняло ручку и вдруг… перевернулось на спину, выставив лапки вверх, и подкинуло ручку в воздух. А потом поймало. И снова подкинуло.

Оно смотрело на Лизу с восторженным ожиданием.

Елизавета Петровна замерла, тяжело дыша. Гнев как рукой сняло.

- Так ты не воруешь… - дошло до неё. - Ты играешь!

Она вспомнила, как её маленькая правнучка так же таскала её очки, не чтобы спрятать, а чтобы баба Лиза за ней побегала. Дух дома (или кто он там) просто скучал.

Хозяин дома предусмотрительно наблюдал за всем этим кавардаком из дверного проема и постукивал по лысой голове.

Лиза рассмеялась. Настоящим, звонким молодым смехом.

Она вытащила из кармана зубастую хохломскую ложку и покрутила её в руках.

- Меняемся? - крикнула она и бросила ложку в другой конец комнаты.

Пыльный дух радостно взвизгнул, бросил ручку на ковёр и пулей метнулся за новой игрушкой. Схватив ложку в прыжке, он послал Лизе воздушный поцелуй и растворился прямо в стене.

Лиза подняла свинцовую ручку, бережно сдула с неё пылинку и убрала обратно в мокасин.

На пороге гостиной стоял Леон и аплодировал.

- Браво, Елизавета Петровна! Вы только что приручили местного Домового. Обычно он не отдаёт вещи неделями.

- С детьми и животными, Леон, главное - понять их мотивацию, - наставительно произнесла Лиза, поправляя растрепавшееся каре.

Кровь кипела, по жилам разливалась восхитительная, пьянящая энергия. Пробежка за Домовым сработала лучше любой утренней зарядки. Никакой одышки, никакой тяжести в груди! Елизавета Петровна Белозерская, восьмидесяти девяти лет от роду, чувствовала себя всемогущей. Страх перед неизвестностью исчез окончательно. Если в этом мире даже монстры под диваном хотят просто поиграть, а кругом одни химеры, то чего ей бояться? Какого-то рогатого зайца? Да она и ему уши надерёт, если потребуется!

- Ну что ж, пора в путь, - Лиза лихо закинула мокасин-рюкзак на плечо. Её крылья за спиной бодро встрепенулись, а лисий хвост торчал трубой, как у кота, почуявшего сметану. - Спасибо, Леон. У вас чудесный, стабильный дом. И благодаря Вам хоть что-то начало проясняться.

И уже без задора грустно спросила:

-Мне пора идти?

Леон улыбнулся:

- Отлично. Значит, вы начинаете осваиваться. А это - первый шаг к пониманию этого мира. Я помогу собраться

Лиза улыбнулась в ответ. Впервые за всё время странствий она почувствовала, что, возможно, всё будет хорошо.

- Что ж, - сказала она, - тогда расскажите мне, что дальше. Куда мне идти, чтобы вернуться домой? Или хотя бы понять, зачем я здесь?

- Дальше - к реке, - прошептал он, когда сборы закончились. - За рекой - город. В городе - рынок. На рынке - люди. Не все, правда, настоящие. Но с ними можно поговорить. И ещё… - он замялся. - Берегись торговца кожаными поясами. Он нечестный. Он… перекладывает товар, пока покупатель отвлёкся.

- О, - усмехнулась Лиза. - Так он Ваш родственник?

- Что Вы,- Леон даже губы поджал. - Он просто жулик. А я - престидижитатор. Есть разница.

Она вышла за дверь, вдохнула полной грудью свежий лесной воздух (море на террасе к тому времени уже сменилось цветущим яблоневым садом) и, насвистывая мотивчик старой песенки: «Взвейтесь кострами…»

Глава 5 Кофточка

Идти было одно удовольствие! Одежда удобная, не стесняет движений, мокасин-рюкзак с пожитками уютно устроился через плечо. А местами, где дорога шла под уклон или просто от избытка чувств, Лиза даже подлетывала. Оттолкнется ногами, взмахнет серебристыми крыльями - и планирует метров десять, пока гравитация мягко не вернет ее на землю. Класс! В восемьдесят девять лет ощущать такую легкость в теле - это ли не настоящее чудо?

Очень скоро она добралась до обещанного города. Он по законам постройки населенных пунктов лежал в долине.

«Ну, да.- подумала Лиза вспоминая классическое образование.- Город должен быть или около крепости или в долине»

Городок оказался невелик - тысяч на десять, не больше. На окраинах, куда ни глянь, темнели руины: то ли старые крепости, то ли заводы, то ли просто дома, которым надоело стоять, и они прилегли отдохнуть. Сам город был спроектирован на удивление компактно: Лиза прикинула. Из любой точки, даже из самой дальней, до центра можно было дойти пешком минут за двадцать. Она определяла расстояние точно по опыту прогулок по родному району, когда шагами измеряла путь от дома до поликлиники.

Никакой стражи у на входе, никаких таможен и шлагбаумов, в общем, никто Лизу не остановил. Иди себе, разглядывай окрестности.

А разглядывать было что. Архитектура представляла собой дикую, но симпатичную мешанину: рядом с добротными новыми домами из светлого камня ютились старенькие, покосившиеся хибары. Здания повыше всего этажа в три, с балкончиками, сменялись совсем низкими приземистыми постройками. Ухоженные сады с яркими цветами соседствовали с какими-то непонятными свалками. Дороги тоже чередовались: то ровная каменная брусчатка, то обычная утоптанная грунтовка.

Транспорт оказался под стать архитектуре. По улицам неспешно цокали копытами обычные лошади, мулы и даже здоровенные быки, тянущие телеги. Но среди них шныряли и машины, рассчитанные всего на двух-четырех седоков. Лиза долго смотрела вслед одной такой легковушке и вдруг поняла: память услужливо подсказала, что эти агрегаты до одури напоминают фрукты!

Вот прокатилось пузатое красно-желтое «яблоко» с фарами-глазками, за ним протарахтел вытянутый желтый «банан», а у обочины был припаркован круглый оранжевый «апельсин» со стеклами и дверями. Почему именно фрукты? Наверное, виноваты в такой гастрономической ассоциации были их яркие , позитивные цвета и форма, как будто специально создана для безопасности: никаких острых углов, всё плавно и обтекаемо. Похоже, что их не на заводе штамповали, а вырезали из сочного плода и ставили на ход. Лиза долго провожала одно такое лимонно-жёлтое, круглобокое средство передвижения и только головой покачала.

Дорога, в конце - концов, вывела ее на площадь, которая была одновременно и центром, и базаром, и, судя по солидным зданиям вдалеке, местом обитания администрации.

Лиза сразу начала высматривать обещанного Леоном торговца-жулика и почти сразу его нашла. Это был шедевр местной генетики: вылитый Элвис Пресли, но на явный китайский манер! Узкий прищур хитрых глаз идеально сочетался с невообразимым начесом-коком на голове, залитым чем-то блестящим. Роскошные бакенбарды обрамляли широкие азиатские скулы, а одет торговец был в расшитую блестками рубашку с глубоким вырезом. А еще имел хвост павлина, специально развернутый в виде большого опахала над прилавком.

Он невероятно ловко, прямо-таки артистично, крутил в руках кожаные ремни, завлекая покупателей, и Лиза сразу поняла, как именно он подменяет товар - руки мелькали со скоростью света. Плюс маленькие попугайские крылышки Элвиса Пресли - китайца музыкально стрекотали в такт движения рукам. Целое представление получалось.И покупатели толпились около его прилавка, толи за покупками, то ли за зрелищем.

Базар как символ торговли неотделим от денег. Следуя мысли Карла Маркса, основоположника марксизма‑ленинизма, прежде чем вступать в товарно-денежные отношения, следовало выяснить вид универсального товара. Однако Лиза оказалась в ситуации их полного отсутствия: она не обратилась с соответствующим вопросом к Леону, который, в свою очередь, не проявил инициативы или просто забыл. В атмосфере его дома, полной химер, деньги казались чем‑то далёким и нереальным.

И деньги у местных химер имелись, и весьма необычные. Никаких бумажек или монет. Покупатели расплачивались четками, собранными из кубиков какого-то темного, отполированного камня. На каждой грани кубика были выбиты мелкие надписи или руны. Расчет происходил просто фантастически: продавец и покупатель подносили свои четки друг к другу, не касаясь. Пару секунд ничего не происходило, а затем некоторые из бусинок с надписями начинали мягко светиться изнутри синим или золотистым светом. Свет моргнул, погас - и всё, расчет произведен! Прямо как банковской картой по терминалу в супермаркете.

Побродив по рынку, Елизавета Петровна почувствовала, как от запахов жареного мяса, свежей выпечки и пряностей у нее предательски заурчало в животе. Хорошо, но в этом вопросе Леон оказался предусмотрительным. Он положил ей в мокасин-рюкзак хлеба, яблок, немного вяленого мяса и фляжку с водой. Не будь этого пайка, Лиза, наверное, не выдержала бы и ограбила кого-нибудь за корочку хлеба - аппетит в молодом теле был зверский!

Она нашла свободную лавочку в тени какого-то местного платана, села, расправила крылья, чтобы не мешали, и с достоинством перекусила. Яблоко хрустело на зубах, вода была холодной, мясо - нежным. Жизнь налаживалась.

Удобная лавочка способствовала созерцательному настроению. Лиза сидела на краю городской площади, разделенной надвое рекой, а точнее - широким каналом. Самым настоящим каналы, как на картинках из журнала «Вокруг света», который она выписывала в семидeсятые годы. И вот тут Лиза, дожив до восьмидесяти девяти лет и ни разу не бывавшая за границей, застыла в изумлении.

Перед ней раскинулся самый настоящий Амстердам - такой, каким она видела его на глянцевых открытках, или ТВ передачах. Высокие, узкие домики, как игрушечные, стояли плотно прижавшись друг к другу плечами-стенами. Их фасады из темного и красного кирпича отражались в воде, а огромные окна, совершенно не занавешенные шторами, блестели на солнце. Дома казались живыми, каждый со своим "выражением лица", украшенные коваными балкончиками, с которых свисали гирлянды ярких, пышных цветов.

Набережная вымощена идеальной брусчаткой, вдоль которой стояли чугунные фонари. Все это выглядело настолько сказочно, настолько нереально красиво и опрятно, что у Елизаветы Петровны даже дыхание перехватило. В ее родном городе набережная - это всегда суровый бетон, серые парапеты и вечный запах сырости, а здесь настоящая декорация к волшебному фильму! Хотелось просто стоять и любоваться каждой деталью, каждым резным наличником и расписной дверью.

Но поражало не только зрение. Лиза вдруг поняла, что вообще не чувствует запаха реки. В ее стране от любой городской воды, пусть даже самой чистой, всегда тянуло тиной, мокрыми камнями, а порой и канализацией. А здесь - ни-че-го. Более того, как только она ступила на набережную, даже густые, вкусные ароматы с базара куда-то бесследно испарились, их отрезало невидимой стеной. Воздух был стерильно свежим.

Удивляло и другое: мост через канал был всего один. Лиза, как человек практичный, мысленно возмутилась: ну что за глупость? Центр города, гигантский базар на одной стороне, и всего одна переправа!

Причем со стороны Лизы шумел бесконечный рынок, а вот за рекой начиналось нечто величественное. Там базарных лотков было совсем немного, зато возвышались монументальные здания. Это была настоящая площадь Синьории во Флоренции - Лиза узнала ее по альбомам репродукций, которые они так любили листать с покойным мужем.

Вот он, старый дворец с зубчатыми стенами, похожий на неприступную крепость. Над входом - герб с геральдическими лилиями. Рядом - открытая галерея со статуями: каменные мускулистые мужчины, женщины с мечами, лошади, какие-то кентавры (вот уж ирония судьбы!). А в центре площади, под открытым небом, стоял, похоже, Давид.

«Тут есть или Микела́нджело Буонарро́ти? – мысленно спросила себя женщина.- Или это тоже химера»

Мраморный юноша смотрел на неё с высоты постамента, и она почему-то почувствовала себя маленькой и неловкой в своей ветровке и брюках.

Сначала Лиза подумала: а зачем мост, если можно просто перелететь? Лиза даже крылья расправила, примеряясь. Но тут же заметила странную вещь. Вокруг сновало множество людей с самыми разными крыльями - стрекозиными, орлиными, как у летучих мышей, - но никто из них не пересекал реку по воздуху. Все послушно шли к единственному мосту и спокойно, неторопливо, с достоинством переходили по нему. Никто не взлетал. Никто не пытался сократить путь.

Женщина подошла к краю набережной, заглянула вниз и содрогнулась. Под мостом текла не вода. Вернее, не совсем вода. Это была густая, шевелящаяся масса из длинных зеленых водорослей, которые переплетались, пульсировали и извивались, похожая на тысячи живых змей. Казалось, эта вода-трава отчаянно хочет выбраться из канала, тянется влажными щупальцами вверх, но гладкие отвесные стенки камня не пускают ее наружу. Зрелище было жутковатое и завораживающее одновременно. Лиза склонилась ниже, вглядываясь в неясные очертания. Неужели одно щупальце действительно протянулось к ней?.. По спине пробежал холодок - она поспешно отступила назад. О купании не могло быть и речи.

Если есть река и один мост значит, должен быть контроль. И действительно, хотя вход в сам город никто не охранял, на берегу у моста стояли пропускные пункты. Две обычные стеклянные будки той и этой стороне, совсем как турникеты в метро И перед каждой из них, прямо у входа на мост, по огромному, мрачному мужчине. Косая сажень в плечах, с лицом, вырезанным из старого корабельного бруса. Они не разговаривали. Не задавали вопросов. Они просто стояли, опершись на весло, и смотрел на текущую к мосту людскую реку.

Но каждый, кто хотел перейти на другую сторону, подходил к одному из них. Тогда мужчина прислонял весло к будке, поднимал с небольшого столика тяжелую металлическую чашу и протягивал путнику. Это выглядело торжественно и пугающе, точь-в-точь как обряд причастия в церкви: прихожанин подходит, священник подает потир, человек покорно и с трепетом отпивает глоток. И всё - отхлебнул, поставил чашу, иди дальше через мост.

Лиза смотрела на это и чувствовала, как внутри закипает профессиональное негодование. Пить из одной чаши со всеми подряд?! Да это же настоящая бактериологическая катастрофа! Это не просто негигиенично, здесь начинается прямой путь к эпидемии. Одна чаша на всех! А если у кого-то герпес? А если туберкулёз? А если этот с заячьими ушами, который только что пил, не мыл руки и бог знает, чем болеет? А вон тот тип с чешуёй - вдруг у него какая-нибудь лепра? Нет. Нет и нет. Как бывший руководитель химической лаборатории, Лиза была категорически против таких антисанитарных условий; от одной мысли о чужих микробах у нее по спине пробежал неприятный холодок брезгливости.

Но она стояла в стороне, наблюдая, как люди - и не очень люди - один за другим подходили к контролеру с веслом, брали чашу, пили. При дальнейшем наблюдении оказалось, что желающие перейти не просто пили. Прежде чем сделать глоток, каждый наклонялся над чашей и что-то тихо шептал туда. Молитву? Пароль? Тайное заклинание? Отвар внутри чаши при этом странно пенился.

Оставаться на этой стороне смысла не было. Рынок она посмотрела, денег нет. А вот на той стороне - администрация, власть. Там наверняка можно узнать насчет работы. Ну не в продавщицы же наниматься человеку с ученой степенью и опытом руководства целой лабораторией? Елизавета Петровна всегда твердо знала: кто ближе к власти, у того и хлеб мягче, и возможностей больше. И нечего тут хмыкать на конформизм! Она прожила жизнь в СССР, вы там не жили, а другого опыта выживания у нее не было. Государственная машина - она везде машина, а хочешь сладко спать и вкусно есть к ней нужно уметь пристраиваться или, хотя бы понять.

Нужно было выяснить правила игры. Лиза огляделась и решила спросить у пожилой женщины неподалеку. Старушка старушку видит издалека, даже если одна из них сейчас выглядит на двадцать четыре. Женщина торговала крупными ягодами из лукошек. Невысокая, очень опрятная, она была одета в удобный современный спортивный костюм, поверх которого повязан ослепительно белый, накрахмаленный фартук. Из-под легкой косынки выбилась прядь еще не до конца поседевших русых волос. Лицо у нее было удивительно добрым и улыбчивым, хотя и немного вытянутым, "лошадиным", как говорят в народе. Глубокие лучики морщин у глаз и складочки у рта выдавали человека, который любит и умеет искренне смеяться.

- Здравствуйте, - Лиза деликатно остановилась сбоку от лотка, чтобы не загораживать товар от потенциальных покупателей.

- Добрый день! - Лиза не ошиблась: при обращении к ней продавщица буквально расцвела в улыбке. И это была не заискивающая гримаса торговки, а настоящая, искренняя и теплая радость, словно Лиза была ее давней любимой подругой, которую тут только и ждали.

- Я не местная. Мне нужно на другую сторону, - Лиза кивнула в сторону моста. - Но как перейти, я не знаю. Зачем они пьют из этой чаши?

- Ой, милая, да ты не переживай! - продавщица всплеснула руками, и ее вытянутое лицо стало еще добрее. - Это же забудь-трава. Та самая, что под мостом в канале бушует. Мост-то у нас не простой, он плату берет. Но не деньгами, нет! Платить нужно тяжелыми прошлыми воспоминаниями. Подходишь к Немому с веслом, он тебе чашу дает. Скажешь над чашей, что тебе хочется забыть, - и забудешь навсегда. Но забирает она только тяжелое, то, что на душе камнем висит и вниз тянет. Отвар в чаше растворяет эту боль.

Продавщица хихикнула, поправляя косынку:

- Кто-то, конечно, рад бы забыть свои грехи, а кто-то ни за что расставаться с прошлым не хочет, даже с больным. Всякое бывает! Вон, на прошлой неделе сосед мой, пекарь, пошел на ту сторону. Воспоминание заранее не подготовил, растерялся у чаши, брякнул первое, что в голову пришло - и забыл, куда заначку от жены спрятал! Ох и ругалась она потом, на всю площадь кричала. У каждого, милая, свои тяжелые воспоминания. Ты главное - выбери то, от чего сердцу освободиться хочется, шепни травке, отпей - и ступай себе с богом!

Лиза нахмурилась.

- Так я должна что-то рассказать этому мужику? Произнести вслух?

- Не-а, - старушка подмигнула. - Ты просто думай. Пока чашу держишь. Самое тяжёлое вспомни - оно само в отвар уйдёт. А ты его забудешь. И всё. Перейдёшь на ту сторону лёгкая, как пёрышко. Только...

- Что?

- Только не торопись. Тяжёлое - оно на то и тяжёлое, что его жалко. Иной раз забудешь, а потом мучаешься: что же это я такое помнила, от чего так болело? А не вспомнишь. Пустота. Так что думай, милая. Не каждому такое надо.

Лиза помолчала, переваривая услышанное. Потом спросила:

- А если я не хочу ничего забывать?

- Тогда ступай в обход, - женщина махнула рукой куда-то в сторону руин. - Километров двадцать вверх по течению, там брод. Но там опасно. Твари болотные, трясины. Да и зачем? - она снова улыбнулась. - У каждого есть что забыть. У каждого.

- А если я забуду что-то важное? - не унималась Лиза. - Что-то, что меня научило?

- Значит, не такое уж оно и важное, - старушка пожала плечами. - Тяжёлое - оно тянет. А учит оно или нет - другой вопрос. Иной раз от тяжести только боль, а пользы никакой. Ну, ты подумай. Я тебе не указ.

Лиза поблагодарила добрую женщину, купила горсть клубники, точнее поменяла на один из своих яблок. Та обрадовалась и добавила ещё пригоршню и пошла к мосту.

Молчаливый перевозчик, заметив её приближение, поднял весло и с глухим стуком опустил его на каменные плиты. Потом, не говоря ни слова, протянул Лизе чашу.

Чаша была тёплой. Пахло от неё горькими травами, мёдом и чем-то ещё - чем-то знакомым, но забытым. Лиза взяла её обеими руками, края чаши были шершавыми, истертыми тысячами пальцев.

Она закрыла глаза. И воспоминание пришло само - не позванное, не выбранное, независимо от ее воли.Оно просто всплыло из глубины, как та шевелящаяся трава из канала.

Оказывается оно всегда сидело где-то глубоко внутри, как заноза.

Всю свою молодость она жила в постоянном, изматывающем напряжении.. Всегда старалась угодить - мужу, начальству, свекрови, соседям. Всегда боялась ошибиться. Всегда чувствовала себя недостаточно хорошей: не такой матерью, не такой женой, не такой учёным. Думала - это нормально, я просто ответственная. Пока не случилась одна нелепая, житейская ситуация.

Она тогда уже работала завлабом, дочке было двенадцать. Девочка носила только белое - кофточки, футболки, джинсы. Белое, белое, белое. Лиза, уставшая после работы, загрузила стирку. Белые вещи. И почему-то вместе с новыми тёмно-синими модными джинсами Виниамина. Она помнила тот момент, когда открыла машинку: кофточка, любимая, белоснежная, вся в разводах - синих, серых, чёрных. Кошмар.

Весь день она ходила сама не своя, прокручивала в голове, как будет извиняться. «Доченька, прости меня, глупую маму, я не специально. Я куплю новую. Я найду деньги. Я...» Она уже приготовилась к скандалу, к слезам, к обиде - всему, чем обычно встречают дети родительские промахи.

Вечером дочка зашла в ванную, где сохло бельё. Через минуту выскочила в коридор - и неожиданно, без всякого предупреждения, крепко обняла Лизу. Обняла так, как не обнимала уже давно, с детства. И сказала: «Мам, это круто! Ты представляешь, ни у кого в классе нет такой кофты! Она теперь дизайнерская! Эксклюзив! Я самая модная!»

Лиза стояла, опешив. У неё в голове буквально что-то щёлкнуло. Переключилось. Всю жизнь она панически боялась оступиться, совершить ошибку, испортить, сломать. Думала, что малейший промах - это крах. Что её перестанут любить. Уволят. Осудят. А оказалось - ошибка может обернуться объятиями и радостью. Может стать подарком. Может сделать что-то новое, неожиданное, прекрасное.

Это был переломный момент. Не какой-то большой драматический кризис. Не сеанс у психотерапевта. Не книга по саморазвитию. Просто кофта в разводах. И объятия двенадцатилетней девочки, которая сказала: «Мама, ты лучшая».

Лиза открыла глаза. Чаша в её руках чуть заметно вибрировала. В отваре, тёмном и горьковатом, отражалось её лицо - молодое, двадцатичетырёхлетнее, с карими глазами и чуть припухлыми губами. Она смотрела на своё отражение и понимала: это воспоминание - не тяжёлое. Оно было тяжёлым когда-то, в тот самый день, когда она стояла перед стиральной машинкой и думала, что жизнь кончена. Но потом оно превратилось во что-то другое. В урок. В освобождение. В то самое щёлканье, после которого она перестала бояться ошибок.

«Если я его забуду, - подумала Лиза, - я забуду, как перестать бояться. Я снова стану той, кто трясётся над каждой мелочью. Я не хочу этого забывать. Это не тяжесть. Это крылья».

Она поднесла чашу к губам. Вдохнула горько-медовый запах. Посмотрела в глаза молчаливому перевозчику - тот смотрел на неё без всякого выражения, как смотрит старый лес на путника: ни добра, ни зла, просто констатация факта.

И сделала выбор.

Глава 6 Милочка

Нет, пить для того чтобы потерять память или часть воспоминаний Елизавета Петровна Белозерская не будет. И без всяких напитков память в 89 лет уже подводит, а соглашаться на склероз самостоятельно – это без нее.

Лиза поставила чашу на стол. Охранник с веслом никак не отреагировал на ее действия. А вот из будочки выскочил маленький старичок с растрепанной седой шевелюрой и заячьими ушами. Про таких говорят «метр с кепкой». Большие очки занимали большую половину его лица, а все остальное как бы тонуло за толстенными линзами. В довершении ко всему пожилой мужчина носил мятый костюм тройку темно фиолетового цвета и летние шлепки на босу ногу. Завершал картину львиный хвост.

Женщина сразу поняла, что именно львиный, потому что хвост, как в фильмах хлестал старичка по бокам.

Уши и очки – торопливо подбежал к Лизе, часто приговаривая немного растягивая слова

-Здравствуйте-здра-а-а-а-вствуйте. На ту сторону же-а-а-а-а-ете? Позвольте-позвольте я Вас пра-а-а-а-жу.

«Да он заикается» - сообразила Лиза.

Старичок, несмотря на свой нелепый вид и рост «метр с кепкой», вцепился в локоть Елизаветы Петровны с поистине железной хваткой. Это было проделано весьма галантно, с лёгким старомодным полупоклоном, но маленькая рука легла на её предплечье так твёрдо, словно попала в клещи. Не успела Лиза и рта раскрыть для возмущения, как ушастый провожатый деловито потащил её прямо мимо Немого охранника. Тот так и стоял истуканом.

Они бодрым шагом ступили на мост и почти сразу оказались на безупречной брусчатке площади перед администрацией

- Уж я-то зна-а-а-аю, как вам помо-о-о-очь, дорогая моя, - непрерывно тарахтел старичок, семеня рядом в своих летних шлёпанцах и задавая такой быстрый темп, что Лизе с её длинными ногами приходилось чуть-ли не бежаать. - Вы пра-а-а-авильно сделали, что отвар не тро-о-о-онули. Здесь нужны те, кто по-о-о-омнит законы и себя! Я вас сейчас прямо к главному секретарю-ю-ю-ю...

- Постойте, уважаемый, а вы, собственно... - попыталась вставить слово Лиза.

- ...без всякой о-о-о-очереди проведу! - вещал он, совершенно игнорируя её попытку заговорить. Львиный хвост с пушистой кисточкой так и хлестал его по фиолетовым брюкам в такт шагам, отгоняя невидимых мух.

Они как раз поравнялись с грандиозной мраморной статуей в центре площади. Это действительно был Давид - огромный, совершенный в своих пропорциях юноша, застывший с пращой на плече. Белоснежный камень ослепительно сиял в лучах солнца. Елизавета Петровна, притормозив на секунду, снизу вверх окинула взглядом этот шедевр Ренессанса. У неё, женщины с 89-летним жизненным опытом, вид абсолютно голого мраморного мужчины смущения не вызывал, скорее - практическое сочувствие. «Красиво, конечно, ничего не скажешь, анатомия идеальная, - привычно включился её внутренний критик. - Но стоять вот так, на семи ветрах, да с голым задом… И голуби, поди, всю макушку уже загадили. Хоть бы фиговый листок прилепили ради приличия». Однако, присмотревшись, она всё же заметила местную специфику: у классического идеального Давида вместо обычных человеческих ушей из копны мраморных кудрей торчали изящные, вырезанные с потрясающей детализацией витые рога лесной антилопы.

- ...а то прихо-о-о-одят тут всякие, память теряют, кто такие - не зна-а-а-ают, - продолжал заливаться соловьём провожатый, уверенно увлекая её дальше от рогатого шедевра Микеланджело к зубчатым стенам дворца. - А я им говорю: спра-а-а-авку дайте! А как дать спра-а-а-авку, если человек забыл, как его зову-у-у-ут? Вы-то, слава богу, с умо-о-о-ом женщина! У вас и крылья такие соли-и-и-идные, серебристые!

- Да послушайте же! - Лиза почти крикнула, пытаясь высвободить локоть. - Куда мы идём? И какая справка?!- и выпалила насущное.- Мне работа нужна, а не бумажки!

Но ушастый старичок сквозь свои толстенные линзы смотрел только вперёд и был абсолютно глух к любым вопросам извне. Он жил в своём собственном ритме, таща бывшую заведующую химлабораторией прямо к массивным дубовым дверям административного здания:

- Бланки у нас си-и-и-иние, печати кра-а-а-асные! Заполним в трёх экземпля-а-а-арах, пошлину спи-и-и-ишем... Здравствуйте, охра-а-а-ана, мы по сро-о-о-очному делу!- мимоходом бросил он охраннику около дверей точной копией того, что мосту с веслом.

«Клонируют они их тут что ли», – пронеслось в голове у Лизы.

Они просочились в дверь, и Лиза на мгновение ослепла. Первый зал дворца сиял так, словно всё его убранство было выточено из одного гигантского куска старого золота и слоновой кости. Высоченные, под самый потолок, пилястры из розового мрамора уходили ввысь, теряясь в зеркальных сводах, расписанных аллегорическими сценами Труда и Изобилия. Там, на плафоне, мускулистые пролетарии в античных хитонах перекидывались шестернями и снопами пшеницы, а у их ног толпились довольные химеры с рогами и крыльями.

Люстра - чудовищных размеров хрустальная гроздь, - свисала на толстенном позолоченном тросе, и каждая её подвеска отбрасывала на стены маленькую радугу. Вдоль стен, строгими шеренгами, стояли портреты бывших градоначальников в тяжелых рамах. Лиза, пробегая мимо, успела отметить, что все они - люди суровые, с волевыми подбородками и наградами на лацканах, - непременно имели какой-нибудь звериный аксессуар: то лисий хвост, торчащий из-под генеральской шинели, то совиные глаза, то оленьи рога, аккуратно продетые в форменную фуражку. Соцреализм, помноженный на здешнюю генетику, выглядел монументально и немного жутковато. «Прямо наш райком партии, - подумала Лиза, семеня за ушастым старичком, - только приодеть их чуть получше».

Они мчались анфиладой малых гостиных, где стены были затянуты шелком цвета увядшей гортензии, а мебель из карельской березы гнулась в причудливых, почти барочных изломах. В этих комнатах пахло пылью и старой бумагой, на столах под стеклянными колпаками лежали непонятные приборы со множеством лампочек и тускло мерцающих шкал. «Чертежи, - мелькнуло у Лизы, - какие-то чертежи местной бюрократии».

Ушастый старичок тащил её вперед с неумолимой целеустремленностью локомотива. Их торопливые шаги гулко отдавались от наборного паркета, натертого до состояния глади замерзшего озера. На стенах, между строгими пилястрами, висели гигантские гобелены, изображающие мускулистых химер за каким-то грандиозным созидательным трудом. Мелькали залы, распахивались и захлопывались высокие двустворчатые двери, а

Лиза лишь успевала перехватывать свой мокасин-рюкзак, и старалась не зацепить крыльями проходящих мимо суровых служащих с портфелями.

Наконец, помпезный мрамор и золото лепнины резко оборвались.

За очередным поворотом коридор сузился, паркет сменился казённым линолеумом цвета топленого молока, а росписи на стенах - просто гладкой, безжалостно белой краской. Дворцовая пышность кончилась, началась контора. Они остановились.

Разговорчивый провожатый, наконец, выпустил локоть Лизы,

перевёл дух и с видом артиста, закончившего трудное выступление, широким жестом распахнул дверь с табличкой, на которой мелким, но разборчивым шрифтом было выведено: «СЕКРЕТАРЬ»

Обстановка за дверью разительно контрастировала с пышностью только что пройденных парадных залов.Комната больше всего напоминала кабинет строгого врача или классическую больничную регистратуру: всё здесь дышало стерильной чистотой и педантичным порядком.

Стены выкрашены в приглушённые, успокаивающие пастельные тона: бледно-мятный и пепельно-серый. Вдоль стен тянулись бесконечные ряды металлических стеллажей, плотно заставленные ровными шеренгами картонных папок. Никакого золота, никакого мрамора - сплошная функциональность, словно в идеальной регистратуре образцовой поликлиники из несбыточной мечты Минздрава.

И посреди этого холодного, выхолощенного пространства, за столом из белого пластика, сидела секретарь. Совсем юная девушка, лет пятнадцати-шестнадцати, с лицом куклы Барби - голубые, широко распахнутые глаза, розовые, чуть припухшие губы, аккуратный носик. Пшеничные волосы, без единой выбившейся пряди, стянуты в гладкий, блестящий пучок на затылке. Минимум косметики, только лёгкая пудра и прозрачный блеск на губах.

На ней был строгий тёмно-синий костюм - жакет с острыми плечами и юбка-карандаш чуть ниже колена, из ткани с еле заметной, тончайшей светлой полоской. Когда она встала из-за стола, чтобы поприветствовать вошедших (это было сделано машинально, идеально выверенным движением), Лиза заметила безупречно белую блузку с маленьким бантом-фиксой у ворота. На ногтях - короткий, ухоженный маникюр, покрытый нейтральным бежевым лаком. И только кошачьи уши - мягкие, пепельного цвета, настороженно повёрнутые в сторону Лизы, - выдавали в этой идеальной офисной работнице химеру. Уши слегка шевелились, ловя звуки, а в прищуренных глазах мелькнуло что-то живое, не канцелярское.

- Вот-вот-во-о-о-от, Милочка! - с ходу затарахтел старичок, не отходя от Лизы и опершись обеими руками на край столешницы. - Девушка только-только прибы-ы-ы-ыла. Память при ней, крылья, как видите, на ме-е-е-есте. Нужно оформить по фо-о-о-орме номер семь, выдать талон на прожива-а-а-ание и...

Секретарь чуть склонила голову набок. Одно её пушистое кошачье ушко дернулось, улавливая звук, но лицо Барби осталось абсолютно бесстрастным.

- Добрый день, Аркадий свет-Эдуардович, - голос у девочки оказался на удивление глубоким, с лёгким бархатистым мурлыканьем, совершенно не вяжущимся с её юным личиком. - Благодарю вас за сопровождение посетительницы. Дальше я сама.

Лиза мысленно поаплодировала. Эта пигалица в два счёта осадила неугомонного деда именно так, как это делали лучшие секретарши в институте, где работала Елизавета Петровна: вежливо, холодно и не оставляя ни малейшего пространства для дискуссии.

Аркадий Эдуардович как-то сразу сдулся, его львиный хвост обиженно повис, и он, пробормотав «ну-ну, я же как лу-у-у-учше», попятился к выходу из приёмной, шаркая своими летними шлёпанцами.

Когда за старичком закрылась дверь, Лиза выпрямила спину, машинально поправила шейный платок и расправила плечи, позволив серебристым крыльям за спиной лечь ровно и симметрично. Опыт бывалого завлаба требовал немедленно взять инициативу в свои руки.

- Елизавета Петровна Белозерская, - представилась она, включив свой фирменный «руководящий» тон, от которого в своё время нерадивые аспиранты втягивали головы в плечи.

- Меня зовут Софья Андреевна или Софья, если хотите, - секретарь чуть прищурила кошачьи глаза, пробегаясь оценивающим взглядом по фигуре Лизы. - Мы с вами почти ровестницы. Голос у секретаря немного задребезжал, как у старухи.

-Вижу, вы уже познакомились с Леоном. Леон ловок, но честен. Ваши предметы - булавка-стабилизатор, янтарный гребешок, помнящий море, и свинцовая ручка, чертящая границы, - не случайны. Химеры вроде нас с вами держатся за такие вещи, чтобы не раствориться в хаосе. Кентавр дал вам ключ к форме, а вы сами выбрали - помнить всё, даже стыд у колодца.

Софья опустилась на краешек стола , как профессор на кафедре

- Ваша серебряная булавка - отличный якорь, берегите её, - и указала на воротник гостьи. - А вот янтарный гребень в вашем рюкзаке явно из запасов морских дев, и он-то способен менять структуру. Вы, наверное, уже заметили, как преобразился ваш лисий хвост? Лиза машинально погладила мягкую шерсть на талии, признавая правоту секретарши.

"Оказывается, каждый предмет здесь имел свою скрытую, почти химическую формулу магии."- пронеслось в голове Лизы

- Свинцовую ручку тоже далеко не прячьте, ведь свинец отпугивает агрессивных духов прошлого, - старческий нотки перешли в успокаивающее мурлыканье. - Мы тут все химеры, собранные из чужих страхов, желаний и воспоминаний. Те, кто выпил отвар забудь-травы на мосту, теряют часть себя, чтобы стать банальными местными обывателями.

-Но вы сохранили свою память, а значит, ваш путь другой. Ваш выбор ничего не забывать меняет, если не всё, то многое. А это, поверьте, очень сложное и редкое решение.

Софья сдвинула бумаги и встала со стола.

- Пока вы здесь не освоились и раз уж не захотели ничего забывать, вам нужно посмотреть одну вещь, - её голос вдруг приобрел протокольную сухость. - Но туда вам нужно зайти одной. - Если то, что вы там увидите... в общем, остров может исчезнуть. А сейчас все здесь живут именно на острове. Этот мир существует лишь потому, что другой человек, не желавший ничего забывать, так захотел. Это - память того человека.

- Почему я? - нахмурилась Лиза, чувствуя, как внутри снова просыпается въедливый завлаб.

- Тот, кто ничего не хотел забыть, прожил правильную жизнь, пока это всё. Проходите, - неожиданно затараторила как печатная машинка секретарь скороговоркой, распахивая неприметную серую дверь позади своего стола. - Если ничего не трогать - всё останется как есть. Если добавить что-то - нить, пуговицу, монету, один из ваших предметов или клок своих волос - остров немного изменится. Если разбить - будет новый мир... Наверно...

Лиза шагнула в полумрак, и дверь за её спиной бесшумно растворилась в стене.

Посреди абсолютно пустой, круглой комнаты лежал циклопический валун. Его поверхность была густо покрыта светящимся во тьме серебристым лишайником, глубокими царапинами и выбитыми древними рунами.

На его плоской, как стол, вершине покоилось гнездо. Оно было жутким, хаотичным и завораживающим одновременно: свитое из сухих веток, красных нитей, обрывков старой ткани и длинных прядей волос, оно едва заметно шевелилось, пульсируя, словно дышало.

В самом центре этой живой копны лежало нечто круглое. Это походило на гигантское, размером с баскетбольный мяч, яйцо Фаберже. Оно переливалось безупречной золотой эмалью, инкрустированное рубинами и сапфирами, холодное, идеальное и совершенно чужеродное в этом диком гнезде. Рядом не было никого - ни стражи, ни духов.

Лиза инстинктивно поняла, осознала: это бьющееся средоточие мира. Это - сердце острова.

Она подошла ближе. Выбор. Опять выбор. Оставить всё как есть? Идеальное яйцо в живом гнезде - символ той самой «правильной жизни», которую предложил другой.

Оставить всё нетронутым означало сохранить этот красивый, но застывший мир, где люди пьют зелье забвения из страха перед болью, где химеры заперты в своих формах, а река кишит жуткими щупальцами памяти. Никакого развития. Только вечное сохранение чужого прошлого.

Но Елизавета Петровна Белозерская была старым человеком и бывшим химиком. А химия - это наука о реакциях, о преобразовании веществ.

Она вспомнила испорченную белую кофточку дочки, которая стала шедевром только благодаря ошибке.

И снова воспоминания накатили волной: огороды на подоконнике, куда они с мужем сажали лук в коробки из-под яиц; авоськи, выдерживающие до семидесяти килограммов; чугунные сковородки, на которых жарили самую вкусную картошку, и хрусталь из бабушкиного серванта, что доставали лишь по праздникам. Всё это, казалось бы, устаревшее, несовременное, могло вернуться, обрести новую жизнь, реальностью – не потому, что было мёртвым, а потому, что хранило тепло рук и память. «Идеальное яйцо Фаберже – это тот самый хрусталь, что пылится в серванте, – поняла она. – Красивый, но бесполезный, пока его не достанут, не наполнят живым вином и не поставят на стол, под свет лампы, где он заиграет всеми гранями».

А следом накатил жуткий голод, буквально выедающие ее внутренности ГОЛОД...

Средняя Азия с басмачами, конформизм СССР, стыд мелких подлостей, вранье по ТВ… И это тоже память

Глава 7 -Ж-и-и-и-и-ть!

С голодом Лиза знакома с ранних лет и он давно ее не пугал. К боли привыкла. В 89 лет боль, следуя утверждению Фаины Раневкой, говорит о том, что человек жив. Но здесь было какое-то безумие

Крылья, взбесившись, сами рванули вверх, швырнув Лизу под самый потолок круглой залы - так мать инстинктивно выбрасывает вперёд руки, заслоняя дитя от удара, но здесь не было ни дитяти, ни удара, была только бездонная, выворачивающая наизнанку пустота внутри, где ещё минуту назад урчал сытый желудок, а сейчас голод и БОЛЬ разрывали тело на части.

Она закувыркалась в воздухе, беспомощно молотя крыльями и хвостом, словно выброшенная на берег рыба, потерявшая не только воду, но и само право на дыхание. А потом гравитация, старая, надёжная, как советские госстандарты, взяла своё. И Елизавета Петровна Белозерская рухнула прямо на золотое яйцо в центре живого, шевелящегося гнезда.

Удар вышел мягким - яйцо не треснуло, а, напротив, тепло и влажно прогнулось под её телом, словно гигантская грелка, и на секунду ей показалось, что она снова в своей брежневке, прижавшись животом к горячей батарее после долгой прогулки по зимнему городу.

Голод отступил, но не ушёл - он превратился во что-то другое, в глухое, тягучее понимание, что это яйцо, этот хрустальный сервант чужой идеальной жизни, сейчас треснет под тяжестью её ошибок, её памяти, её отчаянного желания жить дальше - пусть больно, пусть страшно, но по-настоящему.

-Ж-и-и-и-и-ть! - закричала она как погибающий летчик из фильма "В бой идут одни старики".

В нос ударил резкий, до тошноты знакомый химический смрад - агрессивная смесь нашатыря, спирта и той специфической больничной хлорки, которую она, как бывший завлаб, узнала бы из тысячи закрытыми глазами. Лиза открыла глаза и тут же зажмурилась от слепящего, режущего белого света. А потом снова пришла боль. Не та привычная старческая ломота в пояснице или нытье коленей на перемену погоды и не ГОЛОД-БОЛЬ (именно так с большой буквы)

Это было так, словно кто-то взял самую тяжеленную чугунную сковородку, на которой картошка всегда получалась с идеальной хрустящей корочкой, - раскалил её докрасна и поставил Елизавете Петровне прямо на грудь. И мало того, что поставил: сверху на эту сковородку взгромоздился здоровый, грузный мужик в кирзовых сапогах и начал методично, безжалостно давить, втаптывая ребра в позвоночник.

Левую руку вдруг отняло, она повисла чужой, мертвой плетью. Точь-в-точь как тогда, в голодные восьмидесятые, когда она пёрла с рынка набитую под завязку сетку-авоську с тремя килограммами картошки и синюшной суповой курицей, и жесткие капроновые нити впились в ладонь до полного онемения плеча. В нижнюю челюсть отдало тупой, ноющей пульсацией, это воспалились все давно удаленные зубы.

Воздуха катастрофически не хватало. Она пыталась вдохнуть, но легкие слиплись и отказывались работать - будто она снова очутилась в запертой, непроветриваемой лаборантской, где студент-практикант по дурости разлил концентрированную кислоту.

- Елизавета Петровна! Бабушка, мы здесь, не уходи! Дышим-дышим-дышим-дышем! - Голос пробивался сквозь густую, звенящую ватную толщу. Лиза попыталась сказать, что она никакая не бабушка, что ей двадцать четыре, у неё серебристые крылья и послушный рыжий хвост, но из горла вырвался лишь сиплый, жалкий стон.

Никаких крыльев не было. Спина лежала на жесткой, холодной поверхности, и её безжалостно трясло на каждой кочке.

«Каталка. Машина "Скорой помощи"», - равнодушно и чётко констатировал её аналитический ум, пока остатки сознания цеплялись за реальность. - А мигалка-то воет так, как сирена на учебной тревоге по гражданской обороне» - совершенно не к стати пришло на ум сравнение

Над ней раскачивались лица. Расплывчатые, дергающиеся пятна в темно-синей униформе. Совсем юные, неопытные лица. Один такой «ребенок» с испариной на лбу деловито и грубо рвал на ней ворот любимой хлопковой ночнушки. Той самой, в веселенький цветочек, с кружавчиками.

«Осторожнее, ирод, пуговицы с мясом оторвешь, кто пришивать будет?» - хотела возмутиться Елизавета Петровна, но тут на лицо опустилось что-то холодное, жестко пахнущее резиной и медицинским пластиком. Кислородная маска.

Прохладный, сухой газ с шипением ударил в ноздри и горло. Стало на какую-то крупицу легче, но раскаленная сковородка на груди никуда не делась - мужик в кирзачах продолжал давить, перекрывая ток крови.

В правую руку, ту, что ещё сохраняла чувствительность, больно, почти зло впилась игла.

- Вену, вену держи! Капай гепарин! Нитраты пошли! - кричал кто-то сбоку срывающимся от напряжения голосом.

- Давление падает! Восемьдесят на сорок!

Машину резко вильнуло, взвизгнули тормоза. Раздался мерзкий, высокий писк кардиомонитора - звук, который Елизавета Петровна знала лишь по бразильским сериалам. Запошленный кинематографом звук вдруг стал самой страшной вещью на свете. Писк сорвался, захлебнулся и перешел в сплошную, режущую уши монотонную линию. Сковородка на груди провалилась куда-то вглубь, окончательно раздавливая само сердце.

Темнота - та самая, густая, шевелящаяся щупальцами забудь-трава из амстердамского канала - рванулась к ней со всех сторон, обещая покой и абсолютное забвение. Нужно было только сделать один глоток из чаши.

- Фибрилляция! Тормози машину! Готовь дефибриллятор! - заорал над самым ухом голос.

Лиза почувствовала, как с груди окончательно сдернули ткань рубашки. Кожу ожег ледяной, липкий гель.

- Заряд двести! Всем отойти! Разряд!

Её старческое тело выгнулось дугой, подброшенное невидимой, чудовищной силой. На долю секунды Елизавета Петровна снова ощутила тот самый полет.

Ощутила щелчок раскрывающихся перьев за спиной - и она взмывает над соснами, над полянкой, над всем этим миром. Только теперь это была не легкость сказочного леса, а яростный электрический шторм, грубо выдирающий её из уютного небытия обратно в мир, где всё болит, скрипит и требует усилий.

Она тяжело, как мешок с песком, рухнула обратно на каталку. Линия на мониторе дернулась. Пискнул один раз. Потом второй.

- Есть ритм! Пошел, пошел родимый! - хрипло выдохнул над ней молодой врач. Лиза услышала, как он тяжело, с присвистом втянул воздух.

- Гони в реанимацию, быстрее, мы её довезём!

Лиза с трудом приоткрыла глаза. Лицо парня-фельдшера, склонившегося над ней, прояснилось. У него не было ни кошачьих ушей, ни львиного хвоста. Просто уставший, смертельно бледный, потный мальчишка с кругами под глазами, который только что буквально вытащил её с того света.

Она перевела взгляд ниже. На груди, там, где только что бушевал электрический огонь, к остаткам порванной ночнушки сиротливо, но крепко цеплялась маленькая серебряная булавка.

«Я не выпила отвар. Я ничего не забыла. Но я упала на яйцо Фаберже?», - подумала Елизавета Петровна Белозерская.

Мужик-то со сковородкой слез с её груди, но оставил после себя тупую, изматывающую тяжесть. Под маской её губы дрогнули в слабой, но упрямой улыбке. Вой сирены разрезал ночной город, прокладывая путь к больнице, а она дышала.

Пусть с трудом, пусть через резину и пластик, но дышала.

-Ж-и-и-и-и-ть!

Её время уходить ещё не пришло.

Опутанная проводами и прозрачными трубками капельниц, Елизавета Петровна неподвижно лежала на высокой жёсткой реанимационной кровати - хрупкая фигура среди холодного блеска медицинской техники, - а в голове билась одна мысль: ей ужасно хотелось есть. Мерно и успокаивающе стрекотали мониторы, вырисовывая на черных экранах зеленые зигзаги ее спасенной жизни. Пахло озоном, медикаментами и той спасительной стерильностью, которая бывает только на грани между этим светом и тем. «Господи, - подумала больная, - чуть не умерла, а голодная словно молодая»

Дверь палаты тихонько скрипнула, и внутрь, пугливо озираясь, проскользнула Людочка. Располневшая после пятидесяти лет, с мягкими складками у подбородка, она все равно казалась Лизе той самой маленькой девочкой с огромными, испуганными глазами газели и трогательной мушкой-родинкой над верхней губой.

«Надо же, пустили, - вяло, сквозь тяжелую медикаментозную дрему удивилась Елизавета Петровна, моргнув из-под кислородной маски. - В реанимацию-то. Обычно же грудью стоят, не положено, мол, строгий режим».

Люда бросилась к кровати. Ее пухлые руки тряслись, она осторожно, боясь причинить боль, коснулась пальцев матери, торчащих из-под тонкого одеяла.

- Мама… мама… мамочка! - запричитала она сдавленным шепотом, глотая слезы. - Господи, как же ты меня напугала!

Лиза попыталась пожать ее руку, но сил хватило лишь на слабое шевеление указательным пальцем. Люда поймала этот жест и заплакала еще горше, гладя морщинистую кожу матери.

- Я же звонила тебе, звонила! - сбивчиво шептала дочь, шмыгая носом. - Утром раз набрала - трубку не берешь. В обед звоню - тишина. У меня прямо сердце оборвалось. Все бросила, с работы отпросилась, прибежала, ключом своим открываю… А ты…

Людочка всхлипнула так громко, что монитор недовольно пискнул, уловив скачок пульса пациентки.

- А ты лежишь около кровати… Прямо на перевернутом стуле! Лицо белое, губы синие, не двигаешься! Мамочка! Я думала, всё… Руки трясутся, телефон из пальцев выпадает, по экрану попасть не могу. Хорошо хоть скорая приехала мигом, больница-то у нас рядом, в двух кварталах. Мама, как же так…

Елизавета Петровна слушала этот сбивчивый, полный отчаяния и безграничной любви лепет, и ей вдруг стало так спокойно. Голос дочери, смешиваясь с мерным стрекотом спасающей жизнь аппаратуры, бальзамом ложился на измученную грудь. Лиза скосила глаза вниз, туда, где из-под накинутого больничного халата виднелись ноги дочери в кроссовках, надетых явно в дикой спешке.

На правой ноге Людочки был надет лимонно-желтый носок. А на левой - изумрудно-зеленый.

«Волновалась, наверное, вот и натянула что под руку попалось», - с нежной, всепрощающей иронией подумала Елизавета Петровна.

Но от этого цветового совпадения - лимонный низ, изумрудный верх, точь-в-точь как та самая свинцовая ручка, чертящая границы, - где-то внутри, под тяжестью ноющих ребер, шевельнулось странное чувство.

И тут дверь палаты снова приоткрылась. Шаги вошедшего были необычными - не шарканье больничных тапочек и не скрип резиновой подошвы, а четкий, ритмичный, чуть приглушенный линолеумом цокот.

В палату вошел врач. На нем был безупречно чистый белый халат, на шее болтался стетоскоп, а в руках он держал металлический планшет с историей болезни.

- Ну, как наша больная? - произнес он профессиональным тоном врача, не отрывая взгляда от записей.

- Все у нее наладится, Светлана Вениаминовна,- обратился он к дочери, одновременно немного отодвигая ту крупом.- Она сильная и умная женщина.

Лиза повернула голову.

Маленький кентавр, едва достающий макушкой до плеча обычного человека, остановился у кровати. Из-под полы медицинского халата выглядывало гнедое лошадиное туловище с копытами. Он поправил очки на носу, и его карие глаза с поперечным, как у козы, зрачком встретились с глазами Елизаветы Петровны...

- Вы булавочку-то ей приколите, - продолжал он, все так же обращаясь к дочери.- Состояние у нее стабилизировалось, изменения уже не к чему…