Каплан Нил

Израильско-палестинский конфликт. Непримиримые версии истории

Часть I. Введение

Нил Каплан

ИЗРАИЛЬСКО-ПАЛЕСТИНСКИЙ КОНФЛИКТ

Непримиримые версии истории

Глубокий и сбалансированный анализ от признанного эксперта: неполемический взгляд на израильско-палестинский конфликт

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик:Галина Бородина

Научный редактор:Дмитрий Марьясис

Редактор:Пётр Фаворов

Издатель:Павел Подкосов

Руководитель проекта:Анна Тарасова

Художественное оформление и макет:Юрий Буга

Корректоры:Ольга Петрова, Елена Рудницкая, Ольга Смирнова

Верстка:Андрей Ларионов

В оформлении обложки использованы иллюстрации Cristina Gottardi/Unsplash и Shutterstock

С глубокой скорбью я посвящаю свою книгу многим жертвам этого и других конфликтов

Список карт

1.1 — Палестина теряет территории

1.2 — Уменьшающийся дом еврейского народа: Палестина в 1922 и 1948 гг., Израиль в 1948 г.

1.3 — Еврейские поселения в Палестине, 1855–1914 гг.

1.4 — Первая сионистская колония в Палестине, 1878 г.

2.1 — Подмандатная Палестина, 1923 г.

5.1 — План раздела Палестины, предложенный комиссией Пиля, июль 1937 г.

6.1 — План раздела Палестины, одобренный ООН, 1947 г.

6.2 — Израиль и его соседи, 1949–1967 гг.

7.1 — Израиль и оккупированные территории, 1967 г.

11.1 — Блоки поселений и обмен территориями, предложенный на переговорах в Аннаполисе в 2008 г.

Предисловие к первому изданию

Война, вспыхнувшая на Ближнем Востоке в июне 1967 г., заставила меня, тогда старшекурсника, выбиравшего для себя тему будущей диссертации, впервые осознать всю сложность арабо-израильского конфликта. Первой моей реакцией стало желание отыскать решение проблемы, естественным образом вытекающее из опыта моей собственной страны. Канада праздновала тогда свой столетний юбилей, и там шли оживленные публичные дебаты о том, как англичане и французы могут, как и прежде, гармонично сосуществовать в рамках единой федерации. Но год исследовательской работы и учебы в Лондоне неожиданно пробудил во мне интерес к историческим истокам и траектории развития арабо-израильского конфликта, полностью переключив мое внимание с будущего на прошлое.

С тех пор я посвящаю свои научные, литературные и преподавательские усилия почти исключительно истории, дипломатии и психологии этого конфликта. Больше всего мне нравилось копаться в архивах в поисках первоисточников и писать статьи и монографии для научной аудитории — в итоге, несмотря на отсутствие формального исторического образования, я сформировался как историк. В то же время я проникся глубоким интересом к социально-психологическим аспектам этого длительного конфликта и осознал их огромное значение.

Мало что в этом споре и в отношении к нему обеих сторон можно назвать простым и понятным, и потому так трудно коротко и ясно суммировать его события и задействованные в нем факторы, не игнорируя при этом их многогранности. Эта книга, написанная для серии «Оспаривая прошлое» (Contesting the Past) издательства Wiley-Blackwell, родилась из прочитанных мною в различных университетах лекций, дополненных некоторыми критическими размышлениями о том, как этот конфликт описывается в академической и популярной литературе. Она должна занять свое место в ряду нескольких уже изданных исторических обзоров, но не ограничивается простым пересказом событий, фокусируясь, кроме того, на тех фундаментальных расхождениях, которые, как мне представляется, заводят в тупик как конфликтующие стороны, так и историков конфликта.

Одна из трудностей, с которыми я столкнулся, работая над этой книгой, состояла в том, что при изложении истории конфликта мне было непросто выбрать подходящий уровень детализации. Основной текст я решил посвятить общему обзору событий, время от времени отсылающему читателя к порой пространным примечаниям, где приводятся дополнительные нюансы и противоположные интерпретации; к ним можно обращаться или не обращаться в зависимости от желания или потребности узнать больше.

И наконец, несколько слов о восприятии и пристрастности. Одна из опасностей, подстерегающая любого, пишущего на эту тему, состоит в том, что всегда найдется человек, который сочтет то или иное слово или фразу чрезмерным упрощением или искажением событий или мотивации действующих лиц. Я делал все возможное, чтобы предвосхитить такую реакцию, тщательно подбирая выражения с учетом всех смысловых и эмоциональных оттенков. Я надеюсь, что читатели оценят мои усилия, направленные на то, чтобы обеспечить каждой из оспариваемых версий истории этого конфликта право на справедливое рассмотрение наравне с другими.

Я благодарен коллегам и друзьям, которые по доброте душевной помогали мне, отвечая на вопросы и критикуя черновики отдельных глав. Кто-то из них наверняка не согласится с какими-то аспектами моего описания истории или историков, поэтому я избавлю их от неловкости и не стану перечислять здесь их имена, а вместо того выскажу свою благодарность в частном порядке. Добрее всех ко мне была моя жена Мара, которая оказывала мне столь необходимую эмоциональную поддержку, в ущерб себе обеспечивая автору этих строк наилучшие условия для занявшей немалый срок работы над книгой.

Предисловие ко второму изданию

В новом издании мною предпринята попытка, во-первых, включить в изложение ряд важных событий, случившихся за те десять лет, что прошли с публикации первого издания. С этой целью заключительная глава части II была заменена двумя новыми.

Во-вторых, общественные науки в эти годы не стояли на месте, да и объем популярной литературы, посвященной конфликту, тоже продолжает расти. Поэтому я соответственно расширил список источников в конце книги, включив в него избранные новые публикации.

Я с удовольствием отмечаю, что две центральные концепции или закономерности, намеченные мною в первом издании, были подхвачены и получили дальнейшее развитие в трудах других авторов: это, во-первых, акцент навосприятии себя как жертвы, свойственном обеим противоборствующим сторонам, а во-вторых, анализ конфликта как основанного насоперничающих нарративах. Популярность последнего подхода нашла отражение в целом ряде новых исследований[1], а также в международных образовательных инициативах, о чем будет сказано в главе 13.

В последние несколько лет израильско-палестинский конфликт справил ряд исторических юбилеев. К ним были приурочены не только специализированные научные конференции, но и публичные заявления правительств и неправительственных организаций, а также шквал новых книг, журнальных статей, документальных радиопрограмм и телефильмов, призванных снова привлечь внимание общественности к этому все еще незавершенному конфликту.

Один только 2017 г. отмечен тремя важными вехами: 100 лет декларации Бальфура, 70 лет историческому плану ООН по разделу Палестины, 50 лет с июньской войны 1967 г. и оккупации Израилем Западного берега реки Иордан и сектора Газа. В 2018 г. наступили еще четыре знаменательные даты: 70 лет независимости Израиля и тот же срок с момента палестинской Накбы, 40 лет с начала египетско-израильских переговоров 1978 г. в Кэмп-Дэвиде и 25 лет со дня подписания соглашений в Осло в 1993 г. Все эти годовщины были отмечены либо торжествами, либо осуждением — в соответствии с позицией тех, кто их отмечал. Это переработанное издание книги «Израильско-палестинский конфликт» готовилось именно в то время, когда эти памятные даты и их ретроспективные оценки находились в центре внимания, подталкивая к критическому осмыслению стратегических просчетов и упущенных возможностей.

За десятилетие, прошедшее с первого издания, было предпринято несколько новых попыток урегулировать конфликт, но ни одна из них не увенчалась успехом. К сожалению, этот же период был отмечен новыми вспышками насилия и кровопролития, заметным падением уровня доверия между израильтянами и палестинцами и соответствующим снижением качества дискуссий как непосредственно между конфликтующими сторонами, так и среди тех, кто следит за ними в средствах массовой информации или академических институциях. Отражая этот общий упадок, тон многих моих первоначальных выводов сместился в сторону более пессимистичных оценок (например, название последней главы изменилось с «Как преодолевать препятствия» на всего лишь «Как подходить к препятствиям»). За последние годы конфликт не просто не приблизился к разрешению, наоборот, многие его участники и сторонние наблюдатели считают, что в 2019 г. дело обстоит хуже, чем когда бы то ни было.

Список сокращений

AACI — Англо-американский комитет по вопросу о Палестине

API — Арабская мирная инициатива

BDS — Кампания «Бойкот, отказ от инвестиций и санкции»

ЦСА — Центральный сионистский архив

ДФОП — Демократический фронт освобождения Палестины

DOP — Декларация принципов о временных мерах по самоуправлению

ETZEL — Военизированная организация «Иргун Цваи Леуми»

GAA — Соглашения об общем перемирии

ЦАХАЛ — Армия обороны Израиля

LEHI — «Лохамей Херут Исраэль» («Борцы за свободу Израиля» или «банда Штерна»)

MAC — Смешанная комиссия по перемирию

НПО — Неправительственная организация

OПT — Оккупированные палестинские территории

НФОП — Народный фронт освобождения Палестины

PIPA — The Israeli-Palestinian Conflict: A Documentary Record, 1967–1990 («Палестино-израильское мирное соглашение: документы 1967–1990 гг.»)

ООП — Организация освобождения Палестины

ПНА — Палестинская национальная администрация

ПНС — Палестинский национальный совет

ООН — Организация Объединенных Наций

UNEF — Чрезвычайные вооруженные силы ООН

ГА ООН — Генеральная Ассамблея ООН

БАПОР — Ближневосточное агентство ООН для помощи палестинским беженцам и организации работ

СБ ООН — Совет Безопасности ООН

UNSCOP — Специальный комитет ООН по Палестине

ОНВУП — Орган ООН по наблюдению за выполнением условий перемирия

Замечание об источниках

Там, где они доступны, я отдавал предпочтениепервичнымисточникам и рассказам из первых уст, а не вторичным, как их называют историки. Первые — подлинные, неприукрашенные составные элементы, из которых строится любое историческое повествование: тексты публичных заявлений, официальная или частная корреспонденция, отчеты о беседах, протоколы встреч, личные дневники — в общем, описания того, что случилось, оставленные людьми, которые лично при случившемся присутствовали. Многие из этих первоисточников, к счастью, легко найти в сборниках документов, особенно в таких, как «Израильско-арабская хрестоматия. Документальная история конфликта на Ближнем Востоке» (The Israel-Arab Reader) под редакцией Вальтера Лакера и Дэна Шуэфтана[2] и «Израильско-палестинский конфликт. Документальная запись, 1967–1990» (The Israeli-Palestinian Conflict: A Documentary Record, 1967–1990) под редакцией Иегуды Лукаша[3].

Учитывая частоту ссылок на эти сборники, они даются в сносках в сокращенном виде. Я также часто отсылаю читателя к первичным документам, доступным на сайте https://naip-documents.blogspot.ca, созданном как приложение к книге «Обсуждая арабо-израильское мирное урегулирование» (Negotiating Arab-Israeli Peace), которую я написал в соавторстве с Лорой Зиттрейн-Айзенберг[4].

Историки и другие авторы используют такие первичные источники в качестве сырья для своей интерпретации событий, создавая тем самымвторичныеисточники (статьи и книги), основанные на их собственном подходе к отбору и организации материала, и предлагая свой взгляд на события и действующих лиц. Подробнее об этом — в главе 12, «Как писать о конфликте».

Как носители иного языка, мы являемся чужаками по отношению к сторонам этого конфликта. Основные языки, на которых они коммуницируют и публикуют тексты, — это арабский и иврит. Несмотря на этот языковой барьер, нам тем не менее доступна неплохая подборка работ арабов и израильтян в английском переводе. Имея в виду, что бо́льшая часть моих читателей вряд ли сможет получить доступ к материалам на арабском или иврите, я цитирую почти исключительно англоязычные источники. Но, как справедливо предупреждают меня коллеги в регионе, по некоторым вопросам — и особенно в том, что касается дискуссий историков (глава 12), — нам, сторонним наблюдателям, видна лишь верхушка айсберга, доступная в переводах. Мы упускаем подробности этих дебатов и богатое разнообразие идей, которые по-прежнему имеют хождение в арабской и израильской научной и художественной литературе, в видеоматериалах и мемуарах.

Нельзя отрицать, что в наше время все чаще используются онлайн-ресурсы, но по моим сноскам и примечаниям понятно, что я упрямо верю в то, что для полноценного и основательного изучения этой темы необходимо опираться прежде всего на старомодные печатные материалы (книги, научные сборники, журналы, брошюры), хранящиеся на библиотечных полках.

Глава 1. Проблемы в определении конфликта

Если современный конфликт, достойный описания в серии исторических работ под названием «Оспаривая прошлое», вообще существует, то это, несомненно, арабо-израильский или, иначе говоря, израильско-палестинский конфликт. Один ученый, возможно гиперболизируя, считает его «самым ожесточенным на сегодняшний день межобщинным противостоянием в мире»[5]. Любую попытку просто перечислить его основные события в хронологическом порядке обязательно кто-нибудь оспорит — даже если это перечисление будет намеренно нейтральным, без явной редакционной политики и суждений о мотивах, причинах и следствиях. Естественно, от подобной голой хронологии толку мало всем: изучение истории — дело гораздо более сложное.

В декабре 1945 г. доктор Хаим Вейцман, президент Всемирной сионистской организации, писал президенту США Гарри Трумэну: «Палестина, учитывая ее размеры, является, вероятно, самой исследованной страной в мире»[6]. Через 50 с лишним лет французский интеллектуал Режис Дебре, по совместительству бывший соратник кубинского революционера Эрнесто Че Гевары, с этим соглашался: «Ни один конфликт в мире так хорошо не задокументирован, не нанесен на карту и не описан»[7]. Сопоставления и противопоставления такого рода встречаются нередко, даруя парадоксальное утешение людям, изучающим это долгое и труднопостижимое противостояние.

Неудивительно, что способов понять и объяснить израильско-палестинский или арабо-израильский конфликт существует великое множество. Такие попытки объяснения — будь то в сфере политики или лоббирования, в средствах массовой информации, в научных кругах или в широком общественном дискурсе — частенько и сами напоминают этот чрезвычайно противоречивый конфликт во всей его ожесточенности и сложности. Типичная схема тут — противопоставление «правдивых» оценок одной стороны «лжи», «мифам» и «пропаганде» другой. В меньшей мере упрощающими и более полезными оказываются работы тех ученых, журналистов и аналитиков, которые признают и обсуждают конкурирующие нарративы конфликта — разнящиеся истории, версии, представления или точки зрения, которых придерживаются люди, принимающие в нем самое непосредственное участие.

Во второй части книги будет кратко рассмотрена история 140 лет этих взаимосвязанных конфликтов — израильско-палестинского и арабо-израильского, — начиная с их исторических истоков на местном уровне и заканчивая столкновениями регионального и общемирового масштаба. Отражая — и уважая — несовпадение нарративов, мы выделим 11 основных противоречий, которые разделяют израильтян и палестинцев и вносят свой вклад в тот прискорбный факт, что конфликт и сегодня остается неразрешенным, не поддаваясь всем попыткам его урегулирования. Мои намерения скромны, но при этом довольно трудноосуществимы: рассмотреть этот конфликт во всей его парадоксальности и сложности, по возможности приподнять завесу тайны над некоторыми его чертами и предложить некое объяснение, почему истории Палестины и Израиля — нарративы, которыми дорожат палестинцы и израильтяне, — настолько ожесточенно оспариваются.

Ряд проблем обусловлен сложностями, вытекающими из самого акта называния конфликта и его основных сторон. Называя конфликт и тем самым определяя его суть, мы немедленно и непреднамеренно занимаем позицию, которую обязательно оспорит кто-нибудь, кто придерживается иной точки зрения. Конфликт, который будет подвергнут анализу на страницах этой книги, называли и «еврейско-арабским», и «сионистско-арабским», и «арабо-израильским», и «израильско-палестинским».

Если мы решаем называть его «еврейско-арабским», мы противопоставляем еврейский народ как единое целое арабскому народу как опять же единому целому. Но насколько это адекватное и точное определение? Как мы увидим далее (глава 2), обозначения «евреи» и «арабы» относятся к большим группам, охватывающим и тех, кто непосредственно не претендует на земли Палестины/Израиля. И хотя некоторые авторы действительно называют конфликт «арабо-еврейским», я избегаю такого определения, поскольку оно слишком широко, что может привести к путанице и ошибочным интерпретациям.

Столь широкое определение размываетполитический, национальныйитерриториальныйаспекты конфликта в том виде, в котором он существует сегодня. Одну из противоборствующих сторон этими недостающими характеристиками можно снабдить, если вместо слова «еврейский» использовать термин «сионистский». Сионисты провозглашают и поддерживают стремление евреев «вернуться в Сион» (то есть в Иерусалим и на Святую землю); в новейший период это подразумевает еще и содействие созданию на этой территории еврейского государства. Придерживаясь такого определения, можно, не погрешив против истины, сказать, что до создания государства Израиль в 1948 г. мы имели дело в основном с «сионистско-арабским» и «сионистско-палестинским» конфликтом.

Но тогда кто такие арабы? Это понятие на самом деле не симметрично понятию «евреи»; арабов можно определить как этнонациональную группу с общей историей, общим языком — арабским — и общими культурными корнями, восходящими к племенам, жившим некогда на Аравийском полуострове. «Арабо-израильский конфликт» — название, которое, вероятно, используется чаще всего, — во многих смыслах подходит для территориального и политического спора, который с 1948 г. тянется между государством Израиль, с одной стороны, и двадцатью или около того государствами, которые считают себя арабскими, с другой.

Но даже и это предпочтительное определение имеет ряд недостатков. Как мы уже отмечали, оно может породить ошибочное представление, будто конфликт начался в 1948 г. с создания государства Израиль, упуская по меньшей мере полвека предшествующего сионистско-арабского и сионистско-палестинского противостояния. Также вводит в заблуждение и представление, будто арабский мир — это единое целое, которое демонстрирует единый подход и политику по отношению к евреям, сионизму и/или Израилю. На самом деле исторический опыт, стратегии и отношение отличаются от одного арабского народа и государства к другому, и в итоге идея, будто арабы — как нечто единое — представляют собой одного из двух антагонистов арабо-израильского конфликта, может увести нас далеко в сторону[8].

Еще один потенциальный недостаток этого определения конфликта заключается в том, что широкий термин «арабский» иногда заставляет упускать из виду или недооценивать значение более узко понимаемого конфликта, в котором сионисты (до 1948 г.) и Израиль (после 1948 г.) сталкивались с арабамиПалестины(илипалестинцами). Так, например, если в большинстве дискуссий, имевших место с 1948 по 1973 г., довольно точно говорилось обарабо-израильском конфликте, то после 1973-го, и особенно после 1993 г., многие стали рассматривать конфликт как более узкий, израильско-палестинскийпо своей сути, то есть как борьбу за суверенитет и самоопределение двух народов на одной и той же территории — не забывая, что у него есть и более широкие, арабские, измерения.

В этой книге я придерживаюсь двух последних способов обозначения конфликта. Общепринятое и привычное «арабо-израильский конфликт» используется, чтобы обозначить и учесть его широкие региональные масштабы, но, рассуждая о его глубинной сути и о двух основных противоборствующих сторонах, я буду называть конфликт «палестино-израильским». Важно отметить, что такой способ определения конфликта и его сторон горячо оспаривается некоторыми, прежде всего правыми израильтянами и сионистами[9].

Как и при обсуждении других конфликтов, сама терминология может намеренно или ненамеренно поддерживать точку зрения той или иной стороны, выдавая предвзятость или симпатии автора или выступающего. Эти опасности можно наглядно проиллюстрировать на примере арабо-израильского конфликта в том, что касается не только его общего описания, но и обозначений противоборствующих сторон, наименований событий и подписей на картах.

Как и при изложении событий всех других конфликтов и войн, терминология используется для того, чтобы помочь отделить героев от злодеев. Что чувствует и чью сторону занимает автор или наблюдатель, видно по тому, какие слова он выбирает: термины с пейоративными коннотациями (например, «террорист») или же такие, которые выставляют то же действующее лицо в более выгодном свете (например, «борец за свободу»). Поскольку на добродетель и благородство претендуют оба лагеря, наблюдатели в итоге встают на ту или другую сторону, выбирая, когда говорить об актах «агрессии», а когда — об актах «сопротивления» этой агрессии.

В том или ином обозначении главных действующих лиц многим слышатся автоматические — желательные или нежелательные — коннотации. Слово «сионист», например, может ассоциироваться с антисемитской брошюрой «Протоколы сионских мудрецов» — фальшивкой, состряпанной, чтобы якобы доказать, что евреи коварно составили тайный заговор с целью править миром. Палестинскими арабами, которые боролись с сионистами за контроль над Палестиной/Эрец-Исраэль(на иврите «Земля Израиля»), термин «сионисты» очевидно будет восприниматься негативно, поскольку он обозначает людей, захвативших земли и страну, которые палестинцы считают своими. Более того, мифическое могущество, приписываемое мировому еврейству, сыграло свою роль в возбуждении страха — а порой и уважения — у противников сионистов.

Некоторые международные кампании в защиту прав палестинцев привели к дальнейшему очернению термина «сионист» — свой вклад тут внесла и принятая в 1975 г. (и отмененная в 1991-м) резолюция Генеральной Ассамблеи ООН, в которой сионизм приравнивался к расизму[10]. Хотя я и признаю существование этих уничижительных коннотаций, используя это слово на страницах книги, я буду чаще всего обозначать им тех, кто исторически причислял себя к сионистам, то есть приверженцев идеологических и политических движений, стремящихся построить национальный дом еврейского народа — еврейское государство на земле Палестины/Эрец-Исраэль.

Читатели, отрицающие легитимность еврейского государства, могут обижаться на упоминание «Израиля» и «израильтян», предпочитая называть последних «сионистскими захватчиками» или «оккупантами», а первый — «сионистским образованием» или «оккупированной Палестиной». Зато другим читателям могут не понравиться мои частые отсылки к «палестинцам», которых они предпочитают называть «арабами», в соответствии с убеждением, что не существует такого явления, как отдельный палестинский народ, заслуживающий отдельного палестинского государства.

Аналогичная озабоченность существует и в отношении наименований событий и эпизодов в истории арабо-сионистских отношений до 1948 г. и израильско-арабских отношений после этой даты. Вспышкам насилия, возникавшим в период британского правления (1917–1948), давались разные имена, порой с разительно противоположными коннотациями. Называть их «волнениями» кажется преуменьшением, а термины «бунты» или «беспорядки» предполагают примитивное и преступное поведение части населения, прежде всего арабов, но иногда также и евреев. Некоторые палестинские и арабские националисты предпочитают называть эти события «манифестациями протеста» (которые перерастали в насилие) или «актами сопротивления» британской оккупации и сионистской колонизации их земли.

Вероятно, самый известный пример расхождений в наименовании событий — это война 1948 г. (точнее, боевые действия, начавшиеся в декабре 1947 г. и закончившиеся в январе 1949-го). Для израильтян это Освободительная война, или Война за независимость (на ивритемилхэмэт ха-ацмаут) — событие, наполненное радостью и нагруженное смыслами спасения и освобождения. Для палестинцев этоНакба, что переводится как «катастрофа», повлекшая за собой разрушение их общества, а также изгнание и рассеяние более 700 000 беженцев.

Названия последующих арабо-израильских войн тоже являются предметом споров. С израильской точки зрения война 1956 г. между Израилем и Египтом — это Синайская кампания или операция «Кадеш», по кодовому обозначению плана боевых действий Армии обороны Израиля (ЦАХАЛ). Однако среди египтян и вообще арабов она известна как Трехсторонняя агрессия, что подчеркивает согласованность между вторжением израильской армии и дальнейшими англо-французскими военными операциями в зоне Суэцкого канала под предлогом его защиты от обеих враждующих сторон. Более нейтральные варианты обозначения этой войны — Суэцкая война или война 1956 года. Называть войну в июне 1967 г. Шестидневной — значит подчеркивать и прославлять молниеносность и кажущуюся легкость победы Израиля, что, вероятно, обижает арабов в их поражении. Аналогично: называть атаку Египта и Сирии на израильские войска, размещенные вдоль Суэцкого канала и на Голанских высотах, в октябре 1973 г. Войной Судного дня — значит представлять эту войну с израильской точки зрения, подчеркивая безжалостность врага, выбравшего для внезапного нападения священнейший для иудеев день. В целом лучший способ приблизиться в этом вопросе к нейтральности — это называть войны по их календарным датам.

Наконец, еще один спорный аспект арабо-израильского конфликта — это географическая номенклатура на картах[11]. Карты на арабском языке обычно называют всю спорную территориюФиластин(Палестина), а страну под названием Израиль вообще не упоминают — это политический акт непризнания. На большинстве мировых и региональных карт, публиковавшихся на английском и других европейских языках между 1949 и 1967 гг., напротив, не обозначено никакой Палестины (которая исчезла как отдельная политическая единица после войны 1947–1949 гг.), а есть только новое государство Израиль, располагающееся в границах, предусмотренных перемирием 1949 г. (см. карту 6.2).

На многих картах, издававшихся на иврите после 1967 г., не обозначены палестинские территории, захваченные Израилем у Иордании (Западный берег), Египта (сектор Газа) и Сирии (Голанские высоты) в ходе войны в июне того же года; на других все-таки указаны границы, определенные перемирием 1949 г., также известные как «зеленая линия». Карты, изданные движением израильских поселенцев, всегда игнорируют «зеленую линию», а палестинские территории, захваченные в 1967 г., обозначают их библейскими названиями на иврите,Иехуда ве-Шомрон(Иудея и Самария), что подчеркивает их принадлежность к обещанной евреям в Библии стране Эрец-Исраэль и намерение сделать их частью современного израильского государства. Эти последние территории в общем и почти повсеместно известны теперь как Западный берег (реки Иордан). В совокупности с сектором Газа их называют по-разному: «управляемые территории» и «спорные территории» (в основных официальных израильских публикациях), а также «освобожденные территории» (в публикациях, продвигающих идею «Неделимой земли Израиля», выходящей за пределы границ 1949 г.). В международной практике прижился термин «оккупированные территории» или «оккупированные палестинские территории» (OПT) — см. карты 7.1, 11.1.

Группирование карт и обозначения на них также могут быть крайне политизированными, являясь способом указать на агрессивные мотивы противника или заявить о своих притязаниях. Так, например, и палестинцы, и сионисты используют карты, чтобы показать, как их народы постепенно теряли территории — будь то фактически заселенные ими или только им обещанные. Негативный образ Израиля как агрессивного и экспансионистского государства часто достигается путем размещения карт в последовательности, которая демонстрирует рост территории, предназначенной Израилю или удерживаемой Израилем, начиная с карты раздела, одобренного ООН в 1947 г., продолжая картой, на которой изображены линии перемирия 1949 г., и заканчивая новой картой, отражающей победу Израиля в войне 1967 г. (карты 6.1 и 6.2). Типичный пример можно отыскать в сборнике материалов конференции 1999 г. под названием «Будущее Палестины и Израиля: от колониальных корней к постколониальным реалиям», в предисловии к которому приводится серия карт, озаглавленных «Утрата территорий Палестиной, 1946–1999 гг.». Каждая из четырех карт фиксирует изменение очертаний и размера «палестинских земель» и «еврейских земель», причем использование слова «стадия» намекает на преднамеренную агрессию Израиля[12]. Карта 1.1, взятая из одного американского журнала, рассказывает ту же историю.

Карта 1.1.Палестина теряет территории

Источник:Seth Ackerman, «Losing Ground», Harper’s Magazine, December 2001, 88. Art by XPLANE (www.xplane.com). Используется с разрешения.

Для сионистов и израильтян аналогичные карты, напротив, фиксировали бы нарастающий успех политики «собирания» или «приобретения» еврейских земель, без упоминания палестинских потерь.

С точки зрения сионистов и израильтян, обширная «обетованная земля» библейских времен и территория, предложенная в декларации Бальфура (1917) для национального дома еврейского народа (см. главу 4), со временем значительно сократились усилиями Британии и других внешних сил. Это наглядно иллюстрируют три поставленные в ряд карты: карта домандатной Палестины 1920–1922 гг., карта подмандатных территорий 1922–1948 гг., откуда исчезла Трансиордания, и карта Израиля в 1948 г. (в границах, определенных послевоенным перемирием) — см. карту 1.2[13].

Карта 1.2.Уменьшающийся дом еврейского народа: Палестина в 1922 и 1948 гг., Израиль в 1948 г.

Источник:Israel’s Struggle for Peace, New York: Israel Office of Information, 1960, p. 8.

Иного визуального эффекта можно достичь, если изобразить Израиль в окружении арабских государств, простирающихся от Марокко на западе до стран Персидского залива на востоке и Судана на юге; на таких картах еврейское государство кажется крошечным и беззащитным[14]. Схожим образом на исторических картах в атласе Мартина Гилберта разнообразные войны, которые Израиль вел начиная с 1948 г., показаны так, чтобы подчеркнуть уязвимость еврейского государства, окруженного враждебными и агрессивными соседями, которые превосходят его по размерам и/или военной мощи[15].

Сравнение карт, относящихся к начальному периоду сионизма, помогает заглянуть в «ментальные карты» противоборствующих сторон — сионистов и палестинцев. В первое издание классического «Атласа еврейской истории» (Jewish History Atlas, 1969) Мартина Гилберта была включена карта, озаглавленная «Еврейские поселения в Палестине, 1855–1914 гг.» (см. карту 1.3), которая воспроизводится в популярной «Истории сионизма» (History of Zionism) Вальтера Лакера[16]. На нее нанесено около 15 черных точек и треугольников, но ни одного палестинского города или деревни: предполагается, что все белое пространство — это пустующие земли, готовые принять новых жителей, что отражает европоцентричную, колониальную идею отдать «землю без людей людям без земли»[17]. В книге Валида Халиди «До их диаспоры» (Before Their Diaspora), напротив, приводится карта, озаглавленная «Первая сионистская колония в Палестине, 1878 г.» (см. карту 1.4), на которой показаны палестинские города и деревни, а также города со смешанным населением — скопления серых точек разного размера и шесть больших черных точек, — а также единственный малозаметный, неподписанный квадратик, обозначающий новую колонию в Петах-Тикве[18].

Карта 1.3.Еврейские поселения в Палестине, 1855–1914 гг.

Источник:Martin Gilbert, The Jewish History Atlas. London: Weidenfeld and Nicolson, 1969, p. 79. Воспроизводится с разрешения Taylor & Francis Books UK. © Sir Martin Gilbert. (http://martingilbert.com).

Карта 1.4.Первая сионистская колония в Палестине, 1878 г.

Источник:Walid Khalidi, Before Their Diaspora: A Photographic History of the Palestinians, 1876–1948, Washington, DC: Institute for Palestine Studies, 1984, 34. Используется с разрешения.

И наконец, люди, склонные трактовать Библию буквально, как детальную инструкцию для настоящего, будут ссылаться на обещания, данные Господом Богом Моисею и Иисусу Навину, о том, что древние евреи получат землю, простирающуюся «от пустыни и Ливана сего до реки великой [Нила?], реки Евфрата, всю землю Хеттеев; и до великого [Средиземного] моря к западу». Сегодняшние арабы и мусульмане склонны опасаться такого использования иудейских религиозных текстов в качестве стратегического плана по захвату Израилем территорий Египта, Сирии и Ирака и возражают против него, тогда как ортодоксальные иудеи готовы воспринимать эти цитаты как юридическое обоснование права собственности[19].

Более сложным историографическим вопросом является выбор даты начала конфликта, определение основных его поворотных пунктов и периодизация. Кто-то склонен начинать с библейских корней конфликта (сыновья Авраама Исаак и Измаил как прародители современных израильтян и арабов); такой подход отражает убежденность в том, что мы имеем дело с непреходящим, извечным столкновением, наделенным сверхъестественным подтекстом. Я же решил начать рассмотрение этого спора в его развитии с первых иммигрантов-сионистов Нового времени и с поселений, основанных в османской Палестине в 1882 г., что отражает совершенно иную точку зрения, согласно которой конфликт стал результатом действия политических, экономических и социальных сил, проявлявшихся в определенном месте и в определенное время в истории человечества. Хотя некоторые критики утверждают, что выбор 1882 г. в качестве отправной точки конфликта излишне подчеркивает антагонизм сторон, игнорируя предшествующие столетия еврейско-мусульманского и арабо-еврейского добрососедства и сотрудничества[20], большинство историков конфликта придерживаются именно этих временных рамок. Соответственно, вторая часть книги освещает события последних 140 лет.

Другие проблемы возникают по той причине, что мы изучаем и пытаемся понять длительный и все еще не завершенный конфликт — конфликт, который почти ежедневно приводит к новым жертвам и разрушениям, подпитываясь и подпитывая целые поколения горечью, ненавистью и жаждой мести, истоки которых уходят вглубь веков. В силу этого анализ исторических корней и закономерностей этого конфликта представляет не просто теоретический или академический интерес. То, как мы подходим к прошлому и анализируем его, часто определяется — сознательно или бессознательно — событиями, которые продолжают происходить в Израиле, Палестине и на Ближнем Востоке, когда конфликт тлеет или вспыхивает с новой силой. И то, как мы представляем себе прошлое, может повлиять на наш подход к сиюминутным вопросам, которые ставит перед нами неразрешенный конфликт. Этот случай наглядно иллюстрирует сентенцию «Вся история — это история современности».

Практически невозможно ответить и на еще один максимально общий вопрос: в какой степени неразрешим арабо-израильский конфликт — конфликт, который в принципе не может быть разрешен?[21] У читателей будет возможность составить на этот счет собственное, основанное на фактах мнение. Вопреки расхожему представлению, будто все конфликты в конце концов так или иначе разрешимы, некоторые ведущие деятели с обеих сторон изображали современный им конфликт как неразрешимый по самой своей сути. В ожидании окончательного вердикта Парижской мирной конференции 1919 г. по ближневосточному вопросу Давид Бен-Гурион, лидер еврейского лейбористского движения в Палестине и будущий премьер-министр Израиля, призывал остальных делегатов советаишува(еврейской общины Палестины) без иллюзий смотреть на проблему отношений с живущими по соседству арабами:

Все осознаю́т, что вопрос отношений между арабами и евреями непростой. Но не все понимают, что у этого вопроса нет решения. Нет решения! Это пропасть, и ничто не может ее заполнить. Разрешить конфликт интересов евреев и арабов можно разве что при помощи софистики. Я не знаю, какой араб согласится с тем, что Палестина должна принадлежать евреям — даже если евреи выучат арабский язык [как советовал в ходе дебатов один из сторонников еврейско-арабского сближения]. И мы должны признать это положение дел… а не пытаться придумывать «пути решения»… Мы, как нация, хотим, чтобы эта страна быланашей; арабы, как нация, хотят, чтобы эта страна принадлежалаим. Решение вверили мирной конференции[22].

Почти зеркальную точку зрения высказал в начале 1932 г. Авни Абд аль-Хади, палестинский юрист, лидер панарабской Партии независимости, а в прошлом — секретарь Фейсала ибн Хусейна (впоследствии короля Ирака Фейсала I) на Парижской мирной конференции 1919 г. В частной беседе с доктором Хаимом Арлозоровым, главой политического отдела Еврейского агентства в Иерусалиме, аль-Хади отрицательно отреагировал на намеки о возможности заключения соглашения между арабами и сионистами, предположительно заявив при этом, что

некоторое время назад он пришел к однозначному выводу: в переговорах и попытках достичь взаимопонимания нет никакого смысла. Цель евреев — править страной, а цель арабов — бороться против их господства. Он прекрасно понимает сионистов и уважает их, но их интересы в корне противоречат интересам арабов; и никакой возможности договориться он не видит[23].

В нашем анализе важно признавать и учитывать существование таких прямолинейных, пессимистических и искренних взглядов, высказанных лидерами противоборствующих сторон. Это, в частности, необходимо для того, чтобы избегать опасности выдавать желаемое за действительное в отношении возможного решения этого конфликта. В заключительной главе мы снова вернемся к вопросу, существует ли у него решение.

Арабо-израильский конфликт, который уже более ста лет сопротивляется всем попыткам урегулирования, ставит под сомнение состоятельность оптимистической посылки, будто все конфликты в конце концов так или иначе разрешаются. Как станет ясно из хронологического обзора, которому посвящена вторая часть книги, и израильтяне, и палестинцы определили свои национальные цели и сформировали убеждения, которые в сопоставлении кажутся несовместимыми даже в своем самом умеренном виде. До сих пор было лишь несколько редких моментов — «окон возможностей», — когда ради достижения компромиссного соглашения стороны, казалось, были одновременно готовы и способны хотя бы частично уступить требованиям друг друга. Но в целом они, похоже, настроены терпеть тяготы будущих войн и дальнейшего кровопролития в надежде, что однажды одержат окончательную победу на своих условиях.

Сказанное заставляет нас учитывать возможность того, что этот конфликт может никогда не разрешиться в общепринятой форме согласованного на международном уровне договора или компромиссной формулы, которая раз и навсегда урегулирует все сохраняющиеся претензии и недовольства. Мы, скорее, имеем здесь дело с конфликтом, которым можно лишь управлять или, в лучшем случае, ограничивать его, удерживая этот неразрешенный спор на низком уровне интенсивности. Такое представление опирается на фундаментальное различие, которое в сфере международных отношений проводят междуразрешениемконфликта иуправлениемконфликтом[24].

В какой-то момент читатели этой книги могут поймать себя на мысли, что в смущении колеблются между (а) естественной склонностью надеяться и думать, что этому конфликту однажды будет положен конец, что он будетразрешен, и (б) более реалистичной оценкой, что им можно лишь (в лучшем случае)управлять— то есть не давать ему вспыхивать в самых жестоких и разрушительных формах[25]. Эта неопределенность, мучительная в своей неоднозначности, не удовлетворяющая ни интеллектуально, ни эмоционально, является, как мне кажется, и точным отражением реальности, и неотъемлемой частью любых попыток понять историю и будущее этого конфликта.

Задача дать определение конфликту дополнительно усложняется тем фактом, что на локальный арабо-израильский конфликт в Израиле, Палестине и сопредельных территориях накладываются еще и дополнительные слои. Поскольку каждая из сторон уже давно ведет борьбу с целью завоевать симпатии за пределами региона, их противостояние приобрело специфические черты, что проявляется в виде лоббирования политиков в мировых столицах и напряженной борьбы за благоприятное освещение в СМИ. Американский политолог Стивен Спигел назвал свое фундаментальное исследование лоббирования обеими сторонами президентов США и членов американского конгресса «Другой арабо-израильский конфликт» (The Other Arab-Israeli Conflict)[26]. Лига Наций и ее преемница Организация Объединенных Наций, а также их разнообразные органы и агентства точно так же не раз служили дополнительным полем боя, где сталкивались претензии и встречные претензии сионистов, арабов, израильтян, палестинцев и их сетей поддержки по всему миру[27].

Еще одна арена, на которой разворачивается арабо-израильский конфликт, — это зал суда, как метафорический, так и реальный. Как мы увидим, когда будем изучать некоторые из основных противоречий, специалисты по международному праву и эксперты по правам человека выступают с обвинениями или в защиту той или иной стороны в книгах, лекционных залах, СМИ, фильмах и реальных судах. Такая активность породила новую форму конфликта, известную какlawfare(«правовые действия», по аналогии сwarfare, «боевые действия») — использование права и судов (как внутренних, так и международных) в качестве альтернативы другим способам достижения политических или иных не чисто правовых целей[28].

В главах 12 и 13 мы подробнее изучим, как реальный конфликт отражается еще в одной сфере, академической — отражается прежде всего, но не только, в деятельности историков, которые порой оказывают своим студентам и читателям дурную услугу. Рассматривая конфликт через любую из этих внешних, наложенных друг на друга призм, мы рискуем получить искаженный образ, а не точное отражение реального конфликта.

И последний фактор, который усложняет все попытки дать определение арабо-израильскому и израильско-палестинскому конфликтам, — это широко распространенная среди авторов и наблюдателей тенденция возлагать вину на одну из сторон и отстаивать интересы другой. При обсуждении того, с чего конфликт начался и почему он продолжается, трудно удержаться от осуждения участников, на которых возлагается ответственность за прошлые ошибки, породившие или усугубившие конфликт, и от критики тех, кто своим поведением и/или политикой, как представляется, преграждает путь к разрешению конфликта или к мирному сосуществованию.

Аналитику почти невозможно рассматривать события или проблемы этого конфликта абсолютно нейтрально, не поддаваясь влиянию своего представления о справедливости или своего стремления отыскать истину. И палестинцы, и израильтяне часто формулируют претензии и требования в терминах собственных представлений о справедливости и правде — и неуважения к ним другой стороны. На страницах этой книги я попытаюсь отразить взгляды сторон, не примыкая ни к одной из них и не возлагая на одну из них какую-то особенную вину. К вопросу поддержки я еще раз кратко вернусь в конце главы 2, а более подробно — в главах 12 и 13, где мы обратим свой взор на специалистов и их способы представления конфликта.

Эта книга встает в ряд других, которые и раньше пытались дать ответ на обманчиво простой вопрос: в чемна самом делесуть арабо-израильского конфликта? Отчасти из-за длительности и сложности конфликта, его составные элементы «непостоянны и не поддаются простому определению», как заметил Хаим Шакед, когда несколько десятилетий назад попытался перечислить основные характеристики этого конфликта[29]. Люди, поддерживающие ту или иную сторону, дают диаметрально противоположные ответы на этот основополагающий вопрос.

Но как беспристрастному исследователю или наблюдателю разобраться в том, что одни называют истиной, а другие пропагандой, в претензиях и встречных претензиях противоборствующих сторон, в конкурирующих нарративах израильских евреев и палестинских арабов? Именно с такими вызовами и трудностями сталкиваются люди, изучающие этот конфликт. В главе 2 я попытаюсь наметить несколько подходов, полезных для того, чтобы дать этому конфликту определение и понять некоторые его отличительные черты.

Глава 2. И тем не менее определение конфликта

Один из способов очертить израильско-палестинский конфликт — поставить два параллельных, эмоционально нагруженных вопроса о его противоборствующих сторонах. 1. Являются ли евреи народом (нацией), имеющим право претендовать на национальное государство на территории, которую они называют Эрец-Исраэль (Земля Израиля), — или же это неполитическое, общемировое религиозное движение, не имеющее конкретных территориальных прав, претензий или устремлений? 2. Являются ли палестинцы народом с собственными национальными и политическими правами и устремлениями, или же они — часть арабского народа, которая не имеет законного права претендовать на отдельную государственность именно в Палестине?

Давайте начнем эту главу с того, что попытаемся дать определение терминам «еврей», «сионист», «израильтянин», «араб», «палестинец» и «мусульманин» и поместить их в контекст. Несмотря на то что любой группе принято позволять определять себя самостоятельно, другие люди — как внутри, так и вне определяемой группы — могут не соглашаться с таким определением и обычно так и поступают. В современных арабо-израильских и израильско-палестинских раздорах каждая из сторон и в самом деле находит причины не соглашаться с самоопределением другой, что придает важные особенности запутанной природе их конфликта.

Евреевможно определить как народ, состоящий из множества этнических, культурных и языковых групп, которые черпают общую идентичность

(а) из иудаизма — монотеистической религии, возводящей свое происхождение к библейской земле Израиля (которая, что мало кем оспаривается, географически соответствует современному государству Израиль и территориям под управлением Палестинской национальной администрации);

(б) биологического происхождения, то есть рождения от матери-еврейки;

(в) и/или сплачивающего социокультурного чувства общности исторических корней, традиций, обычаев, наследия и будущего.

Учитывая такую многокомпонентность, неудивительно, что никто, даже израильский Кнессет (парламент), не смог выработать общепринятого простого определения, кто является евреем. В конце 2016 г. в мире насчитывалось около 14,5 млн евреев, из которых 6,5 млн жили в Израиле, 5,7 млн — в США и чуть более 1 млн — в Европе[30].

Начиная с конца XIX в. все большее число евреев предпочитали определять себя как народ, чья идентичность — вдобавок к традиционным и личным духовным связям, а также чувству принадлежности к международному религиозному сообществу — включает в себянационально-политическийитерриториальныйаспекты. Эти евреи стали участниками или сторонниками движения, известного как сионизм. Есть, конечно, евреи не сионисты и антисионисты, которые отвергают такое коллективное определение и считают себя частью исключительно религиозной группы. Однако число евреев не сионистов и антисионистов постепенно сократилось, особенно после прихода к власти Адольфа Гитлера в 1930-е гг.

Мусульмане, арабы и палестинцы, оглядываясь на долгие века гармоничного сосуществования с живущими среди них евреями, могут сказать, что евреи всегда были — и по-прежнему должны считаться — прежде всего религиозной группой, у которой не может быть политических целей и требований. В статье 20 Национальной хартии Организации освобождения Палестины официально декларируется:

Претензии на исторические или религиозные связи евреев с Палестиной несовместимы с фактами истории и истинным пониманием того, что представляет собой государственность. Иудаизм — религия, а не независимая национальность. Не составляют евреи и единой нации со своей собственной индивидуальностью, так как они — граждане государств, которым принадлежат[31].

Но подобные декларации или навязанные извне определения не могут отменить того факта — каким бы щекотливым и неудобным он ни был, — что многие евреи, как внутри, так и за пределами современного государства Израиль, действительно считают себя частью нации или народа, чье сердце (если не тело) в территориальном смысле принадлежит Эрец-Исраэль, Земле Израиля.

Мы используем термин «сионисты» для обозначения людей (в основном, но не только, евреев), которые поддерживают стремление евреев «вернуться в Сион» оттуда, где они оказались в рассеянии после римского завоевания Палестины. Это стремление, дремавшее веками, но поддерживаемое религиозными ритуалами, в середине и конце XIX в. начало находить свое политическое выражение. В последующие пять десятилетий объединенное сионистское движение использовало организационные структуры Всемирной сионистской организации (и ее дочерней организации, Еврейского агентства в Палестине) для продвижения идеи «собирания изгнанных», то есть миграции евреев в Палестину/Эрец-Исраэль. Эта миграция была частью масштабных усилий по построению инфраструктуры будущего «национального дома» на территории, которой в 1917 г. вместо турок-османов начали управлять британцы и которая подлежала разделу в соответствии с резолюцией ООН от 1947 г. Когда в середине мая 1948 г. британцы ушли из Палестины, вспыхнула война, в огне которой родилось государство Израиль, воплощение идей сионизма; в мае 1949 г. оно было принято в ООН. Граждане этого нового государства стали называться израильтянами — не путать с упоминаемыми в Библии израэлитами, или «детьми Израиля». К концу 2016 г. в Израиле проживало чуть более 8,6 млн человек, из которых 6,4 млн — евреи, а 1,8 млн — палестинские или арабские граждане государства Израиль.

Кто же такие арабы? Как уже говорилось в главе 1, арабов можно определить как этнонациональную группу с общими культурными и языковыми корнями, восходящими к древним племенам Аравийского полуострова (территория современных Саудовской Аравии, Йемена и стран Персидского залива). Сегодня в 22 странах Ближнего Востока и Северной Африки проживает более 420 млн арабов. Четыре из этих государств — Ливан, Сирия, Иордания и Египет — имеют с Израилем общую границу, поэтому их иногда называют «противостоящими государствами» в этом конфликте.

Отдельно от этих независимых арабских стран существует ещепалестинскийарабский народ, который (пока) не контролирует никакого международно признанного государства — хотя Палестина и является полноправным членом Лиги арабских государств. В 2016–2017 гг. по всему региону проживало более 9 млн палестинцев, в том числе:

(а) 1,9 млн в Газе (из них 1,3 млн официально зарегистрированы как беженцы);

(б) 2,9 млн на Западном берегу реки Иордан (из них 801 000 официально зарегистрированы как беженцы).

Вместе эти две группы составляют население Палестинской автономии, или Палестинской национальной администрации (ПНА), все еще не завершившей перехода от статуса оккупированных Израилем территорий к статусу международно признанного независимого государства, хотя на официальном сайте и в официальных публикациях она обозначена теперь как «Государство Палестина». Кроме того, к палестинцам относятся:

(а) 3 152 000 беженцев, зарегистрированных Ближневосточным агентством ООН для помощи палестинским беженцам и организации работ (БАПОР) и проживающих в 31 лагере в Ливане (450 000), Сирии (527 000) и Иордании (2,2 млн), а также рассеянных по городам Ближнего Востока;

(б) 1,8 млн арабских граждан государства Израиль, потомков тех палестинцев, которые остались на территориях, ставших в 1948 г. еврейским государством[32].

Как и в случае с арабскими возражениями против национального переопределения термина «еврей», никакие аргументы, исходящие от людей за пределами Палестины и арабского мира, не могут изменить того факта — каким бы щекотливым и неудобным он ни был, — что с момента упадка Османской империи в начале XX в. все большее число арабоязычных жителей Ближнего Востока прилагали политические усилия к созданию независимого арабского государства или конфедерации государств в регионе. Тот факт, что это представление о единстве так и не воплотилось в реальность, несмотря на столетие периодических попыток, стал источником большого разочарования для всех, кто лелеял эту панарабскую национальную мечту.

То же самое относится и к людям, которые называют себя палестинцами. Как мы увидим в главе 4, арабы, проживавшие на территориях британской подмандатной Палестины, рано начали отождествлять себя с местными лидерами и создавать собственные националистические организации, чьей непосредственной целью было сопротивление сионизму и образование независимого арабского государства. Большинство палестинцев, проживавших на этой территории, считали себя находящейся в опасности общиной, правам и статусу которой угрожает приток еврейских иммигрантов, чья численность и растущая экономическая инфраструктура, по их убеждению, должны были привести к тому, что страна окажется под властью евреев или сионистов. Никакие сомнения в искренности опасений палестинцев или в их самоидентификации как народа, не желающего иметь ничего общего с британской политикой «еврейского национального дома» (см. главу 4), не могут опровергнуть этих фактов.

Наконец, важно осознавать, что для многих принадлежность к арабам или евреям имеет и религиозное измерение. С пришествия пророка Мухаммеда, появления исламской религиозной общины (уммы) в VII в. н. э. и последующего распространения ислама по миру большинство арабов одновременно являются практикующимимусульманами. В Ливане, Египте, Сирии, Ираке и Иордании издавна существуют христианские общины, но исламская история, культура, ценности и идентичность стали неотъемлемым компонентом принадлежности к арабам и жизни в арабских обществах. Мусульманское население Земли выходит далеко за пределы арабского мира и превышает по численности 1,8 млрд человек.

Тот факт, что основные стороны конфликта одновременно являются мусульманами, христианами или иудеями, дополнительно усложняет процесс их определения. Несмотря на то что разная доля всех этих обществ секуляризировалась, значительное число людей по-прежнему идентифицируют себя прежде всего со своей религиозной верой и общиной. То, что мы считаем арабо-израильским или израильско-палестинским конфликтом, в их сознании есть лишь часть более масштабного столкновения религий и цивилизаций. Фундаменталисты — будь то христиане, мусульмане или иудеи — одинаково склонны рассматривать национальную или территориальную борьбу за суверенитет или господство надСвятойземлей как часть более глубокой и масштабной войны между «богоизбранным» народом (как бы он ни определялся) и истинно верующими с одной стороны и народом, «презираемым» Богом (как бы этот народ ни определялся), неверующими и безбожниками — с другой.

Это религиозное измерение соперничества за землю Палестины/Израиля время от времени выходит на первый план, когда насилие совершается ради защиты святых мест от предполагаемой угрозы, как это произошло в 1928–1929 гг. (см. главу 4). Соперничающие мифологические и религиозные ассоциации со святым городом Иерусалимом также оказались важны в 2000 г., когда из-за них сорвались израильско-палестинские переговоры и произошла вспышка насилия, получившая название «Интифада Аль-Аксы» в честь священной мечети Аль-Акса (см. главу 11). Этот аспект конфликта способен разжечь страсти в любой момент, и бо́льшая часть его участников осознает опасности (и возможности), возникающие при воспламенении глубоких религиозных чувств.

Но даже если не придерживаться такого апокалиптического взгляда на конфликт, с привнесением религиозного измерения в то, что на этих страницах рассматривается в основном как столкновение двух соперничающих национальных движений и общин, связаны и другие важные последствия. Наличие религиозного аспекта отягощает и ожесточает и без того непростой спор, добавляя к нему мотив праведности вместе с уверенностью в окончательной победе над врагом. Выражаясь напрямую, такие потусторонние обертоны только затягивают конфликт и делают его еще более неразрешимым, поскольку еще сильнее дегуманизируют и делегитимизируют противника, обнадеживая тех, кто упорно отказывается даже думать о компромиссе, и обещая награду всем, кто готов совершать акты насилия и мести, исполняя «божественные» предписания. Действительно, как мы видим в последние годы, из горнила национализма и религиозности непрерывно выходят убежденные идеалисты, готовые мстить врагу (а порой и мученически погибнуть) по наущению фанатиков-проповедников и вопреки многим заповедям ненасилия, которые содержатся в общепринятых версиях их религий[33].

Здесь полезно провести различие между материальными и нематериальными предметами разногласия. Говоря о первых, мы имеем в виду конкретные, четко определяемые активы, за обладание которыми сражаются стороны. К нематериальным, напротив, относятся психологические и экзистенциальные вопросы, отраженные в зачастую противоречащих друг другу исторических нарративах каждой из сторон.

Список материальных предметов разногласия между арабами/палестинцами и сионистами/израильтянами будет подробно рассмотрен в историческом контексте во второй части этой книги. Для целей введения давайте разобьем их на три группы: (1) суверенитет над территорией, (2) демография, cкупка земельных участков и миграция и (3) границы.

1. Суверенитет над территорией

Обе стороны претендуют на изначальное право собственности на одну и ту же территорию, на право жить там, осуществляя государственный суверенитет (национальное самоопределение). Фактические границы спорной территории (см. также подраздел «Границы») несколько размыты. В X и VIII вв. до н. э. здесь существовало несколько израэлитских царств, но позже эта территория веками находилась под властью разных империй[34]. Четко определенного политического образования под названием Палестина до начала XX в. просто не было. «До прихода британцев в конце Первой мировой войны Палестины не существовало даже как административной единицы»[35]. За неимением лучшего Организация освобождения Палестины официально определяет Палестину как территорию в границах, установленных британским мандатом с 1922 г.[36] Религиозные сионисты прочерчивают границы Эрец-Исраэль в соответствии с библейскими текстами (см. главу 1), а Сионистская организация в 1919 г. представила карту с проектом создания в Палестине еврейского национального дома, границы которого уходили бы далеко на север и восток за пределы территорий, которые Британия в конечном итоге выделила для проекта национального дома еврейского народа[37]. Несмотря на такую неопределенность, после 1920 г. и палестинские арабы, и сионисты начали претендовать на суверенитет над практически одной и той же территорией к западу от реки Иордан — территорией, которая с 1922 по 1948 г. находилась под управлением Великобритании (см. карту 2.1).

Помимо неясности относительно точных границ один из наиболее острых вопросов между сторонами звучит как «Чья это земля (обетованная)?» — и этот спор неизбежно возвращает нас в древнюю историю. В главе 3 я предложу этот вопрос в качестве первого из одиннадцати основных противоречий, которые в совокупности формируют несовпадающие исторические нарративы арабов, палестинцев, евреев и израильтян. С ним тесно связан вопрос «Чья это земля (фактически)?». Если судить по непрерывности проживания и статусу большинства, то в 1880-х гг., когда сюда прибыли первые группы сионистских первопроходцев и поселенцев, коренным населением Палестины в подавляющем большинстве были мусульмане и христиане. На картах того времени спорная территория обозначалась как районы, принадлежащие Османской империи[38]. Ничего не поменялось и в 1917 г., когда сюда пришли британцы, немедленно обнародовавшие декларацию Бальфура с обещанием помочь «созданию в Палестине национального очага для еврейского народа». Такое нововведение неизбежно должно было повлечь за собой предоставление особых привилегий меньшинству населения страны, что сделало декларацию Бальфура во многих отношениях исторической и посеяло семена будущего конфликта (см. главу 4).

Карта 2.1.Подмандатная Палестина, 1923 г.

Когда британцы тридцатью годами позднее объявили о своем намерении отказаться от мандата, новорожденная Организация Объединенных Наций приняла доклад Специального комитета по Палестине (UNSCOP) о разделе страны на арабское и еврейское государства с международным анклавом вокруг Иерусалима. Палестинские арабы и лидеры арабских государств отвергли этот план не только потому, что их не устраивали границы, предложенные для будущего арабского государства, но также и потому, что они не признавали полномочий ООН принять решение, которое шло вразрез с желаниями большинства населения страны. В 1947 г. начался вооруженный конфликт, переросший в войну, по окончании которой в 1949 г. на карте появилось независимое государство Израиль; оставшиеся части бывшей подмандатной Палестины были аннексированы Трансиорданией (Западный берег) или отданы под управление Египта (сектор Газа) (см. карту 6.2).

Если говорить о двух народах, претендующих на право национального самоопределения на одной и той же территории, то мы видим, что к 1949 г. один из этих народов (с тех пор называемый израильтянами) достиг своей цели и основал национальное государство. Вопрос, который остается нерешенным и сегодня: добьется ли другой народ, палестинцы, суверенитета над выделенными ему частями территории (или над всей этой территорией), которую они считают своей законной родиной.

2. Демография, cкупка земельных участков и миграция[39]

Демография, cкупка земельных участков[40] и миграция неразрывно связаны тут между собой. Территориальный суверенитет и установление границ между современными национальными государствами основываются на принципе уважения воли большинства национальных, этнических, языковых и/или религиозных групп, которые населяют ту или иную территорию. В случае тех провинций Османской империи, которые впоследствии стали британской подмандатной Палестиной, на протяжении большей части недавней истории — вплоть до 1948 г. — на этой территории безусловно преобладало арабо-мусульманское большинство.

Еврейская иммиграция, скупка земельных участков и основание поселений были сутью деятельности «практического сионизма», который стремился изменить фактическое положение дел, создав критическую массу еврейского населения, обрабатывающего свою землю, как условие для образования еврейского государства на территориях, определяемых присутствием евреев и плотностью их расселения. Теоретически формирование еврейского большинства путем постепенной, но стабильной миграции (на иврите она известна какалия— слово, в котором есть оттенок значения «подъема» или «восхождения») и скупка земельных участков должны были привести к возникновению радикально новых демографических, социальных, экономических и территориальных условий на местах — предпосылок к созданию еврейского государства.

Поначалу мало кто из сионистов или британских наблюдателей предвидел непреодолимые трудности, связанные с возможными возражениями палестинских арабов, которые, согласно этому плану, должны были превратиться из большинства в меньшинство населения по мере того, как страна будет продвигаться к моменту, когда в ней станут преобладать евреи. На Версальской мирной конференции в феврале 1919 г. доктор Хаим Вейцман говорил госсекретарю США, что сионисты хотят создать в Палестине органы управления, «которые вырастали бы из естественных условий страны — всегда защищая при этом интересы нееврейского населения, — в надежде, что благодаря еврейской иммиграции Палестина в конце концов станет такой же еврейской, как Англия — английская»[41].

Приток еврейских иммигрантов в Палестину в одни годы был небольшим, в другие — более значительным (см. таблицу 2.1). После того как в 1933, 1934 и 1935 гг. резко выросла иммиграция из Германии, палестинцы стали опасаться, что скоро наступит день, когда недавно прибывшие евреи превзойдут их по численности. И хотя сионисты действительно ставили перед собой такую цель, интересно отметить, что примерно в это же время лишь немногие из идеологов сионизма сомневались в жизнеспособности плана постепенного и мирного увеличения численности еврейского населения за счет иммиграции в Палестину. Один из них, лидер сионистов-лейбористов доктор Хаим Арлозоров, пессимистично заключал, что цель превратить арабское большинство в меньшинство может оказаться вообще недостижимой постепенными методами без применения силы[42]. В 1930-е гг. еще несколько человек неохотно пришли к выводу, что мечта сионистов о создании еврейского государства в регионе может оказаться неосуществимой; эти деятели искали решения в таких формулах, как двунациональное государство, кантонизация или федеративное устройство[43].

Источник: Palestine Blue Book (London: HMSO, annual); Survey of Palestine, I: 185, III: 17. Приведенные цифры относятся к зарегистрированной легальной иммиграции. Британские оценки нелегальной еврейской иммиграции составляют 30 000–40 000 до апреля 1939 г. и еще 30 000–35 000 в период с апреля 1939 г. по декабрь 1946-го.

a Согласно различным израильским источникам, показатель для 1946 г. равняется 17 760 или 18 760, а для 1947 г. — 21 542 или 22 098.

В таблице 2.2 приведены ежегодные данные о зарегистрированной еврейской иммиграции и ее влиянии на баланс арабского и еврейского населения в период, предшествующий созданию израильского государства. К 1947 г. в стране насчитывалось от 600 000 до 650 000 евреев, что в десять раз превышало численность еврейского населения Палестины в период до начала Первой мировой войны. Теперь ишув составлял критическую массу, которую уже невозможно было игнорировать. Но когда ООН взялась за разработку плана для оспариваемых территорий, арабы, численность которых за те же три десятилетия сильно (хоть и не так резко, как в случае евреев) выросла, удвоившись и достигнув 1,3 млн, по-прежнему составляли большинство в две трети населения. Когда война 1948–1949 гг. завершилась созданием государства Израиль, «демографическая битва» продолжилась в новых формах.

В то время как иммиграция оставалась основной движущей силой увеличения численности еврейского населения, отток во время и после войны резко сократил долю живущих на оспариваемых территориях палестинцев. Значительное число палестинцев были вытеснены — иногда утверждают, что в результате этнической чистки, — и превратились в беженцев. Вынужденные спасаться бегством, они требовали права вернуться в дома, которые им пришлось покинуть во время боевых действий, или же компенсации — и это требование было поддержано резолюцией Генеральной Ассамблеи ООН № 194, принятой в декабре 1948 г.[44] За прошедшие годы число беженцев, зарегистрированных БАПОР, выросло с 760 000 в 1949 г. до 5 млн в настоящее время. Кроме того, численность незарегистрированных беженцев, по некоторым оценкам, может достигать еще 2,5 млн человек[45].

Источник:Tables «Population of Palestine by Religions,» and «Number of Immigrants Annually by Race,» in A Survey of Palestine, prepared in December 1945 and January 1946 for the Information of the Anglo-American Committee of Inquiry, London: HMSO, 1946; reprinted by the Institute for Palestine Studies, 1991, vol. I: 141, 185, and revised (1944–1946) in the Supplement, vol. III: 10–11, 17.

а Британские данные о численности населения фиксируют «мусульман», «христиан» и «других» — но не «арабов». Приведенные здесь данные по численности «арабов» представляют собой суммированные британские данные по «мусульманам» и «христианам».

Урегулирование проблемы беженцев и удовлетворение их требований (и особенно вопрос о том, сколько из них действительно вернутся в Израиль, сколько — на палестинские территории, а сколько получат компенсацию и осядут где-нибудь еще) являются важным элементом любых потенциальных переговоров по достижению как окончательного соглашения между израильтянами и палестинцами, так и всестороннего урегулирования между Израилем и арабскими государствами, где в лагерях, находящихся в ведении БАПОР, и проживает бо́льшая часть палестинских беженцев.

Продолжающемуся росту еврейского населения Израиля способствовали последовательные усилия с целью побудить евреев «совершить алию», то есть покинуть свою диаспору и начать новую жизнь в еврейском государстве. Еврейское население Израиля выросло с чуть более 1 млн человек в 1949 г. до почти 6,5 млн в 2016 г. Внезапная и значительная по объему волна миграции евреев, изгнанных или бежавших из Ирака, Йемена и других арабских стран, за три года, с 1949 по 1951 г., составила более 250 000 человек, внеся свой вклад в рост численности еврейского населения Израиля с 760 000 в конце 1948 г. до 1,4 млн в конце 1951 г.[46]

Еще одно демографическое соображение касается арабов-палестинцев, живущих в Израиле. В 1948 г. под властью только что созданного государства Израиль оказалось более чем 160 000 палестинцев, проживавших в его новых границах. По их собственным словам, они стали «меньшинством, живущим на своей исторической родине», в окружении непростой реальности, которая «изолировала [их] от остального палестинского народа и от арабского мира», потому что они «вынуждены были принять израильское гражданство»[47]. Эти палестинские граждане Израиля, которых в Израиле и на Западе в то время называли арабами-израильтянами, с 1948 г. стабильно составляли от 15 до 20 % населения страны; к 2016 г. их численность превысила 1,8 млн человек, то есть 21 % от общей численности населения, равной 8,6 млн[48]. Отношения между большинством и меньшинством в Израиле всегда были проблематичными, отягощенными неснятыми претензиями и обвинениями в дискриминации и антиарабском расизме. Периодически ситуация доходила до кризисов и столкновений, самые серьезные из которых вспыхнули в октябре 2000 г. во время митингов и беспорядков в знак солидарности с палестинцами по другую сторону «зеленой линии»[49].

Отношения палестинской общины Израиля с израильтянами-евреями — непростая тема, выходящая за рамки этого исследования, которое будет посвящено в основном палестинцам, живущимза пределамигосударства Израиль. Однако можно отметить, что национальное меньшинство палестинских граждан Израиля самим своим присутствием бросает вызов провозглашаемому еврейскому и демократическому характеру этого государства, становясь серьезным испытанием для обещаний «полного общественного и политического равноправия всех… граждан без различия религии, расы или пола» и «свободы вероисповедания и совести, права пользования родным языком, права образования и культуры», закрепленных в Декларации независимости Израиля[50]. Некоторые израильтяне-евреи считают все более требовательное палестинское меньшинство угрозой сионистской сущности своего государства, а зачастую и просто не верят в лояльность сограждан-палестинцев[51].

Последнее демографическое соображение касается Западного берега (который некоторые израильтяне называют Иудея и Самария) и сектора Газа. После того как в ходе войны в июне 1967 г. Израиль оккупировал эти территории, число палестинских арабов под его властью резко выросло с 1 052 000 человек до 2,9 млн человек к 1997 г. и до почти 4,8 млн к 2017 г. На протяжении долгих десятилетий эти территории не были ни возвращены (полностью или частично) Иордании и Египту, ни переданы под самоуправление палестинцев в рамках мирного договора. Более того, с 1967 г., в нарушение большинства толкований Четвертой Женевской конвенции[52] (см. главу 7), сотни тысяч израильских евреев перебрались в поселения на землях, завоеванных в ходе июньской войны.

После 1993 г. дислокация израильских войск была изменена, и часть этих территорий вернулась под палестинское самоуправление, однако судьба многих еврейских поселений до сих пор не решена. Летом 2005 г. Израиль эвакуировал 8000–9000 оставшихся еврейских поселенцев из 21 поселения в секторе Газа, и почти 2 млн палестинцев были предоставлены сами себе, хотя они по-прежнему окружены и блокированы Израилем и Египтом. В 2018 г. на Западном берегу проживало около 2,4 млн палестинцев; там же находилось 126 еврейских поселений, население которых в сумме достигало примерно 405 000 человек (более 610 000 с учетом еврейских пригородов Иерусалима, возникших после 1967 г.)[53].

Меньшая, но все же значительная часть израильтян твердо убеждена, что все земли, занятые в ходе войны 1967 г., должны оставаться в юрисдикции Израиля как по соображениям безопасности (отсутствие мира, недоговороспособность противника), так и во исполнение библейских пророчеств и предписаний. Однако многие израильтяне выступают против аннексии: одни — чтобы избежать демографических последствий и не превратиться в еврейское меньшинство посреди палестинского большинства, другие — чтобы избавиться от обременительной обязанности контролировать сопротивляющееся и озлобленное население, управляя занятыми территориями. К этому вопросу мы вернемся в главе 13.

3. Границы

Проблемы суверенитета и демографии также неразрывно связаны с вопросом о том, где проводить границы. В определенном смысле начиная с 1948 г. мы можем рассматривать конфликт между Израилем и арабскими государствами, а также (в меньшей степени) между палестинцами и израильтянами как борьбу за установление границ. В первую палестинскую войну 1947–1949 гг. военные действия были прекращены четырьмя соглашениями о перемирии, подписанными между Израилем и Египтом (февраль 1948 г.), Иорданией (март 1949 г.), Ливаном (июль 1949 г.) и Сирией (июль 1949 г.). Однако эти соглашения о перемирии так и не превратились в мирные договоры, и якобы временные линии прекращения огня между воюющими сторонами сохранялись десятилетиями, так и не став согласованными, международно признанными границами.

После войны 1948 г. этот незакрытый вопрос границ стал одним из факторов, вызывавших трансграничные стычки и вторжения, которые время от времени перерастали в крупные войны: в октябре 1956 г. (Израиль против Египта), июне 1967 г. (Израиль против Египта, Иордании и Сирии) и октябре 1973 г. (Египет и Сирия против Израиля). Договоры, подписанные в 1979 и 1994 гг., разрешили израильско-египетский и иордано-израильский пограничные споры, однако, когда и если Израиль, Ливан и Сирия сядут за стол переговоров для заключения мирных договоров, им в том числе придется урегулировать и вопрос спорных границ.

Проблема границ внесла свой вклад также и в создание патовой ситуации, в которой отношения израильтян и палестинцев пребывают с 1993 г., когда стороны должны были реализовать промежуточные договоренности о выводе израильских войск с оккупированных в 1967 г. территорий и о переходе к палестинскому самоуправлению на части этих территорий — ядре будущего независимого государства. В соответствии с принципами мирного урегулирования, согласованными израильтянами и палестинцами в Осло в 1993 г., границы являются одним из вопросов окончательного статуса, которые должны были быть решены по мере урегулирования конфликта на основе сосуществования двух государств. В ходе бесплодных переговоров 2000–2001 гг. в Кэмп-Дэвиде и Табе, а затем в Аннаполисе в 2007–2008 гг. палестинские и израильские представители рисовали карты и спорили о степени отхода Израиля с земель, занятых в 1967 г., и об обмене территориями, позволившем бы провести между Израилем и будущим палестинским государством согласованные границы.

В общем и целом претензии и встречные претензии материального типа, о которых говорилось выше, обладают тем преимуществом, что их можно рассматривать какинтересы, компромисс относительно которых может быть достигнут в ходе обычного переговорного процесса. Нематериальные же вопросы — вопросы психологии, мифов, стереотипов и соперничающих нарративов[54] — представляют собой проблему совершенно иного характера. Эти зачастую экзистенциальные споры связаны с реализацией требуемых прав или исправлением предполагаемой несправедливости, а не с претензиями на конкретные активы, которые, по крайней мере теоретически, могут быть урегулированы при помощи обмена, компенсации, компромисса или какой-нибудь хитроумной формулы. Именно такие вопросы, как будет показано в главе 13, труднее всего решать.

Чтобы понять глубину и продолжительность израильско-палестинского конфликта, нам в конечном итоге важнее сосредоточиться на мифах, символах и стереотипах, чем на так называемых объективных фактах. В главе 12 мы рассмотрим вопросы предвзятости и объективности, поскольку они влияют на то, как видят конфликт историки. Здесь же достаточно отметить, что каждая сторона с ужасающей предсказуемостью интерпретирует факты своего исторического опыта так, что они лишь усиливают ее глубокое чувство обиды и ощущение, что она пострадала от другой стороны. Как видно из меткого названия «Праведные жертвы» (Righteous Victims) подробного исторического исследования Бенни Морриса, посвященного развитию конфликта с 1881 г., каждая из сторон искренне и всей душой верит, что это именно она является жертвой агрессии и злых намерений другой стороны[55].

В части II, где будет рассмотрена история конфликта на различных его этапах, мы увидим, как проявляются эти параллельные, но взаимоисключающие представления о том, кто здесь жертва. Склонность считать себя жертвой является, пожалуй, самым серьезным для каждой из сторон препятствием к переговорам, а также к признанию легитимности, прав и человеческой сущности противника.

Историки и политологи предлагают разные способы визуализировать этот конфликт. Историки в целом склонны изображать еголинейно, в виде, например, хронологической шкалы с оговоренной датой начала и важными поворотными пунктами, такими как войны и мирные переговоры. Некоторые показывают также, как с течением времени к тому, что начиналось как более простой спор, добавлялись дополнительные игроки и новые уровни сложности. Например, Алан Даути недавно предложил воспринимать конфликт как прошедший четыре стадии развития:

(1) 1882–1948 гг. — конфликт между двумя национальными общинами за контроль над одной и той же территорией.

(2) 1948–1990-е гг. — конфликт между Израилем и соседними арабскими государствами, роль палестинцев в котором поначалу была малозаметной, однако вскоре они вышли на авансцену в качестве главных действующих лиц.

(3) 1990-е — 2000-е гг. — в основном израильско-палестинская конфронтация, связанная с безуспешными попытками отыскать формулу раздела территорий между двумя государствами, тогда как арабские страны снижали уровень своего участия.

(4) 2001 г. по настоящее время — тлеющий, неразрешенный локальный конфликт с региональным и международным измерениями, движущей силой которого все чаще становятся религиозный фундаментализм[56].

Другие историки и политологи представляют конфликт в видециклаилиспирали: недовольство накапливается, напряжение нарастает, из искры разгорается пламя войны. Вооруженные столкновения заканчиваются, но лишь на время, а их первоначальные причины не устраняются. Новые и обострившиеся старые взаимные претензии вызывают новую нестабильность и создают условия, которые в конечном итоге приводят к следующей вспышке боевых действий. Эскалацию насилия и включение в него новых элементов, участников и уровней сложности, отсутствовавших на предыдущих стадиях конфликта, в этом случае можно представить как расширение спирали.

Изменение очертаний конфликта с течением времени также можно изобразитьгеографически, сопоставляя и сравнивая карты. Как уже упоминалось в главе 1, одним из ключевых аспектов истории конфликта до 1948 г. являютсядемографическиеизменения, структура еврейского землевладения и расселения; это можно легко показать на картах — как в виде потерь палестинцев, так и в виде приобретений сионистов[57]. Изменение границ Палестины и Израиля тоже можно проследить по картам, которые перерисовывались после войн 1947–1949, 1967 и 1973 гг., а также соглашений 1979 г. (Египетско-израильский мирный договор), 1994 г. (Израильско-иорданский мирный договор) и 1993–1998 гг. (Палестино-израильское временное соглашение).

Политологи иногда использовали для визуализации арабо-израильского конфликта и другие графические образы — от простых концентрических кругов, изображающих его ядро и периферию, до сложных схем, демонстрирующих, как люди, принимающие решения, реагируют на повторяющиеся кризисы[58]. Опираясь на труды экспертов в области дипломатии и разрешения конфликтов, полезно представлять этот конфликт какразворачивающийся на нескольких уровнях. Историк Итамар Рабинович, бывший посол Израиля в США и участник переговоров Израиля с Сирией, считает, что «единого арабо-израильского спора не существует», а есть скорее «кластер отдельных, взаимосвязанных конфликтов», которые он определяет следующим образом:

(1) основной конфликт между Израилем и палестинцами — «классический конфликт двух национальных движений, заявляющих о своем праве собственности на одну и ту же землю и вступивших в борьбу за владение ею»;

(2) более широкий спор между Израилем и арабским национализмом — «национальный, политический, культурный, а все чаще и религиозный конфликт», в который обе стороны привносят «свое историческое и культурное наследие» и общенациональные нарративы;

(3) ряд двусторонних конфликтов между Израилем и соседними арабскими государствами, в основе которых лежат противоборствующие геостратегические и геополитические интересы;

(4) локальный компонент или горячая точка более масштабных международных конфликтов — например, соперничества великих держав, колониализма и сопротивления европейской гегемонии[59].

В конечном итоге, какой бы способ визуализации мы ни выбрали, я полагаю, что израильско-палестинский и арабо-израильский конфликты существуют как минимум на двух основных взаимосвязанных уровнях:

• два народа, стремящиеся к самореализации и самоопределению в качестве уникальных национальных единиц и соперничающие за владение одной и той же землей (ядро конфликта, как оно рассматривается на этих страницах и в других источниках);

• исходный локальный конфликт, в разной степени вовлекающий внешние силы — региональных игроков, диаспоры, мировые державы.

Фактически моя книга организована согласно такой схеме: в главах с 3-й по 6-ю основное внимание уделено первому из этих уровней (периоду до 1949 г.), в главе 7 появляются важные элементы второго уровня, а затем, в главах с 8-й по 11-ю, внимание вновь возвращается к первичному ядру конфликта.

Когда холодный логический анализ кажется неспособным объяснить важные аспекты конфликта, некоторые авторы прибегают к притчам, аллегориям или аналогиям. Одну из наиболее часто цитируемых аллегорий ввел в оборот покойный Исаак Дойчер, историк русской революции и биограф Иосифа Сталина. В интервью, данном вскоре после июньской войны 1967 г., Дойчер предложил следующую аллегорию о падающем человеке:

Один человек спрыгнул с верхнего этажа горящего дома, спасаясь от пожара, в котором уже погибли многие члены его семьи. Ему удалось спастись; но, падая, он рухнул на другого, стоявшего внизу, и переломал ему руки и ноги. У прыгнувшего не было выбора, но для человека, которого он покалечил, именно он стал причиной несчастья. Если бы оба вели себя рационально, они не стали бы врагами. Человек, спасшийся из огня, придя в себя, попытался бы помочь второму пострадавшему и утешить его; а тот, быть может, понял бы, что его обидчик стал жертвой обстоятельств, над которыми был не властен.

Но посмотрите, что происходит, когда эти люди ведут себя нерационально. Покалеченный обвиняет упавшего в своих несчастьях и клянется, что заставит его заплатить. А тот, испугавшись мести со стороны пострадавшего, оскорбляет его, пинает и колотит, где бы они ни встретились. Побитый снова клянется отомстить и снова получает тычки и затрещины. Жестокая вражда, нечаянно возникшая, становится все ожесточеннее и отравляет все существование этих двоих, затуманивая их разум[60].

На первый взгляд эта притча кажется проницательным анализом конфликта, каким он выглядел после решительной победы Израиля в июньской войне. Она не щадит ничьих чувств, подчеркивая безжалостность обстоятельств, которые столкнули переживших Холокост евреев с коренными арабами Палестины, которые в итоге и страдают. Однако при внимательном рассмотрении эта аллегория оказывается исторически небезупречной, и, как мы увидим в главе 6, каждая сторона может утверждать, что так или иначе искажает суть происходящего.

Авторы, наделенные литературным даром, в числе которых Амос Оз, Самех Изхар и Сари Нусейбе, тоже предлагали интересные аналогии, например:

• два дерущихся человека держат друг друга за горло, и каждый боится разжать пальцы первым;

• два человека тонут в море и борются за жизнь, цепляясь за одно-единственное бревно;

• два борца, и ни один из них не может победить другого, потому что их обоих засасывают зыбучие пески[61].

Еще одна метафора изображает евреев и палестинцев, вынужденных жить в одном доме или квартире, — изображает либо доброжелательно, и тогда их представляют арендаторами отдельных комнат, которые вынуждены делить коридор, либо с обвинительным уклоном, когда сионистов представляют захватчиками, выгоняющими на улицу прежних жильцов-палестинцев. Кроме того, Амос Оз часто сравнивал нынешнюю тупиковую ситуацию с проблемами неблагополучной супружеской пары, остро нуждающейся в полюбовном решении вопроса о разделе имущества при разводе[62].

Такие приемы могут давать новое понимание проблемы, но они также спорны и оспариваемы; подходить к ним нужно с осторожностью, чтобы не попасть в ловушку ложных выводов.

Другой способ понять какой-либо конфликт — это спросить себя, чем он похож на любой другой и в чем его уникальность. Получится ли у нас лучше объяснить или понять этот конфликт, прибегнув к сравнениям и аналогиям или опираясь на предположительно похожие примеры из мировой истории и текущих новостей? Если да, токакиеконфликты мы можем рассматривать в качестве уместных параллелей?

Пытаясь помочь своей аудитории лучше понять арабо-израильский конфликт, и ученые, и пропагандисты с удовольствием используют парадигмы, то есть параллели с другими спорами. К следующим трем обращаются особенно часто:

(а) Ишув периода до 1948 г., а следом за ним и Израиль изображаются как незваные современные крестоносцы, которые вторглись в Святую землю и которые, настанет время, обязательно оттуда уберутся[63]. Израиль с момента его создания в 1948 г. рассматривается как колониально-поселенческое государство, а его движущая сила (сионизм) — как агрессивное колониальное движение, четкая цель которого состоит в том, чтобы заселить чужаками якобы пустую территорию, завладев землей путем порабощения, грабежа и/или изгнания коренного населения.

(б) Сионизм изображается как национально-освободительное движение, собирающее евреев, рассеянных по странам диаспоры, где они являются уязвимым меньшинством, и содействующее их переезду на историческую родину, — движение, столкнувшееся, однако, с препятствием в виде другого народа, который уже населяет эту землю и стремится к собственному национальному освобождению на той же территории[64].

(в) Стремление сионистов и израильтян создать и сохранить еврейское большинство в еврейском государстве рассматривается как расизм той же разновидности, что практиковали южноафриканские поселенцы-африканеры, выстроившие изощренно дискриминационный режим апартеида с целью подавления и угнетения коренного большинства темнокожих африканцев[65].

Важно, что парадигмы (а) и (б) — это не просто диаметрально противоположные способы представления и понимания конфликта сторонними наблюдателями; они составляют становой хребет палестинского и израильского нарративов соответственно. В главе 3 мы изучим их в качестве одного из одиннадцати основных противоречий, которым посвящено это исследование.

Выбор одной из этих парадигм как основы восприятия конфликта серьезно влияет на то, как исследователь взвешивает и интерпретирует свидетельства, факты и аргументы, которые пускают в ход противоборствующие стороны. Один израильский историк заметил:

Во всех моделях, к которым прибегают, чтобы пролить свет на арабо-израильский конфликт, исторические прецеденты — или их отсутствие — имеют решающее значение. Не менее важен и выбор, с какими обществами древнего или современного мира нам предлагают сравнивать Палестину и Израиль. Ставки, связанные с этим выбором, высоки и воспринимаются как таковые. Необходимость выбирать между противоречащими друг другу отсылками к истории реальной, воображаемой и даже сфальсифицированной, вероятно, будет и впредь представлять сложность для ученых, широкой общественности да и каждого конкретного участника/наблюдателя[66].

В мои намерения не входит убедить читателя в правильности той или иной модели. Я, скорее, указываю тут на эти три актуальные сегодня парадигмы с целью продемонстрировать, сколь разными могут быть возможные конфликтующие интерпретации. В следующих главах я буду говорить о схожих и родственных точках зрения, которые складывались в определенном историческом контексте. За читателем останется ответственность сделать собственный выбор, решив, какая из них представляется ему наиболее убедительной.

Глава 3. Предыстория до 1917 г.: истоки конфликта

В конце XIX в. в Палестине развернулась борьба между приезжающими евреями-сионистами и коренным арабским (мусульманским и христианским) населением; с этого момента две общины превратились в соперников, стремящихся к самоопределению на небольшой, но стратегически важной и религиозно значимой территории, бывшей тогда частью Османской империи. Эти процессы происходили во времена, которые один палестинский историк назвал «открытием (или переоткрытием) европейскими библеистами Палестины» с ее «уникальным религиозным/символическим значением для Запада как родины иудаизма, места зарождения христианства и заветной цели крестоносцев»[67].

В рамках такого европейского восприятия эмиграция евреев на эти земли была мотивирована сионизмом — движением за их «национальное освобождение… вследствие невыносимого положения евреев Восточной Европы, исключенных из зародившихся в конце XIX в. национальных движений или подавляемых ими». Согласно еврейско-сионистскому нарративу, еврейский народ возвращался, чтобы обрести «национальное убежище на своей древней родине в Эрец-Исраэль, исторической колыбели национальной общности и суверенного существования евреев». По мнению подавляющего большинства современных израильтян, «создание государства Израиль стало почти невероятным обретением нормального национального существования, которого заслуживают все народы, и гарантией достойной жизни в финале чудовищной истории страданий, нетерпимости и физического уничтожения»[68].

Местные арабы, как мусульмане, так и христиане, понимали появление в их среде евреев-сионистов совершенно иначе. Палестинский нарратив гласит: «Палестина какнашародина создавалась на протяжении пятнадцати с лишним столетий непрерывного арабо-мусульманского присутствия; только превосходящая сила и колониальные махинации лишили нас этой земли»[69]. С точки зрения местных жителей, новые поселенцы, прибывавшие в османскую Палестину, были чужаками, пришельцами из Европы. Сознавая, что цель сионистов — основать еврейское государство, арабы не могли воспринимать их иначе как захватчиков.

Хотя я решил начать изучение израильско-палестинского конфликта именно с этого момента, с начала 1880-х гг., проигнорировать неослабевающую актуальность древних уз и исторической памяти невозможно. Некоторые из нынешних израильтян или палестинцев могут вспоминать о столетиях уважительной терпимости и плодотворного сотрудничества мусульман и евреев, живших бок о бок с VII в., как о модели, которую следует держать в уме и по возможности воспроизводить, чтобы преодолеть возникшую позже враждебность. Гораздо чаще, однако, оба народа обращаются к давнему прошлому, чтобы сформировать на его основе нынешнюю национальную идентичность и самосознание, заявив о своем изначальном праве собственности на спорную (и обещанную Богом) землю[70].

Сказанное подводит нас к обсуждению первого из одиннадцати основных противоречий, которые мы будем разбирать в этом исследовании:Кто был здесь первым и чья это земля изначально?Обе стороны вспоминают и реконструируют в значительной степени мифическое прошлое, память о котором передается из поколения в поколение посредством текстов и устной традиции, через музеи и образовательные институты, от родителей к детям, чтобы доказать, что это их предки были здесь первыми, что это их прародители контролировали эту территорию на протяжении длительных периодов времени и/или что земля, о которой идет речь, обещана им Богом.

Некоторые убеждены, что этот вопрос решается прежде всего посредством теологического анализа и толкования священных текстов. Основания для еврейских притязаний можно почерпнуть из Библии, особенно из тех фрагментов Торы (Пятикнижия Моисея, первой части христианского Ветхого Завета), где говорится, как примерно за два тысячелетия до пришествия Христа Господь обещал определенные территории в «вечное владение» Аврааму и его потомкам[71]. У Авраама было два сына, Исаак и Измаил. Несмотря на все скитания, рассеяния и насильственные изгнания, которые за многие столетия пережили евреи, ведущие свое происхождение от Авраама через Исаака и Иакова, они обитали на этой земле непрерывно, хотя на протяжении длительных периодов времени и присутствовали там лишь в качестве небольшого меньшинства.

Мусульмане признают эти общие корни, как и духовное наследие большинства еврейских пророков, включая и Иисуса. Они чтят Ибрахима (Авраама) как общего предка мусульман, арабов и других семитских народов и возводят свою родословную к сыну Авраама Измаилу. В ходе распространения новой веры, ислама, в середине VII в. н. э. арабы завоевали землю, называемую Палестиной, и жили там под властью сменявших друг друга исламских империй вплоть до окончания Первой мировой войны.

С конца XIX в. территориальный спор для некоторых стал отчасти спором о том, где сегодня проходят границы библейской Земли обетованной и какие современные народы можно считать потомками Авраама и наследниками этой земли[72]. Религиозным фундаменталистам легко признавать высший авторитет и подлинность божественных предписаний, изложенных в их собственных священных писаниях. Верующие других конфессий (не говоря уже о неверующих), конечно, не чувствуют себя обязанными соглашаться с территориальными претензиями, основанными на священных текстах.

Любопытно, что библейской историей евреев увлекались и вдохновлялись такие видные светские сионисты-социалисты, как Давид Бен-Гурион и Моше Даян. Для них священная книга была доказательством связи евреев с современной Палестиной/Эрец-Исраэльи служила чем-то средним между учебником археологии[73] и свидетельством о праве собственности. Давая показания перед Королевской комиссией Пиля, которая исследовала жалобы на режим Британского мандата в 1937 г., Бен-Гурион так объяснял притязания евреев на Палестину: «Библия — наш мандат, Библия, написанная нами, на нашем родном языке, иврите, в этой самой стране. Вот наш мандат. Наше право на эту землю такое же древнее, как еврейский народ»[74].

У претензий на давнюю связь с землей есть и светские, нерелигиозные аспекты. Археологическая наука стала инструментом, который используют, чтобы подкрепить или дискредитировать претензии современных арабов, палестинцев и евреев, проживающих на спорной территории, на кровную связь с общинами, которые жили здесь в более ранние времена. Чтобы найти такие доказательства и обосновать претензии на изначальное владение этой спорной землей, археологи — как любители, так и профессионалы — копаются в ее прошлом в попытках проследить непрерывную цепь, связывающую современные популяции с древними ханаанеями, финикийцами, филистимлянами, евреями и т. д. Некоторые палестинцы, например, претендуют на происхождение от народов, которые жили здесь до евреев библейского периода; порой мусульманские и арабские авторы интерпретируют древнюю историю таким образом, чтобы она доказывала, что «арабы жили в Палестине с доисторических времен и даже передали евреям свою религию и письменность»[75]. Евреи же делают акцент на библейском периоде, чтобы подчеркнуть, что их народ жил здесь до появления арабов, которые пришли на земли Плодородного полумесяца только в VII в. н. э., когда ислам распространился за пределы Аравийского полуострова.

Избирательно интерпретировать археологические находки в своих целях несложно, и так поступают очень многие. Палестинцы легко собирают достаточно доказательств, чтобы подкрепить свою веру в исконное право на владение этой землей, и отыскивают свидетельства, подрывающие еврейские притязания как необоснованные. Израильтяне, со своей стороны, тоже могут интерпретировать археологические данные так, чтобы подтвердить справедливость своих заявлений о давней связи с этой землей и одновременно поставить под сомнение встречные претензии палестинцев. Многие десятилетия скорость публикации литературы, поддерживающей претензии одной из сторон и развенчивающей претензии другой, остается огромной и не подает никаких признаков убывания[76]. Интересно, однако, что некоторые израильтяне недавно еретически поставили под сомнение принятый в их стране миф о древнем и непрерывно существующем «еврейском народе», кульминацией усилий которого стали сионизм и еврейское государство[77].

Академический диалог, похоже, мало чем помогает разрешению этого спора, о чем свидетельствует дискуссия между одним из израильских «новых историков» Бенни Моррисом и американским палестинцем Джозефом Массадом. Инициированная с идеей создать комитет ученых для установления «исторической правды и политической справедливости», эта дискуссия самым печальным образом зашла в тупик, как только затронули вопрос о том, кто был здесь первым[78]. Как и большинство из остальных одиннадцати основных противоречий, с которыми мы еще столкнемся, это в корне неустранимо.

Прежде чем сосредоточиться на последних 140 годах текущего конфликта, давайте рассмотрим условия, в которых складывались два интересующих нас национальных движения.

С середины XIX в. арабоязычные жители многонациональной мусульманской Османской империи все четче ощущали себя арабами и все активнее стремились подчеркнуть свою «арабскость», или арабизм, причем в некоторых случаях это затмевало их идентичность как мусульман или как подданных Османской империи. Укрепление арабского национального самосознания шло параллельно европейским процессам, в ходе которых язык и территория также выделялись в качестве определяющих характеристик новых обществ и государств. Поначалу арабские националисты составляли лишь меньшинство среди большинства верноподданных султана. Они создавали тайные общества, обсуждали новые веяния в офицерских клубах и популяризировали арабский язык и культуру в литературных салонах.

Три мотива усиливали новое чувство гордости за свой арабизм и идентификацию с ним. Первым был мотив исламский. Пророк Мухаммед был арабом, первуюумму(мусульманскую общину) составляли арабские племена, а священный Коран был написан на арабском языке. Вторым мотивом стал импорт европейских идей, особенно таких, что способствовали усилению культурно-языкового национализма. Эти идеи распространялись через европейских торговцев и миссионеров, разумеется христиан, и именно арабы-христиане, которые стремились преодолеть или хотя бы сгладить различия, соперничество и подозрительность между христианами и мусульманами Ближнего Востока, первыми подхватили новое представление об общности всех людей, говорящих на арабском языке[79]. Третьим мотивом к формированию отчетливо арабского самосознания стала реакция арабов на попытки централизации власти в Османской империи, предпринятые после младотурецкой революции, случившейся в Константинополе в 1908 г.; еще острее арабы отреагировали на новую тюркизацию ранее рыхлых, децентрализованных отношений между ядром Османской империи и ее регионами и провинциями. Одна группа арабов-националистов даже сформировала партию «децентралистов», поставив своей целью добиться автономии, а то и отделения своих регионов от дряхлой империи.

Таким образом, в начале XX в. арабские националисты считали, что имеют право на самоопределение на основании того факта, что с VII в. постоянно живут в этом регионе, пусть и под властью разных исламских империй. Однако именно в этот момент стремление арабов к самоопределению в местности, именуемой Палестиной, столкнулось с конкурирующим движением национального пробуждения среди европейских евреев. Сионисты — по крайней мере, большинство из них — сосредоточили свои устремления не на Европе, а на Святой земле. Не прошло и десяти лет с создания Всемирной сионистской организации, как живший в Париже арабский писатель-националист, бывший османский чиновник, уже писал:

Отмечу существование двух важных явлений одной природы, но противоположных… — пробуждения арабской нации и подспудного стремления евреев воссоздать в большом масштабе древнее Израильское царство. Эти движения обречены на постоянную борьбу друг с другом до тех пор, пока одно из них не победит. Судьба всего мира будет зависеть от конечного результата этой борьбы между двумя народами, представляющими два взаимно противоположных принципа[80].

Подобно арабским националистам Османской империи, европейские евреи тоже печатали брошюры и образовывали ассоциации, призывая соплеменников переосмыслить свою идентичность в светских, национальных терминах. В начале 1880-х гг., когда с момента первых таких публикаций и дискуссий прошло уже несколько десятилетий, в регион, который обычно обозначали как Палестина, а еврейский народ называл Эрец-Исраэль, «Земля Израиля», устремились первые поселенцы из Европы и России. В 1897 г. Теодор Герцль провел в швейцарском Базеле I Всемирный сионистский конгресс, заложив организационные основы движения за укрепление национального самосознания евреев. Это движение ставило перед собой и другую цель: заручиться поддержкой и помощью великих держав того времени в приобретении территории, на которой евреи-сионисты надеялись заново выстроить свой национальный дом и будущее государство.

Сионизм, таким образом, предлагал территориальное перемещение в качестве ответа на так называемый еврейский вопрос, который на тот момент можно было сформулировать следующим образом: что будет с европейскими евреями, которые в качестве индивидуальных граждан недавно освободились от юридически закрепленного униженного положения и угнетения, но которым как группе становилось все труднее вписаться в новую систему национальностей и национальных государств? Череда инспирированных властями вспышек жесткого антисемитизма — погромов — подчеркивала уязвимость евреев и их неспособность вписаться в окружающую культуру. Создавалось впечатление, что выход лежал в направлении создания ими собственного государства.

Несмотря на то что евреи жили в рассеянии среди других народов, их объединяли общая религия, обычаи, историческое наследие, а также разговорный (идиш) и богослужебный (иврит) языки. Поначалу лишь немногие мыслители мечтали о превращении еврейской общины в единую нацию. Сионисты стремились убедить еврейские диаспоры в разных странах не только поменять мировоззрение, но и физически «вернуться в Сион», на библейскую родину древних евреев.

Разумеется, это была та самая земля, что обычно называлась тогда Палестиной, а в административном отношении представляла собой несколько провинций Османской империи. Если не считать того факта, что физически они не находились на территории, намеченной для их национального возрождения, во всем остальном еврейские светские националисты, назвавшие себя сионистами, подражали недавним национальным движениям и национальным государствам, созданным итальянцами, французами и другими европейскими народами[81].

Об этом раннем периоде, когда были посеяны семена нынешнего конфликта, написано немало. На международной арене лидеры сионистского движения искали благосклонности турок-османов, которые управляли спорной территорией; позднее и арабские националисты, и сионисты направили свои дипломатические усилия в сторону Великобритании, Франции, США и других великих держав. Так выстраивалась схема, в рамках которой противники ищут и привлекают на свою сторону могущественных внешних игроков, призванных поддержать их требования. В результате к основному соперничеству между двумя зарождающимися на одной и той же территории национальными движениями добавлялись внешние слои и участники, что только осложняло дело.

В 1913–1914 гг. представители сионистского и арабского движений несколько раз встречались, чтобы обсудить возможность соглашения, которое помогло бы им избавиться от таких внешних игроков; из этого ничего не вышло[82]. На местах первые контакты между сионистскими первопроходцами/поселенцами и коренным арабоязычным населением (мусульманами и христианами) были неоднозначными: случаи непонимания, подозрений и трений перемежались примерами сотрудничества и добрососедства[83].

Я уже приводил свидетельства, подтверждающие, что арабов с самого начала беспокоило назревающее столкновение с сионистами в Палестине. В последнее десятилетие османского периода похожие опасения и тревогу выражали многие другие арабские политики, чиновники и журналисты[84].

Но что думали о коренном населении первые сионисты? Неужели они не предвидели никаких проблем в отношениях с арабами? Существует масса доказательств того, что сионисты знали о страхах, подозрениях и враждебности жителей региона, в который они переезжали. Известный еврейский эссеист Ахад-ха-Ам оставил несколько тревожных сообщений о том, что он увидел в ходе поездки по поселениям сионистов вЭрец-Исраэльв 1891 г.[85] В 1899 г. сам Теодор Герцль счел необходимым направить письмо в защиту сионизма мэру Иерусалима Юсуфу аль-Халиди, надеясь смягчить его враждебность и развеять его опасения[86].

Подобных попыток сионистов проанализировать и/или преодолеть сопротивление жителей османской Палестины было немало[87]. Но ни одна из них, увы, не была ни последовательной, ни эффективной, поскольку своими успехами в османской, а позже британской Палестине сионизм был обязан дипломатии на самом высоком уровне. Можно только предполагать, смогли бы сионисты, если бы постарались, завоевать доверие населения на местах, преодолев тем самым разрыв между устремлениями двух народов, живущих на этой спорной земле. Мы вернемся к этому вопросу в главе 12 как к одной из вероятных упущенных возможностей предотвратить разрастание конфликта.

Европейские корни национального движения евреев за «возвращение в Сион» заставляют нас задуматься над вторым основным противоречием, которое до сих пор обсуждается и сторонами конфликта, и теми, кто стремится его понять и объяснить. Вот этот вопрос:Было ли сионистское решение еврейского вопроса еврейским вариантом национального возрождения и освободительной борьбы, охватившей тогда весь мир? Или же сионизм был частью агрессивной европейской колониальной экспансии на Ближнем Востоке, сутью и смыслом которой были эксплуатация, ограбление и угнетение коренного населения?

Зарождающийся арабский национализм и сионизм столкнулись не в вакууме; они действовали в широком контексте европейской экономической, политической и культурной экспансии на территорию четырехсотлетней Османской империи, которая находилась в состоянии упадка и двигалась к своему распаду. С точки зрения еврейской истории и мировоззрения нового сионистского движения евреи считали, что, переезжая в Палестину, они возвращаются на историческую родину. Но для арабоязычных местных жителей, в основном мусульман, эти новоприбывшие сионисты были незваными гостями (в лучшем случае) или захватчиками (в худшем). Перед нами противоречие точек зрения, которое едва ли можно было снять, убедив одну сторону в правоте другой.

Выбор любого ответа на вопрос «Чем был сионизм: легитимным проявлением еврейского национализма или же частью агрессивной европейской колониальной экспансии?» влечет за собой ряд последствий. Во-первых, он серьезно влияет на то, как сделавший его человек оценивает исторические данные, а также интерпретирует доказательства и доводы, приводимые конфликтующими сторонами. Во-вторых — и это, вероятно, еще серьезнее, — он равносилен выбору той или иной стороны путем принятия основного посыла ее нарратива и отрицания нарратива другой. Принятие сионистского нарратива возвращения противоречит палестинскому нарративу вторжения и колонизации, а поддержка колониальной интерпретации отказывает в легитимности сионистской версии развития событий. Наблюдатели, ученые и журналисты, которые могут искренне считать себя непредвзятыми, беспристрастными и нейтральными, едва отдав предпочтение одной точке зрения перед другой, автоматически и сами присоединяются к той или иной стороне спора, соответственно одобряя и осуждая действия его основных участников. Даже ответ «правы оба» описывает позицию, которую большинство приверженцев той или иной стороны сочтут наполовину неверной.

В последнее время колониально-поселенческий дискурс обрел огромную популярность среди ученых всего мира: в некоторых академических кругах он стал почти аксиомой, не требующей ни доказательств, ни обсуждения[88]. Даже в Израиле «постсионисты» и многие «новые историки» (глава 12) сознательно принимают этот подход, бросая вызов общепринятому представлению о героических еврейских первопроходцах, которые принесли местному населению одно только добро и никакого вреда. Видный критик колониально-поселенческого дискурса Илан Троен считает, что эта нынешняя мода нарочито искажает аргументы, которые некогда звучали достаточно убедительно, чтобы и общества, и научный мир в странах Запада признавали национальные права евреев-сионистов. Троен считает, что в XX в. произошел грандиозный «сдвиг парадигмы в изучении Палестины», и пытается убедить читателей в несостоятельности этой новой парадигмы[89].

Неудивительно, что другие произраильские ученые, как и вообще те, кто придерживается парадигмы сионизма как еврейского национализма, считают модель «Израиль как колониальный проект» неубедительной. Израильские и произраильские ученые и эксперты вложили массу интеллектуальной и пропагандистской энергии в противодействие этой точке зрения: сионисты и израильтяне, утверждают они, «не ханаанеи и не крестоносцы», они «коренной народ, а не колониальные захватчики»[90]. Давая отпор оппонентам, они заодно ставят под вопрос мотивацию людей, продвигающих колониально-поселенческий нарратив, отвергают его как пропагандистский и оспаривают точность или надежность лежащих в его основе научных работ. Отмечая, как в 1970-е гг. в западных научных кругах изменилось отношение к Израилю, историк из Хайфского университета Йоав Гелбер писал:

Те же палестинские лозунги, которые не производили особого впечатления на европейское общественное мнение в период между двумя мировыми войнами и после 1948 г., нашли теперь благодатную почву в новообретенном постколониальном чувстве вины европейцев. Этот процесс, которому способствовали арабские нефтедоллары и другие формы финансирования, распространился на американские университеты, а позже даже и на Израиль. Первые признаки изменившегося отношения стали заметны в конце 1980-х гг. с появлением так называемых новых историков, основным вкладом которых в изучение арабо-израильского конфликта стало переключение внимания с израильских достижений на палестинские страдания. Палестинцев изображают беспомощными жертвами израильского насилия и угнетения, израильско-трансиорданского сговора и вероломства британской и арабской дипломатии. Израильтян же рисуют непримиримыми, безжалостными и без необходимости жестокими узурпаторами, которые цинично эксплуатировали Холокост, чтобы заручиться международной поддержкой еврейской государственности за счет прав палестинцев на свою страну[91].

Но можно ли списать колониальную парадигму со счета как не более чем искусственный продукт перемен в академической и международной политике? И хотя тот факт, что одна парадигма становится в какой-то момент популярнее другой, может объясняться любопытной смесью благородных и низменных мотивов, было бы ошибкой думать, будто нарратив «сионизм как колониализм» придумали постфактум с целью одержать победу в споре, разгоревшемся в наши дни, и подорвать сионистский нарратив или что это просто инструмент, изобретенный антисемитами и врагами Израиля, чтобы возложить всю вину на евреев и лишить правомерности их претензии на государственность.

В критических высказываниях, подобных приведенному выше, упускается из виду тот факт, что колониально-поселенческая модель сионизма — не просто интеллектуальный конструкт, это также и неотъемлемая часть аутентичного палестинского нарратива, основанного на реальном опыте — точно так же, как и конкурирующий нарратив о тоске по Сиону и возвращении туда является подлинным отражением опыта еврейской диаспоры, который нельзя сбрасывать со счетов как служащую корыстным интересам пропаганду. К сожалению, ученые с обеих сторон этого спора редко поднимаются над широко распространенной близорукой позицией — свойственной и им самим, и народам, от имени которых они говорят, — считать, что «наш нарратив — это факты, а их нарратив — пропаганда»[92]. Мы еще увидим подобные примеры на этих страницах, а к концепции конкурирующих нарративов вернемся в главе 12.

Современные научные и иные трактовки сионизма как проявления поселенческого колониализма можно рассматривать как развитие идей и аргументов палестинских националистов, которые с 1920-х гг., если не раньше, вели активную борьбу с сионизмом. Если не считать малозаметных политических протестов, исследований и брошюр, впервые эти аргументы четко сформулировал Джордж Антониус в своей книге «Арабское пробуждение» (The Arab Awakening), опубликованной в 1938 г.[93] В последующие десятилетия немалый вклад в развитие того же подхода внесли французский ученый Максим Родинсон, чье нашумевшее эссе «Израиль: колониальное предприятие?» (Israel: fait colonial?) было опубликовано в 1967 г., и выдающийся палестинской историк профессор Валид Халиди[94].

Самым, вероятно, известным выразителем этой идеи стал американский ученый и активист палестинского происхождения Эдвард Саид. Названия из содержания его многократно переизданной и часто цитируемой книги 1979 г. «Палестинский вопрос» (The Question of Palestine) отражают самую суть антиколониальной критики в адрес сионизма. Вторая ее часть называется «Сионизм с точки зрения его жертв» и содержит две главы: «Сионизм и установки европейского колониализма» и «Сионистское заселение, палестинская депопуляция»[95]. Еще более радикальный выразитель того же подхода — Джозеф Массад, который в своих работах пишет, что само выражение «израильско-палестинский конфликт» уже вводит в заблуждение, поскольку слово «конфликт» подразумевает равновесие и симметрию между двумя равными и равно легитимными соперниками. Он же считает, что речь должна идти о колониально-поселенческом вторжении, агрессии, совершенной одной — шовинистической и расистской — стороной (сионистами) против другой (палестинцев), которая всего лишь пытается обороняться[96].

В ходе дискуссии, которая, разумеется, не переубеждает тех, кто уверен, что сионизм — это форма колониализма, такие авторы, как Троен, Гелбер и другие, выдвигают контраргументы, которые либо полностью отвергают аналогию с колониализмом, либо указывают на характеристики, не позволяющие считать сионизм разновидностью чистого колониализма. Троен, например, приводит доказательства того, что международное (то есть европейское) сообщество ранее согласилось с идеей восстановления еврейской нации и признало право евреев вернуться на родину в Палестину/Эрец-Исраэль, чтобы отстроить ее заново. Он описывает подход сионистов как построение нового общества (ишува), которое стремилось отказаться от европейских реалий, а не воспроизводить их на Ближнем Востоке:

Адаптация, трансформация и отторжение Европы пронизывали всю интеллектуальную и культурную реальность ишува. Было совершенно ясно, что сионизм не занимается простым подражанием или прямым переносом. Сионисты не считали себя иностранцами или завоевателями. Веками они чувствовали себя чужими в странах, где обитала диаспора. В Эрец-Исраэль они приложили невероятную творческую энергию, чтобы почувствовать себя дома, ощутить себя коренными жителями. Именно это их преображение убедило значительную часть мирового сообщества в том, что евреи имеют право на независимость в пределах той части страны, которую они столь сильно преобразили[97].

Среди иных аргументов, выдвигаемых против модели, приравнивающей сионизм к колониализму, выделяются следующие:

• переселяясь в Палестину и обустраиваясь там, сионисты намеревались основать свое национальное государство, воссоединившись с землей, а не построить форпост для эксплуатации ее ресурсов в интересах иностранной метрополии;

• применение сионистами силы не было частью первоначального плана агрессивного завоевания, но явилось ответом на насилие со стороны арабов;

• сионисты покупали, а не захватывали и не присваивали землю;

• сионизм был смесью элементов «колониального, антиколониального и постколониального дискурсов и соответствующих им практик»[98].

Спор о том, следует ли рассматривать этот конфликт в рамках колониально-поселенческой парадигмы или же в соответствии с конкурирующим нарративом еврейского национализма, — один из тех, в которых, я полагаю, невозможно победить. Однако он снова и снова разгорается даже среди израильских интеллектуалов[99]. Наличие контраргументов, похоже, не впечатляет людей, которые твердо придерживаются какой-то одной из этих парадигм; противоречащие свидетельства с легкостью отбрасываются как необъективные или надуманные. Диалоги между палестинскими и израильскими учеными, какими бы они ни были откровенными и с какими бы благими намерениями ни начинались, превращаются, как правило, в безрезультатные, а порой и разгоряченные споры в духе «око за око», как только поднимается вопрос о сионизме и колониализме[100]. Люди, решительно настроенные продвигать «интересы Израиля» или «интересы Палестины», похоже, зациклены на отношении к парадигме оппонента как к полемическому приему, который нужно дискредитировать и развенчивать искусной аргументацией, как будто все дело в том, кто наберет в процессе больше очков.

Я буду принимать и рассматривать обе эти конкурирующие версии как искреннее выражение нарративов противоборствующих сторон. Возможно, имеет смысл не зацикливаться на бинарном выборе «или/или», но считать сионизм движениемодновременнои за завоевание (Палестины), и за национальное освобождение (евреев)[101].

Скорее всего, неразрешимые противоречия между пониманием израильско-палестинского конфликта как столкновения национализмов и как колониально-поселенческого вторжения способствуют тому, что каждая сторона считает себя праведной жертвой другой. Как будет показано на страницах этой книги, этот аспект, «жертвы против жертв», сам по себе является одним из факторов неразрешимости конфликта. Ранние сионисты были проникнуты ощущением своей миссии: покончить с несправедливостью и страданиями, которые веками претерпевали евреи — рассеянные по миру и презираемые жертвы сначала религиозной, а затем расово-биологической ненависти и преследований. Их энтузиазм и те лишения, на которые им пришлось пойти, решившись покинуть Европу ради земли, которую они считали своей древней родиной, могут отчасти объяснить слепоту сионистов-первопроходцев в отношении того негативного влияния, которое они оказывали на коренное население османской Палестины.

Эти идеалисты от сионизма, включая и тех из них, кто были социалистами и интернационалистами, не были свободны от культурных предрассудков своего времени, предполагавших превосходство европейцев над примитивными «туземцами», нуждающимися в политической стабильности и социально-экономическом прогрессе, которые эти европейцы должны принести с собой в Западную Азию. Сионисты действительно не считали арабов равными себе и думали о них как об отсталом народе, не особо привязанном к какой-то конкретной территории, — народе, который уважает только силу и (примером тому долгое репрессивное правление турок) склонится перед более продвинутой властью. Ранние сионистские планы и представления о Палестине и палестинцах отражены в наивном лозунге «Земля без народа для народа без земли» (см. главу 1, раздел «Карты»).

Мусульмане и христиане Османской империи, со своей стороны, начали опасаться прибывающих евреев как представителей загадочного народа, ранее покорного и послушного, а теперь стремящегося к мировому господству, — их (как и многих их современников) убежденности в этом способствовали конспирологические построения «Протоколов сионских мудрецов»[102]. Эта фальшивка помогла демонизировать сионизм как опасную и имеющую тайные связи во всех мировых столицах империалистическую силу, единственная цель которой — лишить палестинцев и других арабов их родины. Националисты призывали своих последователей бороться с господством этих нежданных агрессоров.

Как мы увидим, когда будем рассматривать последующие десятилетия конфликта, ощущение себя единственной, причем праведной жертвой станет устойчивой чертой самоощущения каждой из сторон, от которой не так-то просто избавиться при помощи успокаивающих слов о добрых намерениях.

Глава 4. Арабы и евреи в период Британского мандата: углубление противоречий, 1917–1928 гг.

В конце 1917 г. британские войска выдвинулись с баз в Египте, выбили турецкую армию с ее позиций и захватили южную половину Палестины до линии чуть севернее Иерусалима и Яффы. Оставшаяся часть спорной территории Палестины/Эрец-Исраэльперейдет под контроль Великобритании в новом году, в результате второго наступления. Следующие 30 лет в контролируемой британцами Палестине тлел, накалялся и становился более труднозарешимым конфликт, который позже назовут арабо-израильским. В период Британского мандата, как он стал называться, обрело форму и набрало силу противоборство двух национальных общин, выросшее из соперничества, еще до войны подмеченного Азури и другими.

Версальский мирный договор 1919 г. сложным образом повлиял на зарождавшийся сионистско-палестинский конфликт, во многом определив его очертания. После Первой мировой войны на месте восточно-средиземноморских провинций побежденной четырехсотлетней Османской империи возникает ряд суверенных государств и полуавтономных территорий, отданных только что созданной Лигой Наций под управление нескольким европейским христианским державам в рамках системы мандатов. На новой карте Ближнего Востока появляются Французский мандат в Сирии и Ливане и Британские мандаты в Ираке и Палестине.

В этой главе мы постараемся понять, как послевоенное урегулирование и британское правление повлияли на рассматриваемый нами конфликт и его участников. Описывая развитие конфликта в этот период, мы также обсудим следующие три основных противоречия, которые сделали его еще более сложным и неподатливым.

Третье основное противоречие:Не создали ли или не усугубили ли британцы конфликт между палестинскими арабами и евреями-сионистами, необоснованно отдавая предпочтение одной стороне?

Четвертое основное противоречие:Были ли протесты и требования палестинских лидеров законным проявлением подлинного национального чувства палестинцев?

Пятое основное противоречие:Что сионизм принес коренному населению Палестины и всего региона — пользу или вред?

Чтобы как следует понять период Британского мандата, необходимо ненадолго вернуться назад и изучить обязательства и обещания, которые Великобритания раздавала в годы войны и на которых арабы, палестинцы и сионисты десятилетиями будут основывать свои взаимоисключающие требования. Когда во время Первой мировой войны Османская империя встала на сторону Германии, Британия, Франция и Россия параллельно с военными действиями начали готовить дипломатические союзы с целью расширить сферы своих интересов и зоны влияния на Ближнем Востоке. Основным инициатором трех важнейших обязательств, определявших, что должно произойти, когда умолкнут пушки, стала Великобритания. Об этом «восточном» или «арабском вопросе», о мотивах и маневрах всех игроков написано немало; то, что будет сказано далее, в силу необходимости является упрощенным изложением ряда крайне непростых сюжетов.

Хронологически первое из этих обязательств возникло в ходе переписки между Хусейном, шарифом Мекки (расположенной тогда в Хеджазе, а позже в Саудовской Аравии), и сэром Генри Макмагоном, британским верховным комиссаром в Каире. С июля 1915 г. по март 1916 г. они обменялись дюжиной писем и сообщений, подготовив почву для арабского восстания против турок, начавшегося в июле 1916 г. под руководством Хусейна и его сыновей Абдаллы и Фейсала. Хусейн в обмен рассчитывал, что после турецкого поражения Великобритания поддержит идею арабской независимости[103].

Тем временем представители Британии, Франции и царской России готовились поделить регион на сферы прямого и непрямого контроля. В их планах было создание «независимого арабского государства или конфедерации арабских государств» под британским и французским протекторатами. По условиям сверхсекретного договора, заключенного в мае 1916 г. и получившего название «соглашение Сайкса — Пико» по фамилиям сэра Марка Сайкса и Франсуа Жоржа-Пико, Палестина должна была перейти под «международное управление»[104].

Третьим обязательством военного времени, причем имеющим наиболее непосредственное отношение к нашей теме, стала декларация Бальфура, выпущенная 2 ноября 1917 г. и обещавшая британскую поддержку созданию в Палестине «национального очага для еврейского народа». Она является иллюстрацией того, какую огромную роль играют в этом конфликте влиятельные внешние игроки; это один из самых важных, самых обсуждаемых и самых спорных документов, касавшихся будущего Палестины и Израиля. Текст декларации предельно краток, в оригинале всего 67 слов:

Правительство Его Величества с одобрением рассматривает вопрос о создании в Палестине национального очага для еврейского народа и приложит все усилия для содействия достижению этой цели; при этом ясно подразумевается, что не должно производиться никаких действий, которые могли бы нарушить гражданские и религиозные права существующих нееврейских общин в Палестине или же права и политический статус, которыми пользуются евреи в любой другой стране.

Главе Британской сионистской федерации лорду Уолтеру Ротшильду об этом решении правительства было сообщено письмом министра иностранных дел Артура Бальфура.

С пониманием отнестись к непрестанным лоббистским усилиям сионистских лидеров членам британского кабинета помогло сочетание имперскойrealpolitikи религиозных чувств. Циничный политический расчет подсказывал идею заручиться поддержкой военных усилий Британии и ее послевоенных интересов со стороны мирового еврейства. Эти соображения сочетались с религиозными убеждениями ряда влиятельных государственных деятелей Британии, которые, изучая библейские пророчества, прониклись сочувствием к стремлению рассеянного по миру еврейского народа вернуться жить на землю своих предков. Окончательная формулировка декларации Бальфура оттачивалась на протяжении пяти предшествующих месяцев. Не считая небольшого разочарования из-за использования слова «создание» (а не «воссоздание», что указывало бы на признаниеисконногоправа евреев на возвращение), лидеры сионистов сочли декларацию о поддержке со стороны великой державы крупнейшим своим достижением[105].

Самыми проблематичными в долгосрочной перспективе оказались двусмысленные фразы, обозначившие, как его назовут позже, «двойное обязательство» Великобритании: утвердительная формулировка обязательства перед сионистами сопровождалась отрицательной формулировкой обязательства перед коренным населением Палестины (в виде запрета нарушать их гражданские и религиозные права). Такая комбинация содержала в себе внутреннее противоречие и встроенный дисбаланс — потому-то ее и отвергли палестинские и арабские националисты. Среди прочего последние указывали, что местное население называлось в тексте не «арабским» и не «палестинским», но «нееврейским» и гарантировались ему только«гражданские и религиозные права», но не политические или национальные[106].

О том, противоречили ли друг другу эти три обязательства и действительно ли британцы верили, что смогут выполнить все три, написано немало. Большинство авторов убеждены, что эти обещания военного времени дают основание считать Палестину/Израиль «дважды обещанной», «переобетованной землей»[107]. Другие не считают эти три пересекающихся обязательства взаимоисключающими и говорят, что они лежали в русле стандартной международной дипломатической практики того времени, основанной на имперском расчете[108].

Отношение и поведение британцев вызвали не только антиколониальное недовольство арабов, но и (после первоначальной эйфории) глубокое недоверие и подозрительность евреев. Арабских националистов возмущало, что британцы, несмотря на все свои обещания, предали их, не выполнив обязательства, закрепленного в переписке Макмагона и Хусейна: признать арабскую независимость на территориях, включающих и Палестину. Британцы в ответ заявляли, что территория, ставшая подмандатной Палестиной, не входила в число обещанных арабам. Попытки прийти к согласию относительно интерпретации территориальных посулов Макмагона (например, во время круглого стола в Сент-Джеймсском дворце в начале 1939 г.) никого до конца не убедили. Даже сегодня ученые расходятся во мнениях относительно того, каков был статус этой переписки, что именно британцы пообещали арабам и не обманули ли они их[109]. Одно можно сказать наверняка: эти противоречивые обещания военного времени пробудили в арабах, палестинцах и сионистах завышенные и несовместимые ожидания, усугубив уже существовавшую напряженность и взаимную подозрительность.

В первые послевоенные годы британцы пытались продвигать свои интересы в регионе, одновременно в минимальном объеме удовлетворяя некоторые претензии и требования своих французских союзников, а также новых клиентов — арабов и сионистов. В год Парижской мирной конференции, например, предпринятые британцами усилия по примирению этих конкурирующих факторов привели к тому, что при посредничестве официальных представителей вроде полковника Томаса Эдварда Лоуренса (Лоуренса Аравийского) была достигнута договоренность между эмиром Фейсалом, который (временно) занял престол в Дамаске, и доктором Хаимом Вейцманом, возглавлявшим Сионистскую организацию. Эти усилия действительно привели к подписанию договора огромного исторического значения, который, однако, так и не начал работать — отчасти из-за того, что Франция настаивала на своем контроле над Дамаском и смещении Фейсала, который в начале 1920 г. провозгласил себя королем Сирии[110]. В качестве частичного исполнения обещания, данного в годы войны королю Хусейну, Великобритания в 1921 г. усадила на трон двоих его сыновей: Фейсала — в Ираке, а Абдаллу — в Трансиордании.

Арабы, палестинцы и сионисты в то время по-разному оценивали роль и ответственность Великобритании, а их сторонники продолжают это делать и сегодня. Как уже было сказано, несбывшиеся надежды на послевоенную независимость ожесточили многих арабских националистов, поскольку новые подмандатные территории оказались слабо замаскированной разновидностью колониального правления. Большинство арабов по умолчанию не признавали легитимность декларации Бальфура и условий мандата, основанных на этом британском обещании. Разочарованные и раздосадованные тем, что после Первой мировой войны они не получили независимости, арабские националисты вместе с тем считали действия Британии коварными и ущемляющими их права и интересы: их не устраивали ни ее более широкая колониальная политика, препятствовавшая обретению арабами независимости, ни ее конкретная реализация в Палестине, где сформулированные Лигой Наций условия осуществления мандата поощряли создание национального дома для еврейского народа. Эта мысль проходит через все официальные петиции, меморандумы и прокламации, изданные признанным руководством палестинцев (в 1920-е гг. это был Арабский палестинский конгресс и его Арабский исполнительный комитет, а с 1936 г. — Верховный арабский комитет).

Тот же критический взгляд на роль Великобритании просматривается в работах внешних наблюдателей и ученых; одним из первых примеров тут может служить книга Джорджа Антониуса «Арабское пробуждение», опубликованная в 1938 г. Недавно разработанная экспериментальная программа по истории для израильских и палестинских старшеклассников так описывает палестинский нарратив, отражающий этот взгляд на роль Великобритании:

Британский империализм обрел в сионизме идеальный инструмент продвижения собственных интересов на Арабском Востоке, который был стратегически и экономически важен для империи. Точно так же и сионизм нашел в колониализме и международную поддержку, и экономические ресурсы для реализации своего плана по колонизации Палестины. Этот союз британского империализма и сионизма имел своим результатом… декларацию Бальфура… ставшую кульминацией британской внешней политики незаконного захвата земель и ресурсов другого народа и уничтожения его самобытности в дополнение к агрессии, экспансии и подавлению любых попыток национального освобождения. 1917 год стал для палестинцев первым из многих лет… отмеченных трагедиями, войнами, несчастьями, смертями, разрушением, бездомностью и катастрофами[111].

Нет нужды говорить, что сионисты и израильтяне оценивают роль Великобритании иначе. Та же самая экспериментальная программа по истории дает следующее краткое описание сионистского нарратива в отношении британского вклада:

Сионистское движение, зародившись в местах наиболее плотного расселения евреев в Европе, поставило своей целью вернуть еврейский народ на родную землю и изменить его ненормальный статус народа, рассеянного среди других, лишенного собственного дома… [Далее следует описание сионистской иммиграции и поселенческой активности с 1882 г.] В письме лорда Бальфура какая-либо страна впервые выразила поддержку сионизму… Оно сулило помощь британского правительства в создании национального дома еврейского народа на земле Израиля.

Отмечая «огромную радость», с которой евреи встретили в то время декларацию Бальфура, и указывая на некоторые мотивы, подтолкнувшие Великобританию к ее принятию, то же учебное пособие делает акцент на нуждах евреев и на их собственных усилиях, несколько преуменьшая роль Великобритании: «На самом деле только после того, как декларация Бальфура была формализована в виде положений мандата, который устанавливал условия британского правления в Палестине по решению Лиги Наций, политический сионизм достиг своего пика»[112]. Это согласуется с тем, что после 1921 г. и в своих заявлениях, и в полемике сионисты начали представлять себя пострадавшей стороной, вынужденной иметь дело с невыполненными британскими обязательствами, вялой британской поддержкой на местах и ощутимым проарабским креном в британских взглядах и политике.

Важным поворотным пунктом в этом отношении стало создание в середине 1921 г. эмирата Трансиордания на той части территории подмандатной Палестины, которая располагалась к востоку от реки Иордан (что было частью проекта по обеспечению престолом сына Хусейна Абдаллы). Исключение этой территории из сферы применения положений мандата о национальном доме еврейского народа стало большим разочарованием для многих сионистов. Для последователей лидера сионистов-ревизионистов Владимира Жаботинского это было не чем иным, как британским «предательством» и «первым разделом» вожделеемой ими родины[113].

В последующие годы представители сионистов будут адресовать свои жалобы и претензии в Лондон и в Лигу Наций, обвиняя британскую администрацию в Палестине в недобросовестной реализации политики, которая, как они ожидали, должна была способствовать развитию еврейского национального дома. Эта аргументация нашла свое умеренное и вежливое выражение в настрое основной массы сионистов, но в 1930-х и 1940-х гг. она переросла в более радикальную (иногда антиколониальную) риторику и действия раскольнических вооруженных группировок вроде «Иргун Цваи Леуми» (также просто «Иргун» или ETZEL) и «банды Штерна» («Лохамей Херут Исраэль», или LEHI)[114].

Такая сионистская критика британского «предательства» прослеживается в мемуарах, пропагандистских сочинениях и материалах на интернет-сайтах[115]. Одна из самых масштабных — и натянутых, если тщательно изучить исторические свидетельства[116], — конспирологических теорий о британском двуличии по отношению к евреям и о британском «проекте» или «генеральном плане» контроля над Палестиной исходила от основателя «Иргуна» Менахема Бегина, впоследствии премьер-министра Израиля. В своих мемуарах под названием «Восстание» (The Revolt, 1972) он выдвигает следующие обвинения в адрес Великобритании:

Арабы, когда потребуется, «восставали» против «иностранного вторжения», а евреи всегда оставались меньшинством под угрозой исчезновения. Каждого требовалось защищать от другого — британскими штыками… Этот цикл событий повторялся снова и снова. Арабов поощряли, иногда совершенно открыто, нападать на евреев. Затем формировалась очередная комиссия по расследованию со своими докладами. Публиковалась Белая книга, и иммиграция прекращалась или сводилась к минимуму[117].

Такие полярные мнения дают понять, в какой тупик зашли британцы, чьи попытки исполнить свое двойное обязательство в условиях мандата неизбежно приносили разочарование одной из сторон, а зачатую и обеим. Британцы были не в состоянии одновременно удовлетворить и арабов с их постоянными опасениями, возражениями и сопротивлением, и сионистов, жалующихся, что британцы не выполняют своих торжественных обещаний. Эти взаимоисключающие взгляды на роль Великобритании переплелись с другими спорными темами — например, возвращались ли сионисты на свою землю или вторгались в чужую, было ли недовольство палестинцев подлинным или возбуждалось искусственно. И хотя эти вопросы не кажутся такими неразрешимыми, как первые два из основных противоречий, сформулированные в главе 3 этой книги, споры о роли, которую сыграла Великобритания, лишь подливают масла в огонь.

В оставшихся разделах этой главы будет представлено еще больше свидетельств того, как эта линия раскола проявляла себя в палестинско-еврейско-британских отношениях в период мандата. В ходе этого обзора мы также сформулируем и рассмотрим четвертое и пятое из выделенных мною основных противоречий: были ли палестинский национализм и его сопротивление сионизму подлинными, искренними и основанными на реальном недовольстве и что принес сионизм коренному населению — пользу или вред.

Действуя в широком контексте общего для всех арабов разочарования послевоенным урегулированием, разделившим Ближний Восток на французскую и британскую сферы влияния в рамках системы мандатов, арабы Палестины, которые до того были активными членами националистических клубов, продвигавших идеи независимости, в первые послевоенные годы (1918–1921) перенесли акцент собщеарабскойборьбы на специфическиместнуюформу палестинско-арабского национализма. С крушением послевоенных надежд на включение Палестины (как «южной Сирии») в арабскую конфедерацию под руководством правящего из Дамаска Фейсала лидеры палестинских арабов переключились на сопротивление сионистской программе в самой Палестине — программе, которая, будучи воплощена в жизнь, несомненно заблокировала бы саму возможность возникновения там независимого арабского государства[118].

С 1920 г. и далее палестинская община (как и ее соперник — еврейский ишув) создавала государство в государстве. Палестинский политический аппарат состоял поначалу из двух основных институтов: Арабского палестинского конгресса, созданного на основе местных мусульманско-христианских ассоциаций, и Высшего мусульманского совета. Первый избирал Арабский исполнительный комитет, призванный представлять разные родовые, территориальные и религиозные группы. До середины 1930-х гг. Арабский исполнительный комитет исполнял функцию главного защитника интересов палестинцев в переговорах с британскими чиновниками, он же направлял делегации в Лондон и Женеву[119].

После 1920 г. и арабы, и сионисты действовали в рамках одной и той же схемы: без конца жаловаться чиновникам британской колониальной администрации в Палестине и/или в Лондоне на беззакония и агрессивное поведение другой стороны и/или на несправедливое отношение к ним властей — несправедливое особенно в сравнении с отношением к другой общине. Внешне незначительные инциденты или символические жесты приобретали националистическую окраску, потому что каждая из сторон ревностно стремилась сохранить и повысить свой статус относительно другой — как, например, в случае, когда британцы решили признать иврит одним из трех официальных языков Палестины и использовать его в правительственных сообщениях, на монетах и почтовых марках.

Мандат на управление Палестиной — международно-правовой документ, состоящий из 28 статей, — был официально ратифицирован в середине 1922 г. и вступил в силу годом позже. Вторя двойственности и противоречивости декларации Бальфура, преамбула и статьи 2, 4 и 6 мандата содержали формулировки, которые для сионистов были даже благоприятнее самой декларации — особенно сделанное в преамбуле признание «исторической связи еврейского народа с Палестиной и… оснований для воссоздания в этой стране его национального дома». Документ давал трем сторонам что-то вроде основного закона, определявшего обязательства и ответственность Великобритании как держателя мандата и по отношению к сионистам, и по отношению к коренному населению; на него наперебой ссылались в своих официальных жалобах лидеры обеих общин.

В период британского правления палестинское руководство не признавало законности самого мандата, считая его нарушением некоторых положений статьи 22 Устава Лиги Наций. Палестинцы указывали на то, что условия мандата, предусматривающие создание национального дома еврейского народа, противоречат принципам самоопределения народов и обещаниям, данным в других британских декларациях, в Четырнадцати пунктах американского президента Вудро Вильсона и в докладе комиссии Кинга — Крейна, представленном в августе 1919 г.[120] На протяжении многих лет специалисты по международному праву и политические комментаторы оттачивали свои аналитические навыки, отстаивая позицию палестинцев или израильтян — пытаясь, словно в суде, доказать, легитимны или нелегитимны были декларация Бальфура и мандат на управление Палестиной с точки зрения международного (т. е. европейского) права и дипломатии[121].

Невзирая на протесты палестинцев, мандат был утвержден и вступил в силу. Великобритании предстояло управлять Палестиной почти как королевской колонией, за исключением того, что здесь на нее возлагалось двойное обязательство: содействовать созданию еврейского национального дома и в то же время готовить местное население к будущей независимости и самоуправлению. Британцы должны были представлять ежегодные отчеты в Постоянную мандатную комиссию Лиги Наций, которая заодно стала и адресатом встречных заявлений палестинских арабов и сионистов.

Основные камни преткновения оставались более-менее неизменными на протяжении всего периода мандата: еврейская иммиграция, скупка земли евреями и создание институтов самоуправления. Представители арабской стороны призывали ограничить или запретить первые два процесса, настаивая при этом на реализации мер по ускорению третьего (предусмотренного статьей 2 мандата). Представители сионистов ратовали за первые два (предусмотренные статьей 2 и другими статьями мандата), утверждая, что они несут стране и ее жителям только пользу и прогресс. Они настоятельно рекомендовали не предпринимать шагов, которые могли бы приблизить страну к полному демократическому самоуправлению, на том основании, что пожелания местного населения нельзя использовать для отказа от заявленной цели создания в Палестине еврейского национального дома.

Если рассматривать период мандата в целом, то можно заметить, как с разной частотой воспроизводился один и тот же сюжет:

• Британская администрация принимает решение реализовать тот или иной пункт сионистской программы — например, одобряет новые квоты на иммиграцию, разрешает сделку по покупке земли и строительство нового еврейского поселения, заключает правительственный контракт или концессионный договор с предпринимателем-евреем или сионистской организацией.

• Палестинские арабы выражают недовольство этим решением как продвигающим интересы сионистов и потому несправедливым по отношению к арабам.

• Под влиянием разочарования и других факторов эти недовольства и протесты периодически перерастают во вспышки насилия, направленного против ишува и/или британской администрации.

• Британцы применяют для восстановления законности и порядка полицейские/военные меры, а затем обдумывают (минимальные) политические шаги для снижения уровня недовольства среди палестинцев.

• Создается комиссия по расследованию, собираются свидетельства и формулируются рекомендации (чаще всего в виде так называемой Белой книги) по паллиативным мерам, направленным на устранение самых острых претензий палестинцев.

• Сионисты жалуются на то, как британцы реагируют на жалобы палестинцев.

• Палестинцы жалуются на недостаточность и/или лицемерность предложенных британцами решений и/или на сохраняющуюся у сионистов возможность обходить или изменять планы по осуществлению рекомендуемых изменений британской политики.

Такой цикл «протест — комиссия — рекомендации» особенно ясно просматривается на примере вспышек насилия в апреле 1920 г., мае 1921 г., августе 1929 г. и апреле 1936 г. В первом случае в результате трехдневных антиеврейских беспорядков в Иерусалиме в период одновременно трех религиозных праздников (Наби Муса, Пасха и Песах) 5 евреев погибли, а 211 были ранены; жертвы среди арабов составили 4 человека убитыми и 25 ранеными, причем арабы пострадали в основном от действий британской полиции. Религиозная и политическая напряженность обострилась тогда из-за поступившей из Сан-Ремо новости, что Великобритания в самом деле получит мандат на управление Палестиной, а также из-за бурных протестов, в ходе которых демонстранты размахивали портретами Фейсала как «короля Сирии и Палестины». Сионистское руководство отреагировало на эти события, объявив их «погромом», ответственность за который оно возложило на «арабских агитаторов»; оно также открыто обвиняло британские власти в соучастии и поощрении погромщиков в форме безразличия и враждебности к евреям. Военное расследование (комиссия Палина) сосредоточило внимание на ошибках при поддержании правопорядка, допущенных британской военной администрацией (которую вскоре должна была сменить гражданская)[122].

Иерусалимские беспорядки 1920 г. и последовавшее за ними тюремное заключение Владимира Жаботинского и других евреев, которые пытались организовать вооруженные отряды самообороны, изменили тональность обсуждения ишувом и сионистскими лидерами вопроса об организации ополчения для защиты евреев от нападений арабов. В декабре того же года Гистадрут (могущественное объединение еврейских профсоюзов) основал «Хагану» («Оборону»), полуподпольное еврейское военизированное формирование, которое в 1948 г. будет преобразовано в Армию обороны Израиля (ЦАХАЛ). «Хагана» опиралась на опыт и кадры групп самообороны, созданных еще до 1914 г. для защиты отдаленных еврейских поселений. Ее командиры должны были получать финансирование от ишува и подчиняться его политическому руководству, но предполагалось, что сами ополченцы будут держаться в тени при молчаливом попустительстве Великобритании[123].

В мае 1921 г., уже при новой гражданской администрации во главе с верховным комиссаром сэром Гербертом Сэмюэлем, палестинские арабы атаковали евреев в Яффе и еврейских поселениях вокруг нее. После стычек между двумя еврейскими первомайскими демонстрациями на окраине Тель-Авива в Яффе начались грабежи и «повальные облавы на евреев», которые охватили и сионистское общежитие для новых иммигрантов. За шесть дней периодических столкновений около 50 евреев были убиты и 150 ранены. Когда бесчинства прекратились, сионистские лидеры раскритиковали британцев за то, что те не смогли защитить евреев, и были крайне обеспокоены решением верховного комиссара временно приостановить еврейскую иммиграцию — шаг, который, как они опасались, станет политическим прецедентом и может вылиться в фактическое арабское вето на создание еврейского национального дома.

Давая показания следственной комиссии, которую возглавлял председатель Верховного суда Палестины сэр Томас Хейкрафт, представители сионистов и ишува подчеркивали пагубную роль, которую сыграли в этих событиях арабские демагоги, агитаторы, «эфенди» и иностранные агенты. Представленные сионистами доводы были суммированы комиссией в абзаце, который заслуживает быть процитированным, поскольку эта аргументация будет использоваться снова и снова на протяжении всего периода мандата:

Свидетели-евреи сообщали, что в то время [май 1921 г.] не наблюдалось никаких особых антиеврейских настроений, но что движение против евреев было организовано людьми, которые, желая дискредитировать британское правительство, возбуждали недовольство и призывали к нарушению общественного порядка, настраивая народ против евреев. Они утверждали, что все неприятности вызваны пропагандой, исходящей от небольшой группы, члены которой сожалеют о конце старого режима, потому что британская администрация лишила их привилегий и возможностей для обогащения, которыми они раньше пользовались… Эти свидетели уверены, что сионизм не имеет никакого отношения к антиеврейским чувствам, вылившимся в беспорядки в Яффе.

Решительно отвергая такую интерпретацию, доклад комиссии Хейкрафта отмечает, что «чувства против евреев были слишком искренними, слишком повсеместными и слишком сильными, чтобы их можно было объяснить в столь поверхностном духе»[124].

Эта картинка из прошлого — один из первых примеров неугасающего спора о подлинности палестинского национализма и его оппозиции сионизму, еще одного из одиннадцати основных противоречий, которые делают этот конфликт таким трудноразрешимым. В период мандата и впоследствии в академической и полемической литературе многие сторонники сионизма отстаивали идею, будто арабы, жившие в Палестине, были вовсе не против приезда евреев — либо потому, что не чувствовали какой-то особой политической связи со своей страной, либо потому, что верили, что сионизм принесет местному населению одну только пользу.

Как мы еще убедимся, находясь в самой Палестине, невозможно было не видеть периодических проявлений того, как палестинские арабы противились сионизму. Но как сами сионисты и лидеры ишува реагировали на палестинские волнения, протесты и борьбу? Некоторые утверждают, будто первые поселенцы-сионисты — то ли из высокомерия, то ли по наивности — не замечали палестинских арабов, которые оставались для них невидимой или нейтральной деталью пейзажа. Возможно, в какие-то моменты встречные претензии палестинцев действительно оказывались для многих евреев ишува «незамеченным вопросом», однако существует и немало свидетельств того, что отказ поднимать эту тему был сознательным и продуманным решением. Дело в том, что за закрытыми дверями, невзирая на публичные обвинения в адрес агитаторов и сомнения в искренности палестинских протестов, евреи и сионисты время от времени вдумчиво обсуждали между собой, что им делать с тем фактом, что арабы не принимают евреев, и как можно разрядить обстановку.

В ходе таких упражнений по сверке с реальностью был выработан широкий спектр объяснений происходящего и способов снизить сопротивление, с которым сталкивались сионисты[125]. В подавляющем своем большинстве евреи и сионисты — вдохновленные стремлением к обретению родины в Палестине и считающие свои требования законными и международно признанными — не могли или не желали воспринимать вспышки насилия 1920 и 1921 гг. как явный признак того, что правомерные палестинские тревоги и опасения существуют. Оглядываясь назад, велик соблазн сказать, что такая реакция была своего рода рационализацией, формой отрицания — проявлением то ли эгоцентризма, то ли самообмана[126].

Среди сионистов и лидеров ишува были, однако, и те, кто понял, что палестинское сопротивление сионизму было на самом деле подлинной и неизбежной (а не искусственной и преходящей) реакцией на «вторжение» иммигрантов-сионистов. Некоторые вынуждены были прийти к непростому выводу, что этот прискорбный (а то и трагический) факт может в итоге помешать реализации сионистской программы. Такое осознание могло иметь разные последствия. Меньшинство от сомневающегося меньшинства решило, что мечта сионистов в этом случае недостижима и от нее следует отказаться: такие люди выпали из движения, превратившись в несионистов или антисионистов. Гораздо чаще, однако, люди, признавшие факт и обоснованность палестинского сопротивления, искали способы скорректировать свое сионистское кредо и найти выход из создавшегося тупика.

Некоторые, в том числе представители правого ревизионистского крыла сионистов, отреагировали на эту коллизию в откровенно колониальной манере, то есть попытались сделать еврейское присутствие в Палестине неустранимой реальностью путем его наращивания, не обращая внимания на возражения коренного населения. Эти возражения, по их мнению, были достойными сожаления, но неизбежными, и отвечать на них сионисты планировали дальнейшей иммиграцией, скупкой земель и укреплением обороноспособности ишува до тех пор, пока не будет создано еврейское государство, способное себя защитить. Обозначение такого подхода — «железная стена» — возникло в двух откровенных статьях, опубликованных в ноябре 1923 г. лидером ревизионистов Владимиром Жаботинским. Не признаваясь в том публично, многие из левых сионистов-лейбористов разделяли его решимость форсировать иммиграцию и скупку земли, одновременно крепя оборону (хагана)[127].

На противоположном краю спектра оказались стремившиеся к примирению арабов и сионистов организации вроде «Брит-шалом» («Мирный договор») и «Ихуд» («Единство»), которые полагали, что, столкнувшись с реальностью встречных националистических требований арабов, сионистам стоит умерить аппетиты или вообще отказаться от цели создания чисто еврейского государства, выбрав какой-либо другой вариант государственного устройства. Одним из таких вариантов было двунациональное государство; в числе других для него предлагались паритетные или федеративные механизмы, которые учитывали бы интересы палестинских арабов как народа, имеющего право участвовать в управлении будущим независимым государством Палестина наравне с евреями-сионистами[128]. Но такие взгляды разделяло лишь меньшинство, тогда как бо́льшая часть сионистов продолжала верить в легитимность и историческую необходимость своего движения за еврейскую государственность.

Для многих вера в изначальную добродетельность и историческую необходимость сионизма исключала саму возможность того, что конкурирующие палестинские претензии и жалобы тоже могли быть обоснованными. Поэтому сионистам было утешительно думать, будто протесты и возражения палестинцев носят временный характер или являются результатом искусственной манипуляции. Не только для широкой публики, как в показаниях перед следственными комиссиями, но также и во внутренней переписке руководители сионистского движения приводили доводы и доказательства, сознательно или подсознательно пытаясь убедить себя, что возражения палестинцев отнюдь не непреодолимы и вызваны не подлинным народным чувством, неудовлетворенностью или национализмом, а интригами отдельных заинтересованных лиц — например, торговцев, землевладельцев, эфенди, вставших на сторону арабов британских смутьянов или врагов Великобритании.

Сионисты-социалисты, составлявшие костяк самой большой, второй волны иммиграции-алии(1904–1914), смотрели на это столкновение интересов через свою собственную идеологическую призму. Они считали местное общество феодальным, то есть ожидающим освобождения палестинских крестьян и рабочего класса — революционной утопии, которая воплотится в реальность с помощью массовой еврейской иммиграции в солидарности с мощным еврейским рабочим движением и параллельно с созданием еврейского государства. Впоследствии специалисты развенчали это видение как в лучшем случае наивное, а в худшем — лицемерное. Оно было исполнено противоречий: например, евреи в этом государстве все равно должны были составлять большинство, что автоматически означало отчужденное или подчиненное положение арабских трудящихся. В итоге, при всем своем идеологическом идеализме, сионисты-социалисты скорее оскорбляли и отталкивали от себя коренное население, а не казались ему спасителями и благодетелями[129].

Такие негативные доводы сионистов, при помощи которых они отвергали претензии и возражения палестинцев и арабов, были тесно связаны с часто используемым позитивным доводом, что сионизм — вопреки жалобам палестинцев на лишение собственности и поражение в правах — якобы приносит экономические и социальные блага всему населению и региону в целом. Один автор-сионист писал в 1945 г.:

Евреи всегда надеялись, что выгоды, которые принесло арабам освоение ими Палестины, со временем естественным образом заставят их примириться с декларацией Бальфура. Несмотря на неспровоцированные нападения на них в [1920 и] 1921 году, евреи прилагали все усилия, чтобы жить в мире и дружбе со своими арабскими соседями. Они не только торжественно заявляли об этом на Сионистских конгрессах и по другим поводам, неустанно подтверждая эту позицию в официальных документах, но и стремились воплотить эти устремления в различных сферах повседневной жизни — социальной, экономической и культурной. Помимо тысяч арабов, занятых в давно основанных еврейских сельскохозяйственных поселениях, сотни нашли работу на новых промышленных предприятиях, появившихся исключительно благодаря еврейской предприимчивости. Арабы-землевладельцы обогащались, продавая евреям землю, арабы-крестьяне — избавляясь благодаря им от своей сельскохозяйственной продукции, а арабы, владеющие недвижимостью, — сдавая внаем дома и другую собственность[130].

На самом деле такие отрицательные и положительные доводы органично переплетались в сознании многих сионистов, ожидавших — то ли наивно, то ли благодушно, то ли цинично, — что местное палестинское население примет новых евреев-иммигрантов в духе вымышленного разговора из романа Герцля «Обновленная земля» (Altneuland), написанного им в 1902 г. Действие книги происходит в 1923-м, в Палестине будущего:

Взгляните-ка на эти поля! [восклицает местный арабский лидер, Решид-бей] А я помню еще, когда я был ребенком, здесь стояли болота. Эту землю «Новая община» [сионистская компания, занимающаяся скупкой земли] приобрела за бесценок, как негодную почву, и путем усовершенствований довела до высокой стоимости наилучшей пахотной земли. Посевы принадлежат деревне, которая белеет вон на том холме. Вы видите, где маленькая мечеть… Народ этот стал несравненно счастливее; он теперь хорошо питается, дети растут в хороших условиях, учатся кой-чему. На их религиозные верования, на их обычаи никто не посягает — они получили то, о чем и мечтать не дерзали.

— Презабавный вы народ, магометане! [восклицает мистер Кингскурт, бывший прусский аристократ] Неужели же вы не смотрите на евреев как на людей, которые вторглись в ваши владения и утвердились здесь в роли хозяев?

— Господи, как странно слушать теперь такие слова! — ответил Решид-бей. — Разве вы смотрели бы как на разбойника на человека, который не только ничего не отнимает у вас, но дает вам то, что нужно и полезно вам? Евреи обогатили нас — что же мы можем иметь против них? Они живут с нами как братья с братьями — за что же нам не любить их?{1}[131]

На протяжении всего периода мандата сионистские руководители знали, что им необходимо обосновывать свои непрестанные требования о расширении еврейской иммиграции и возможностей для скупки земли тем, что такая деятельность приносит пользу как палестинцам, так и британской казне за счет доходов, которые делают Палестину не таким тяжким бременем для налогоплательщиков метрополии. Много усилий было потрачено, чтобы представлять статистику, которая могла бы это подтвердить. Комиссии по расследованию в годы мандата не могли не впечатляться экономическими и социальными показателями (например, прироста населения и снижения младенческой смертности), демонстрирующими разительные отличия между районами Палестины, где еврейское присутствие было значительным и незначительным, а также между Палестиной в целом и соседними странами. Комиссия Пиля (см. главу 5), например, оценила представленные ей в 1936 г. факты так:

Общее благотворное влияние еврейской иммиграции на благосостояние арабов иллюстрируется тем фактом, что увеличение численности арабского населения наиболее заметно в городских районах, затронутых еврейской застройкой. Сравнение результатов переписи 1922 и 1931 гг. показывает, что шесть лет назад прирост в Хайфе составлял 86 %, в Яффе — 62 %, в Иерусалиме — 37 %, в то время как в чисто арабских городах, таких как Наблус и Хеврон, он составлял лишь 7 %, а в Газе наблюдалось снижение на 2 %[132].

Специальная и популярная литература того времени — с названиями вроде «Палестина: земля обетованная» (Palestine: Land of Promise) и «Жатва в пустыне» (Harvest in the Desert) — подкрепляла этот довод в глазах широкой публики, особенно в 1930-е и 1940-е гг.[133]

Такой убежденности, что «сионизм = прогресс», часто сопутствовали пренебрежительные замечания о способности коренного арабского населения развивать страну и экономику. Представители сионистов начиная с доктора Вейцмана часто сравнивали арабо-сионистское противостояние с борьбой «сил разрушения, сил опустошения» с одной стороны и «сил цивилизации и созидания» с другой[134]. Позже, в 1947 г., представители сионистов в ООН будут настаивать на включении в границы еврейского государства пустыни Негев, аргументируя это так:

Освоить эту в основном необитаемую, заброшенную территорию можно только с помощью смелых, масштабных ирригационных проектов, которые готовы и способны осуществить мы одни. Отдать Негев арабам… значило бы обречь эту территорию на вечную заброшенность и запустение. Только евреи, готовые вложить в Негев все свои силы и средства без каких-либо коммерческих намерений, могут возродить это обширное засушливое пространство и обнаружить скрытые там залежи полезных ископаемых[135].

Интересным следствием из такого представления о сионизме как источнике экономических благ был аргумент, гласивший, что выросшая за период мандата экономика привлекла в Палестину значительное число неучтенных или нелегальных арабов-иммигрантов из соседних стран[136]. Он не только подтверждал главный посыл сионистов, но и использовался, чтобы пошатнуть веру в искренность палестинского сопротивления и недовольства, поскольку из него якобы следовало, (1) что в перенаселенности и нехватке земли в Палестине виновата не только еврейская иммиграция, но и арабская и (2) чтопалестинскиеарабы ничем особенно не отличаются от прочих арабов, поскольку все жители региона перемещаются по нему туда и сюда, не привязываясь к конкретной стране. Вариант этого последнего утверждения, явно направленного на дискредитацию связи арабов и палестинцев с оспариваемой землей, возродился в 1980-е гг. с публикацией и ростом популярности неоднозначной книги под названием «С незапамятных времен» (From Time Immemorial)[137].

С конца 1920-х гг. палестинцы и их сторонники оспаривали довод об экономических благах, приводя доказательства бедственного положения, в котором оказались оторванные от своей земли фермеры-арендаторы, вынужденные переезжать в места с более суровыми климатическими условиями, или данные об уровне безработицы в городах — хотя некоторые жители арабского сектора действительно получали выгоду от продажи земли и от вклада евреев в экономику подмандатной Палестины. Британские и международные комиссии по расследованию на протяжении всего периода мандата изучали материалы и выслушивали показания с описанием трудностей, вызванных демографическим давлением и экономическими изменениями, происходившими под влиянием приезжих — особенно в конце 1920-х и в начале 1930-х гг.[138]

В том, что касалось политики, наблюдатели часто отмечали очевидное отсутствие связи между экономическими выгодами и степенью политической удовлетворенности. Комиссия Пиля, например, обнаружила, что, хотя арабы и выиграли от развития страны благодаря еврейской иммиграции, это никоим образом не ослабило их решительности в противостоянии сионизму. В докладе комиссии показания арабов суммируются следующим образом:

Вы говорите, мы стали богаче: вы говорите мне, что чужеземцы, войдя в мой дом, обогатили его. Но это мой дом, и я никаких чужеземцев к себе не приглашал и не просил их его обогащать, и мне все равно, насколько он беден или пуст, [пока] я в нем хозяин[139].

Сионистскому руководству тоже пришлось столкнуться с неприятным осознанием того, что лишь совсем немногие из лидеров палестинской общины (если такие и нашлись) приветствовали их в духе выдуманного Герцлем Решид-бея. Владимир Жаботинский был не удивлен: он никогда не разделял мнения левых, будто «туземцы» обменяют свое право первородства на экономические выгоды[140]. К 1930-м гг. лидер лейбористов и новоизбранный председатель Исполнительного комитета Еврейского агентства Давид Бен-Гурион тоже осознал, что довод об экономических благах не помогает убедить палестинцев примириться с сионизмом. В своем отчете коллегам по комитету он говорил:

Для арабских лидеров экономический аспект развития страны не имеет никакой ценности, даже если они признают — а не все из них это признают, — что наша иммиграция приносит странематериальное благо. Они говорят: «Не надо нам ни меда вашего, ни жала» — и с точки зрения арабов, я думаю, это справедливо[141].

Такие противоположные оценки того, что принес Палестине и ее народу сионизм — экономическую выгоду или вред, — на протяжении всего периода мандата неизменно звучали в обращениях к могущественным третьим сторонам в надежде повлиять на их позицию. Как и в случае с другими основными противоречиями, с которыми мы уже знакомы, много сил было потрачено и тратится до сих пор на попытки установить, какая из сторон этого спора права.

Стремясь разрядить напряженность и устранить причины для недовольства, поставившего под угрозу покой в стране в 1920 и 1921 гг., британский министр по делам колоний в Лондоне (Уинстон Черчилль) и верховный комиссар в Иерусалиме (Герберт Сэмюэль) изучили доклад комиссии Хейкрафта о беспорядках в Яффе, намереваясь в будущем выстраивать политику Великобритании на более прочной основе. Они надеялись добиться этого, повышая уровень охраны правопорядка, принимая меры по созданию (контролируемых) представительных институтов, а также обнародовав важное политическое заявление. Одно за другим британцы представили предложения о создании законодательного совета, консультативного совета и Арабского агентства, но все они были забыты после бойкота со стороны палестинского руководства — главным образом из-за того, что все они подразумевали признание и защиту идеи еврейского национального дома, а также отсутствие контроля со стороны арабского большинства[142]. В главе 12, в разделе «Упущенные возможности», мы рассмотрим вопрос, не лишились ли палестинцы, отказавшись от этих ранних предложений ограниченного самоуправления, того инструмента, который мог бы оказаться полезным для сдерживания сионизма.

Белая книга, представленная Черчиллем в июне 1922 г. — отчасти из стремления исправить ситуацию после беспорядков в Яффе в мае 1921-го, — стала важной попыткой прояснить и сбалансировать обе части британского двойного обязательства. В следующие 15 лет она оставалась в силе как официальная позиция по поводу того, каким образом Великобритания планирует управлять Палестиной. Торжественно подтвердив приверженность правительства Его Величества делу построения еврейского национального дома, Черчилль одновременно объявил, что еврейская иммиграция будет ограничена «экономическими возможностями» страны к ее приему. Предполагалось, что иммиграция должна не перенапрягать экономику Палестины, а лишь оздоровлять ее, неся с собой прогресс и процветание. Дабы снизить опасения арабов, в текст было включено разъяснение, что условия декларации Бальфура «не предполагали, что Палестина вся целиком превратится в еврейский национальный дом, но что такой дом должен быть основан в Палестине» (выделено в оригинале); это вольно или невольно готовило почву для будущего раздела страны. Кроме того, косвенно вступая в полемику с лидером сионистов Хаимом Вейцманом, Черчилль заявил, что у правительства Его Величества нет намерения сделать Палестину «такой же еврейской, как Англия — английская»[143].

Следующие пять лет после выхода Белой книги Черчилля и ратификации условий мандата прошли спокойно и даже мирно, что убедило и британских, и сионистских лидеров в том, что вспышки палестинского недовольства, наблюдавшиеся в 1919–1921 гг., — это временное, преходящее явление, возможно не такое подлинное и глубоко прочувствованное, как поначалу казалось. Многие сделали вывод, что это недовольство в конце концов сойдет на нет, когда население получит доступ к экономическим и другим благам, которые, как ожидалось, принесут с собой из Европы иммигранты-сионисты. По крайней мере, такими оптимистическими предположениями тешили себя британские и сионистские официальные лица в середине 1920-х гг.[144] Несостоятельность этих надежд обнаружится уже в 1928 и 1929 гг., когда напряженность усилится, а насилие возобновится.

Глава 5. Крах мандата: восстание, раздел, Белая книга, 1929–1939 гг.

В сентябре 1928 г. этому мирному затишью пришел конец из-за всплеска межнациональной розни на религиозной почве. В конце августа 1929 г., после целого года столкновений, провокаций и манифестаций вокруг мусульманских и иудейских святынь, палестинцы, выйдя с пятничной молитвы, начали нападения на евреев в Иерусалиме. Слухи об атаках евреев на мусульман привели к вспышкам насилия в других местах, в том числе в Хевроне и Сафеде (Цфате), где прошли жестокие погромы сложившихся задолго до появления сионизма ультраортодоксальных еврейских общин. В общей сложности было убито 133 еврея, а ранено 339, причем почти все из них пострадали от рук арабов. Среди арабов насчитывалось 116 погибших и 232 раненых — в основном из-за действий британских войск и полиции[145].

Погром в Хевроне до сих пор памятен евреям как худшее из «событийтарпата» («тарпат»— ивритский акроним, обозначающий 1929 г.)[146]. В ходе массовых бесчинств тогда погибло 59 мужчин, женщин и детей, еще 60 человек получили ранения, некоторые были искалечены и изнасилованы. Как и везде, действия британской полиции оставляли желать лучшего. При этом около 300 евреев Хеврона нашли защиту благодаря мужеству двух десятков своих палестинских соседей. Последующая эвакуация уцелевших евреев Хеврона в Иерусалим оставила рану, напоминавшую о себе десятилетиями. После войны 1967 г., в ходе которой Израиль отвоевал город у Иордании, некоторые евреи попытались возродить свою древнюю общину в окружении сотен тысяч палестинских арабов[147].

Для того чтобы расследовать причины «беспорядков» 1929 г. и предложить какие-то решения, в Палестину прибыла комиссия Шоу. С 24 октября по 27 декабря члены комиссии заслушивали показания свидетелей и официальных представителей британской, арабской и сионистской сторон. Сионисты обвиняли муфтия Иерусалима в преднамеренном подстрекательстве к насилию по религиозным мотивам, а британскую администрацию — в неготовности и неумении поддерживать законность и порядок. В показаниях палестинских свидетелей описывалось безземелье и другие бедствия, которые обрушила на них сионистская иммиграция с сопутствующей ей скупкой участков, а также их страхи, связанные с господством евреев. Хотя эти страхи не могли быть вызваны реальным, резко сократившимся в тот момент притоком евреев в страну, палестинское общество было растревожено националистскими заявлениями и провокациями, особенно со стороны сионистов-ревизионистов, а также евреев, по религиозным мотивам претендовавшим на контроль над Западной стеной (Стеной плача) — священным и для мусульман местом, откуда, согласно преданию, вознесся на небеса пророк Мухаммед[148].

К большому разочарованию руководства сионистов и лидеровишува, в докладе комиссии Шоу, опубликованном 31 марта 1930 г., тревогам и жалобам арабов уделялось больше внимания, чем их собственным[149]. Вскоре было организовано новое разбирательство, теперь под руководством сэра Джона Хоупа-Симпсона; доклад этой комиссии был посвящен экономическим последствиям, которые имели для крестьян-палестинцев сионистская иммиграция и скупка земель. Ознакомившись с обоими докладами, британский кабинет министров опубликовал в октябре 1930 г. очередную Белую книгу, названную по имени министра по делам колоний лорда Пассфилда. Одновременно международная правовая комиссия, созданная Лигой Наций, рекомендовала меры по разрядке межконфессиональной напряженности вокруг святых мест.

Белая книга Пассфилда сильно расстроила сионистов, поскольку в первую очередь сосредоточилась на претензиях арабов, которые, по мнению авторов, следовало удовлетворить введением ограничений на продажу земли и еврейскую иммиграцию. Кроме того, там рекомендовалось возобновить затихшее было обсуждение создания в Палестине институтов самоуправления[150]. Однако премьер-министр Рамсей Макдональд очень быстро положил конец всем разговорам о предполагаемых ограничениях на сионистскую иммиграцию, расселение и скупку земли: уже в феврале 1931 г. он направил доктору Вейцману письмо с подтверждением данных сионистам обещаний, которое стало итогом нескольких месяцев интенсивного лоббирования в Лондоне. События, поначалу казавшиеся худшим поражением сионистов и величайшей победой палестинцев, добившихся решительной поддержки со стороны британских политиков, обернулись очередным тупиком[151].

Период 1929–1931 гг. ознаменовал собой важный поворотный пункт в арабо-еврейско-британских отношениях в Палестине, и каждая из сторон вынесла из него свои уроки. Ни арабы, ни евреи не вышли из этого политического кризиса с уверенностью, что они могут рассчитывать на удовлетворение их требований британцами. Недавние события продемонстрировали важность и могущество религиозного символизма (представления об угрозе святым местам), способного вовлечь две общины в жестокое противостояние с отчетливо националистической окраской. Хотя рекомендации Шоу и Хоупа-Симпсона и не были выполнены в полном объеме, они открыли дорогу к пересмотру ряда основных посылок мандата, в том числе практической стороны его положений о еврейском национальном доме. В сионистских кругах обсуждались новые идеи «паритетного» управления, разделения страны на кантоны и других конституционных механизмов; одновременно шла негласная работа по налаживанию дружественных отношений с эмиром Трансиордании Абдаллой[152].

Палестинским лидерам потребовалось некоторое время, чтобы оправиться от шока и разочарования, вызванного письмом Макдональда Вейцману, которое они расценили как предательство и назвали «черным письмом». Молодое поколение разочаровалось в подобострастной дипломатии Арабского исполнительного комитета, заискивавшего перед британскими хозяевами страны; теперь молодежь будет все активнее настаивать на силовом сопротивлении[153]. Отчеты комиссара по развитию Льюиса Френча (декабрь 1931 г. и апрель 1932 г.) о состоянии сельского хозяйства и новых поселениях подтвердили некоторые из палестинских жалоб, но и позволили сионистам почувствовать себя в некоторой степени отмщенными, поскольку масштаб проблемы безземельности оказался не таким значительным, как заявлялось ранее[154]. Некоторые палестинские политики, желая исправить тактическую ошибку, совершенную в 1922–1923 гг., когда они отказались от британских предложений об ограниченном самоуправлении, стремились возобновить обсуждение вопроса о создании демократически избираемого законодательного совета.

В конце октября 1933 г., открыто демонстрируя сопротивление теперь уже британцам, а не евреям или сионистам, палестинские националисты организовали хорошо скоординированные акции протеста в Яффе, Хайфе и других городах. Действия британской полиции по разгону объявленных незаконными демонстраций привели к гибели 25 человек, более 200 получили ранения[155]. Важность этих почти позабытых сегодня событий заключается в следующем: они стали предвестниками всеобщей арабской забастовки 1936 г. и помогли убедить небольшое, но растущее число британских чиновников и сионистских лидеров в том, что те теперь имеют дело с подлинно национальным движением, а не просто с горстками недовольных, которые действуют по указке преследующих собственные цели агитаторов или манипуляторов-эфенди.

Действительно, в 1930-е гг. политические процессы среди палестинских арабов обрели бо́льшую эффективность: теперь они направлялись снизу, поскольку молодое и более радикальное поколение устало от политического стиля своих аристократических предшественников. Арабский исполнительный комитет все чаще критиковали за умеренность и сотрудничество с британской администрацией, а также за неэффективные протесты против просионистских мер, проводимых держателем мандата. В арабской среде формировались новые политические партии, уже основанные не исключительно на семейных узах или верности клану[156].

В северной гористой части страны исламский проповедник Изз ад-Дин аль-Кассам вел партизанскую борьбу одновременно против британцев и сионистов, пока в ноябре 1935 г. не был убит в перестрелке. Многолюдные похороны Кассама стали выражением политической напряженности в стране и одновременно усилили ее, а она и без того росла по ряду других причин. Неутешительный для палестинцев ответ Лондона на требования создать выборный законодательный совет способствовал радикализации палестинской политической мысли — как и страхи, вызванные резким ростом еврейской иммиграции в 1933-м, 1934-м и особенно в 1935 г., когда было зарегистрировано больше всего (61 854 чел.) иммигрантов-евреев за все годы мандата. Политическая напряженность дополнительно усилилась, когда вскрылось то, как евреи контрабандой ввозят в страну оружие, а общественный резонанс вокруг дел о выселении крестьян-арендаторов, особенно из деревни Вади аль-Хаварит в августе 1933 г., сконцентрировал недовольство националистов на продаже земли евреям. Претензии и проблемы, которые привели к вспышкам насилия в 1929 г., очевидно, не были сняты ни комиссиями по расследованию, ни политическими заявлениями, ни изменениями в правилах и методах управления подмандатной территорией.

После нескольких убийств, нападений и ответных атак, которыми арабы и евреи обменялись в середине апреля 1936 г., британцы ввели в стране комендантский час и объявили чрезвычайное положение. Верховный арабский комитет (недавно созданное широкое объединение палестинских политических партий) призвал ко всеобщей забастовке. Начавшись как «беспорядки», ситуация быстро переросла в то, что стали называть «мятежом» или «восстанием» палестинских арабов. Восстание продлилось до 1939 г. и бросило серьезный вызов британскому правлению и сионистской политике в Палестине. Хотя британская гражданская администрация подвергалась критике со стороны сионистов за неэффективную реакцию на насилие, в том числе за медлительность в предоставлении военным полномочий для силового преследования повстанцев, нет никаких сомнений, что многие из контрмер, предпринятых полицией и армией, — обыски, коллективные штрафы, комендантский час и массовый снос домов — были крайне суровыми и причинили немало страданий палестинскому населению[157].

После более чем пяти месяцев ежедневных столкновений, разрушений и дестабилизации, вызванной всеобщей забастовкой и восстанием, тайные дипломатические усилия Лондона увенчались тем, что в начале октября 1936 г. три монарха соседних арабских стран (Аравии — Ибн Сауд, Трансиордании — Абдалла, Ирака — Гази) сделали одинаковые публичные заявления, призывающие палестинцев вернуться к мирной жизни и довериться Великобритании, которая отыщет справедливое решение и удовлетворит их претензии. В качестве реакции (тоже оговоренной заранее) Верховный арабский комитет отменил всеобщую забастовку, и восстание утихло. Было заключено перемирие и создан важный прецедент: региональных лидеров поощрили ко вмешательству в дела Палестины. Историки обычно считают, что палестинцам такой поворот больше навредил, чем помог[158].

Согласно официальным британским данным, за шесть месяцев восстания было убито «свыше 1000 арабских мятежников» — в основном в столкновениях с войсками и полицией; кроме этого, еще 314 человек (в том числе 195 арабов и 80 евреев) погибли, а 1337 человек (в том числе 804 араба и 308 евреев) получили ранения[159]. Судя по всем признакам, энтузиазм и уровень организации в сети наскоро созданных национальных комитетов были впечатляющими — хотя происходившее и сопровождалось насилием и запугиванием в отношении тех палестинцев, которые не проявляли достаточной верности делу забастовки и/или вооруженного восстания[160].

Восстание породило серьезные сомнения в том, что мандат в Палестине все еще можно заставить работать. Масла в огонь этих сомнений подливали и другие важные перемены, происходившие в 1930-х гг., — в частности, ухудшение положения европейских евреев с приходом к власти Адольфа Гитлера и успешное движение окружающих Палестину арабских стран ко все большей независимости. Неспособность Великобритании выполнить двойное обязательство, которое она взяла на себя по условиям мандата, становилась очевидной по мере того, как страну начали раздирать на части две соперничающие, сосредоточенные на себе и все более националистически настроенные общины.

Временное снижение интенсивности насилия дало возможность британскому кабинету министров направить в Палестину очередную комиссию, круг полномочий которой был шире, чем у всех предшествовавших:

…установить подлинные причины беспорядков, охвативших Палестину в середине апреля; выяснить, каким образом осуществляется мандат в Палестине в части обязательств мандатария перед арабами и евреями соответственно; определить, имеют ли арабы или евреи, при надлежащем толковании условий мандата, какие-либо законные претензии относительно того, как осуществлялся или осуществляется мандат; а если комиссия убедится, что какие-либо подобные претензии обоснованы, дать рекомендации по их устранению и предотвращению их возникновения в будущем[161].

11 ноября 1936 г. Королевская комиссия, которую позднее стали называть по имени ее председателя, лорда Пиля, прибыла в Палестину, чтобы начать сбор сведений и заслушать показания британских чиновников, а также представителей сионистов и арабов. В Иерусалиме комиссия допросила 60 свидетелей на открытых заседаниях и еще 53 — на закрытых. В январе члены комиссии вернулись в Лондон и заслушали еще двух свидетелей в присутствии публики и восьмерых — при закрытых дверях, после чего принялись за подготовку доклада[162].

Этот доклад на 404 страницах, опубликованный в начале июля 1937 г. в виде очередной Белой книги, и сегодня остается выдающимся исследованием конфликта во всей его сложности. В безэмоциональной и проницательной манере авторы отдали должное росту и динамизму еврейского ишува, отметив при этом глубоко укоренившиеся националистические ожидания и обиды, которые заставляли арабов и евреев отвергать требования друг друга, а заодно и законность британского правления. Комиссия пришла к довольно смелому выводу, что мандат стал неработоспособным. В одной из наиболее часто цитируемых фраз доклада официально подтверждалось, что «между двумя национальными общинами в узких границах одной маленькой страны возник неразрешимый конфликт». Между ними, продолжали члены комиссии, «нет ничего общего». В качестве единственного варианта, дающего хоть какую-то надежду на выход из ситуации, доклад предлагал раздел страны: «Хотя ни одна из рас не может по справедливости управлятьвсейПалестиной, мы не видим причин, по которым, если бы это было осуществимо, каждая из них не могла бы управлять еечастью»[163]. Эта сенсационная рекомендация сопровождалась предложением на время ограничить продажу земли и установить лимит на еврейскую иммиграцию, который впервые должен был определяться не «экономическими возможностями» Палестины (как было сказано в Белой книге Черчилля в 1922 г.), а скорее политической ситуацией в стране. Британское правительство одобрило доклад и готовилось предпринять шаги по реализации его основных рекомендаций (см. карту 5.1).

Карта 5.1.План раздела Палестины, предложенный комиссией Пиля, июль 1937 г.

Непосредственная реакция на предложения Пиля оказалась по большей части негативной. Палестинская община единодушно поддержала Верховный арабский комитет, отвергнувший эти предложения и вновь потребовавший прекращения мандата, запрета еврейской иммиграции и скупки земли, а также создания независимого арабского государства. Особенно оскорбительным для палестинского руководства было то, что предложенное комиссией решение, казалось, делало «еврейский вопрос основным, подлежащим рассмотрению и решению без учета арабских интересов». Это, по их мнению, представляло собой явное и неприемлемое нарушение прав арабов:

Арабы Палестины — хозяева этой страны, они жили здесь за сотни лет до британской оккупации и до сих пор составляют в ней подавляющее большинство. Евреи же — это постороннее меньшинство, которое до войны не занимало в ней серьезного положения и чьи политические связи с нею были разорваны почти 2000 лет назад. Не существует ни логического, ни морального оправдания попытке возобновить эту разорванную связь путем создания так называемого еврейского национального дома. Такая попытка не имеет прецедентов в истории, древней или современной, и не основана ни на чем, кроме силы британского оружия и полного отсутствия у евреев чувства политической реальности[164].

Восстание разгорелось с новой силой — особенно после того, как в конце сентября 1937 г. повстанцы убили британского районного комиссара в Назарете. Контрмеры, принимаемые Великобританией, стали еще суровее: власти объявили Верховный арабский комитет вне закона, и его президент муфтий Хадж Амин аль-Хусейни был вынужден бежать сначала в Бейрут, а затем в Багдад, Тегеран и Берлин. Другие члены комитета были либо интернированы, либо высланы из страны, и в последующие десять лет этот вакуум в руководстве имел катастрофические последствия для палестинского национального движения. В главе 12, где будут обсуждаться упущенные возможности, мы посмотрим, разумно ли поступили палестинцы, отвергнув предложение Пиля о разделе страны, и могли ли они, приняв его, сдержать дальнейшее разрастание еврейского национального дома.

Доклад Пиля и возобновившееся восстание отозвались и на региональном уровне. Эмир Абдалла, которому предложение Пиля о включении арабских частей Палестины в состав его Трансиорданского королевства сулило территориальные выгоды, осторожно приветствовал доклад комиссии, но тут же сдал назад, когда лидеры соседних арабских стран единодушно осудили план раздела. В Дамаске, Багдаде и других городах были созданы комитеты солидарности для поддержки палестинских повстанцев; эта деятельность достигла своего пика с созывом панарабской конференции, в начале сентября 1937 г. собравшей более 400 делегатов в сирийском Блудане. Среди резолюций в поддержку палестинцев была и та, в которой говорилось, что арабские государства могут задуматься о более тесном союзе с европейскими врагами Великобритании[165]. Британским лидерам приходилось учитывать такие реакции, поскольку недовольство арабов из-за ситуации в Палестине грозило подорвать положение империи на Ближнем Востоке, а также лишить ее симпатий мусульман Индостана как раз в момент роста напряженности в отношениях с фашистскими державами Европы.

Предложение Пиля о создании еврейскогогосударства(а не просто «национального дома») поставило сионистов перед трудным выбором, который расколол движение в целом, а также все его партии и фракции. Сионистский конгресс в Цюрихе в июле 1937 г. большинством в две трети голосов принял ряд двусмысленных резолюций, в которых признавался принцип раздела, но резко критиковались многие из деталей плана; конгресс уполномочил своих представителей обговорить с британцами более выгодную для себя карту раздела[166]. В 1938 г. Еврейское агентство подготовило подробные аналитические отчеты и исследования по демографии и экономике Палестины, представив их следующей, технической комиссии (она же Комиссия по разделу Палестины) под руководством сэра Джона Вудхеда. Палестинские арабы бойкотировали техническую комиссию, которая работала в Палестине с конца апреля по начало августа 1938 г. В докладе комиссии Вудхеда от ноября 1938 г. был сделан вывод о неосуществимости раздела и признавалось, что ее члены не смогли единодушно рекомендовать какой-либо иной план[167].

Ожидаемо неоднозначные результаты работы комиссии Вудхеда были восприняты политиками в Лондоне как повод объявить, что правительство Его Величества более не привержено идее раздела. Вместо этого британское правительство пригласит делегатов арабов и сионистов принять участие в конференции за круглым столом в Лондоне[168]. Стратегические соображения по поводу лояльности арабских государств в условиях неизбежной конфронтации с Германией и Италией влияли на решения и отношение британцев, поставив сионистов в явно невыгодное положение как раз в момент подготовки к конференции в Сент-Джеймсском дворце. Если там не удастся прийти к согласованному решению, заявил министр по делам колоний Малкольм Макдональд, правительство Его Величества выполнит свою обязанность самостоятельно сформулировать новый план для Палестины.

Арабские и палестинские делегаты отказались встречаться в Лондоне с сионистами лицом к лицу — как в составе делегации, так и по отдельности. Неудивительно, что почти три десятка параллельных англо-арабских и англо-сионистских официальных заседаний (и три секретные трехсторонние встречи) в начале 1939 г. имели своим результатом одно только разочарование — и никакой договоренности относительно будущего Палестины. Зайдя в тупик, Макдональд в мае 1939 г. выпустил Белую книгу, призывающую к новым ограничениям на еврейскую иммиграцию и скупку земли. Только 75 000 евреев будут иметь возможность въехать в Палестину в предстоящий пятилетний период, после чего арабы должны будут дать свое согласие на дальнейшую иммиграцию. Верховный комиссар будет наделен «общими полномочиями запрещать и регулировать передачу земли» евреям с тем, чтобы защитить арабских земледельцев[169]. Палестина станет независимой в течение ближайших десяти лет, но окончательная независимость будет ей предоставлена только после переходного периода, который, согласно первоначальной идее Макдональда, «не закончится, пока арабы и евреи не станут сотрудничать на деле и пока не будет уверенности, что такое сотрудничество будет продолжаться и далее»[170].

Белая книга Макдональда и лондонские переговоры, предшествовавшие ее опубликованию, стали одной из последних тщетных попыток Великобритании сыграть роль «честного посредника» между арабами и сионистами в их борьбе за Палестину. «Исчерпав все иные возможности», сетовал палестинский лидер Авни Абд аль-Хади, британцы цинично поставили арабов в зависимость от «еврейского сотрудничества», потому что «знали, что евреи никогда не допустят независимого [то есть арабского] государства». Другие арабские делегаты конференции в Сент-Джеймсском дворце возмущались, что такое решение устанавливает унизительные (и непреодолимые) препятствия на пути реализации права палестинцев на самоопределение[171]. Для Давида Бен-Гуриона, с другой стороны, британские предложения были равносильны «сдаче евреев на милость арабов»: «Более злокозненного, глупого и недальновидного плана, — писал он жене, — вообразить невозможно»[172]. Ишув отреагировал на публикацию Белой книги бурными протестами два месяца спустя, а Бен-Гурион позже клялся «бороться с Белой книгой, как если бы не было войны против Германии, и сражаться на стороне Великобритании против нацистской Германии, как если бы не было Белой книги»[173].

Обе стороны находили в новой британской политике свои изъяны. Сионистов Белая книга возмутила ограничениями на иммиграцию и предположением, что обещания, заявленные в декларации Бальфура и в условиях мандата, уже выполнены. Новые предложения казались им не чем иным, как откровенной попыткой умиротворения арабского мира. И действительно, в результате Сент-Джеймсской конференции и опубликования новой Белой книги палестинцы одержали две явные политические победы:

1. Держава-мандатарий в принципе признала право Палестины на независимость, пусть даже условную и отложенную во времени.

2. Признано право палестинцев на сохранение своего статуса большинства путем недопущения роста численности евреев свыше определенной доли населения. Палестинцам был обещан инструмент (вето на иммиграцию по прошествии пяти лет), посредством которого они смогут осуществить это право.

Тем не менее пребывавший в изгнании муфтий и другие палестинские лидеры решительно отвергли новую палестинскую политику Макдональда, поскольку она не удовлетворяла их требование полной и немедленной независимости[174]. Оглядываясь назад, можно задаться вопросом, не упустили ли палестинцы возможность сдержать или блокировать дальнейший рост еврейского национального дома в этот критический исторический момент (см. также главу 12), не воспользовавшись ситуацией и не попытавшись реализовать на практике предложения Белой книги о создании независимого палестинского государства — государства, которое могло возникнуть в течение десяти лет и в котором преобладало бы арабское большинство, обеспеченное ограничениями, наложенными на еврейскую иммиграцию и скупку земли.

Даже если эти два политических достижения можно было назвать плодами восстания 1936–1939 гг., их цена оказалась чудовищной с точки зрения ущерба, нанесенного потенциалу палестинцев как национальной общины, способной противостоять составлявшему меньшинствоишувув его борьбе за еврейскую государственность. В ходе их первого продолжительного противодействия британскому правлению и сионистской программе восставшим удалось нанести значительный ущерб и временами брать под свой контроль значительные области страны. Официальные британские данные за 1938 г. свидетельствуют, например, о 5708 случаях насилия, в том числе о 986 нападениях на полицию или военных, 651 нападении на еврейские поселения или кварталы, 331 взрыве бомб, 215 похищениях, 720 нападениях на телеграфные линии, 341 случае саботажа на автомобильных и железных дорогах, 104 случаях повреждения нефтепроводов и 430 убийствах или покушениях на убийство. К середине 1939 г., когда сошла на нет вторая волна восстания, официально подтвержденное число арабских повстанцев, убитых британскими солдатами и полицией, составило еще около 1000 человек, более 55 арабов суды приговорили к смертной казни, еще 3300 — к тюремному заключению. Официальные данные о прочих жертвах «террористической деятельности и деятельности бандформирований» за 1937–1939 гг. составляют 1500 убитых (включая по меньшей мере 115 британцев, 350 евреев и 900 арабов) и 2000 раненых[175].

Эти британские данные почти наверняка занижают реальные потери, особенно среди палестинцев[176]. Большое число жертв среди палестинских арабов было вызвано прежде всего серьезными конфликтами и кровопролитной борьбой между соперничающими группами восставших — сторонниками и противниками муфтия. Имея в виду и жестокие репрессии со стороны британцев, историк Рашид Халиди сетует на «трагический курс, приведший к огромному числу жертв восстания 1936–1939 гг., суровое подавление которого ознаменовало начало конца арабской Палестины»[177]. Последствия этих потерь сильнее всего будут ощущаться в нехватке руководства, что станет помехой для палестинцев во время решающего противостояния в последние годы британского правления (см. главу 6).

Кроме того, ко второй фазе восстания расклад сил изменился: ишув внес в него новый элемент, активизировав деятельность внесистемных военизированных формирований, не подчинявшихся стратегиихавлага(сдержанности), принятой официальным сионистским руководством. К осени 1937 г., с возобновлением и усилением активности повстанцев, дисциплина, обеспечивавшая сдержанность ишува, начала ослабевать, особенно в рядах боевой организации «Иргун» (ETZEL, ранее «Хагана-Б»). В июле 1938 г. в результате двух взрывов, устроенных «Иргуном» на центральном рынке Хайфы, погибли 74 араба, а еще 129 были ранены, что запустило череду взаимных ответных атак на еврейских и арабских гражданских лиц[178]. Даже полуофициальное подполье в лице «Хаганы» изменило свою тактику и перешло к наступательным действиям против арабских целей, создав «особые ночные отряды» при содействии эксцентричного христианского фундаменталиста и сиониста Орда Чарльза Уингейта, временно прикомандированного тогда к британским силам в Палестине[179]. В следующее десятилетие к тому, что станет широким «еврейским бунтом» против британского правления[180], присоединится еще более радикальная группировка «Лохамей Херут Исраэль» (LEHI; она же «банда Штерна») (см. также главу 6).

Как для палестинских арабов, так и для евреев восстание 1936–1939 гг. стало кульминацией длительного процесса милитаризации их противостояния друг другу. Начиная с первых мелких стычек между палестинскими крестьянами, бедуинскими налетчиками и сионистскими поселенцами и с созданияха-шомер(еврейских отрядов самообороны) еще во времена османского правления обращение к оружию играло в этой борьбе все более важную роль — особенно по мере того, как в период мандата конфликт двух общин стал принимать выраженно националистическую окраску. Как уже отмечалось, еще в декабре 1920 г. полуподпольная организация «Хагана» взялась за вооружение и обучение военному делу евреев, которым в мае 1921-го, ноябре 1922-го и августе 1929 г. пришлось пройти первые проверки боем.

Это подводит нас к шестому из основных противоречий, которые нам нужно рассмотреть:Оправдан ли переход [палестинцев][арабов][сионистов][израильтян] к насилию, или он подлежит осуждению?В каком-то смысле это основное противоречие можно воспринимать как ответвление другого, а именно: возвращаются ли сионисты на свою землю или вторгаются в чужую? Под перекрестным огнем аргументов и контраргументов приверженцы то одной, то другой стороны пытаются подорвать состоятельность претензий оппонента ссылками на его агрессивность и жестокость, а следовательно — «порочность». Каждая сторона утверждает в свою защиту, что не она была инициатором насилия и что она только отвечала на насилие, исходившее от другой стороны. После 1948 г. сменяющие друг друга версии этих доводов будут начинаться с вопросов о том, кто тут агрессор, а кто действует в порядке самообороны, кто «террорист», а кто «борец за свободу».

С точки зрения палестинцев, сам факт появления еврейских иммигрантов на земле, которую они считали своей родиной, был очевидно возмутительным — тем более что эти новоприбывшие иногда в открытую заявляли, что намерены со временем стать большинством и создать суверенное еврейское государство, в котором коренные жители не по своей воле окажутся в меньшинстве. Неужели, спрашивали палестинцы, это не дает им права протестовать и сопротивляться, при необходимости с оружием в руках, чтобы не допустить такого поворота событий? Сионизм, пусть и санкционированный международным (т. е. европейским) сообществом, был для палестинцев навязыванием чужой воли и вторжением — актом агрессии по самой своей сути, даже несмотря на то, что многие из его разнообразных мелких шагов к цели совершались в соответствии с буквой закона или без реального применения силового угнетения.

Некоторые комментаторы, развивая доводы палестинцев, целиком возлагают вину на британцев, которые не желали замечать и принимать во внимание пожелания арабов, одновременно предоставляя военную силу, без которой сионизм не смог бы утвердиться на новой территории. В 1970 г., например, выдающийся историк Арнольд Тойнби писал:

Причина, по которой сегодня существует государство Израиль и по которой 1 500 000 палестинских арабов стали беженцами, состоит в том, что на протяжении 30 лет еврейская иммиграция навязывалась палестинским арабам британской военной силой, пока эти иммигранты не стали достаточно многочисленными и хорошо вооруженными, чтобы постоять за себя с помощью собственных танков и самолетов[181].

Еще раньше, в 1938 г., Джордж Антониус, живший в Иерусалиме состоятельный интеллектуал, смог сформулировать дилеммы, встававшие перед ним, пока террор и насилие Палестинского восстания приносили горе всем сторонам конфликта по всей стране:

Ни на какое долгосрочное решение палестинской проблемы не стоит и надеяться, пока не будет устранена несправедливость. Насилие, будь то физическое или моральное, не может обеспечить решения. Оно не только предосудительно само по себе; оно также делает все более труднодостижимым взаимопонимание между арабами, британцами и евреями. Безусловно, прибегнув к нему, арабам удалось привлечь к своим проблемам искреннее внимание, которого им не удавалось добиться на протяжении 20 лет всеми их мирными выступлениями в Иерусалиме, Лондоне и Женеве.

Опираясь на проведенное им различие между моральным и физическим насилием, Антониус продолжает:

Однако насилие идет вразрез со своими собственными целями: те сиюминутные выгоды, какие оно может принести, неизменно обесцениваются вредом, от него неотделимым. Террором, бушующим в Палестине, ничего добиться нельзя; но мудрый способ положить ему конец — это устранить причины, которые его породили. Необходимо признать, что насилие, к которому прибегают арабы, есть неизбежное следствие морального насилия над ними и что оно не прекратится, как бы жестоко ни подавлялось, если только не прекратится само моральное насилие.

Наконец, обращаясь к тому, что он называет «путем заурядного здравого смысла и справедливости», он направляет обвиняющий перст в сторону сионизма:

Нет места второму народу в стране уже населенной, и населенной людьми, чье национальное сознание полностью пробудилось, чья любовь к своим домам и своей земле очевидно непобедима… В Палестине невозможно найти места для второго народа, кроме как вытеснив или истребив народ, который ею владеет[182].

Эти настроения, уловленные тут на пике насилия во время Палестинского восстания 1936–1939 гг., до сих пор типичны для современных палестинцев, переполненных обидой на сионистское движение, в 1948 г. лишившее их родины.

Из сказанного понятно, как и почему палестинцы на протяжении последних 140 лет конфликта могут видеть и видят себя пострадавшей стороной, столкнувшейся с немотивированной еврейской и сионистской агрессией. С точки зрения сионистов, картина совершенно иная. Они считают, что их возвращение на землю, которую они считали своей родиной и которую называли Эрец-Исраэль, землю, в те времена почти не освоенную и малонаселенную, было не только санкционировано божественным обетованием, но и одобрено великими державами и Лигой Наций. Поэтому, когда возражения палестинцев против их прибытия принимали вид физического насилия, для сионистов это было недопустимым актом агрессии — ничем не отличавшимся от тех бессудных погромов, от которых страдали евреи стран Восточной Европы и не только. Такие угрозы, естественно, требовали от евреев Палестины умения защитить себя, особенно учитывая сомнительную способность или желание властей (после 1917 г. британских) обеспечивать им адекватную защиту.

Многие израильские и еврейские авторы не могут принять идею параллельности, взаимности или симметрии насилия, к которому прибегали обе стороны. Излагая уже в наше время свое «моральное оправдание израильских войн», израильский автор и архивист Яков Лозовик вглядывается в историю и очевидно не наблюдает там никакой совместной ответственности за какой бы то ни было «цикл» насилия. Вместо этого он видит столкновение между полярно противоположными силами «созидания» (сионистами) и «разрушения» (палестинцами) в период мандата. По мнению Лозовика и других авторов, неприязнь палестинцев ничем не оправдана, иррациональна, тотальна — и еще более неправомерна из-за ее кровожадного (часто антисемитского и геноцидального) характера[183]. С такой точкой зрения не согласен палестинский историк Рашид Халиди; он называет ее «нелепым, но расхожим обвинением, будто палестинцами в их противостоянии сионизму двигал не более чем антисемитизм», когда на самом деле в палестинских арабах стоит видеть «колонизированный народ, пытающийся отстоять свой статус большинства и добиться независимости в своей же собственной стране»[184].

Не все авторы излагают точку зрения сионистов с такой однозначностью и столь же односторонне, как это делает Лозовик. Глубже разобраться в этом непростом вопросе мы сможем, обратившись к анализу «перехода сионистов к насилию» в период с 1881 по 1948 г., предложенному Анитой Шапира. Израильская исследовательница начинает свое важное исследование «Земля и власть» (Land and Power) с того, что воспроизводит мировоззрение первых поселенцев и их уже рожденных в Палестине детей, описывая их чувство изоляции и отчаяния, отраженное во фразеэйн брэра— «выбора нет». Это значит — нет другого выбора, кроме как бороться с арабами за контроль над страной. «Признание факта неразрешимого еврейско-арабского конфликта, — отмечает она, — заключало в себе подсознательное предположение, что этот гордиев узел можно только разрубить»[185].

В отличие от Лозовика и других авторов, Шапира не испытывает моральных или интеллектуальных трудностей с признанием и пониманием причин, по которым палестинцы могли отвергать сионизм. В период мандата параллельно с демографическим и экономическим ростом ишува произошла радикальная трансформация самовосприятия евреев: из слабого, беззащитного, уязвимого народа они превратились в решительную и уверенную в себе общину, способную и готовую защищаться. Эта «растущая уверенность» и «новая самонадеянность», признает Шапира, казалась палестинцам «своего рода наглостью». Рост еврейской иммиграции и скупка земли, пишет она, только укрепили уверенность палестинцев, что сионистский проект «несет в себе элемент агрессии»[186]. И в самом деле, для идеологической риторики сионистов-социалистов были характерны фразы вродекибуш ха-авода— «завоевание трудом».

Шапира отмечает, что психология сионистов «формировалась под воздействием противоречивых черт национально-освободительного движения и процесса европейской колонизации в ближневосточной стране»[187], — по сути, признавая и сливая воедино две стороны того основного противоречия, которое мы обсуждали в главе 3: является ли сионизм формой колониализма или национализма. Ее анализ эволюции отношения сионистов к арабам и к применению силы выявляет два разных подхода. С 1881 по 1936 г., считает она, в сознании сионистов преобладал «оборонительный этос», который после 1936 г. сменился «наступательным этосом». Эта трансформация отражала изменения в судьбе движения, в реальном мире международной политики и на региональной арене арабских и палестинских дел.

Оборонительный этос строился на предположении, что под защитой турецкого и британского режимов сионизм постепенно, эволюционным путем сформирует в конце концов еврейское большинство и мирно завладеет страной благодаря своей критической массе: численности (иммиграции), экономической инфраструктуре, скупленной земле, новым поселениям и коллективным хозяйствам. Но к началу 1930-х гг., когда палестинцы осознали опасность, которую успехи сионизма представляли для их собственного стремления к национальному самоопределению на той же спорной территории, эти оптимистические предположения затрещали по швам. К середине этого десятилетия, считает Шапира, оборонительный этос уже менялся, «функционируя как инкубатор вражды и отчуждения». Это сделало политическую культуру ишува более восприимчивой к ее «националистическому компоненту», который расширялся «за счет вытеснения социалистического компонента», особенно среди молодежи[188]. Образы стойкого первопроходца, работника и дозорного, лежавшие в основе мифологической притягательности прежнего оборонительного этоса, в период этоса наступательного были вытеснены образом бесстрашного бойца или воина — «новым образом гордого и смелого еврея, всегда готового дать отпор». Молодые евреи поверили, что «эта земля принадлежит им, и только им. Этому ощущению сопутствовало яростное чувство собственничества, радостное предвкушение борьбы за нее»[189].

К моменту арабского восстания и с ухудшением ситуации для еврейских общин в Европе все больше членов ишува приходили к пессимистическому выводу, что время для сионистского проекта уходит. Они все чаще признавали, что национальное самосознание арабов в Палестине и в соседних странах действительно укрепилось. Не менее очевидной была для евреев и заинтересованность Великобритании в умиротворении этих арабских националистических сил и отказе от закрепленных в мандате обременительных обязательств перед сионистами. Эти факторы, ставшие до боли очевидными во время Палестинского восстания и Сент-Джеймсской конференции, заставили ишув «осознать ужасающую перспективу войны без конца». Одним из следствий этого стало «медленное изменение сути концепциисилового решения— от достижения критической массы до физической и военной силы»[190].

Шапира отмечает, как в ходе внутренней борьбы между левыми и правыми подходами поддержка сионистами-лейбористами стратегиихавлага(сдержанности) уступала привлекательности проповедуемой «Иргуном» «оголтело националистической идеологии в сочетании с сакрализацией насилия как единственного политического метода»[191]. Последователи лидера «Иргуна» Менахема Бегина, который без тени смущения переделал известный афоризм Декарта «Я мыслю, следовательно, существую» в «Мы сражаемся, следовательно, мы существуем!», и в самом деле рассматривали этот вызов как экзистенциальный. Бегин писал:

В истории народов бывают такие времена, когда одни только мысли не доказывают их существования. Народ может «мыслить», и все-таки его сыны, со всеми их мыслями и вопреки им, могут быть превращены в стадо рабов — или в мыло. В такие времена все в вас кричит: само ваше самоуважение как человека зиждется на сопротивлении злу[192].

Такое понимание сионистами природы и цели насилия в период до 1948 г. имело ряд последствий, сказавшихся как на конфликте в целом, так и на эволюции параллельных установок, распространившихся среди палестинцев в 1950-е гг. и позже. Одно из них — логический переход от такого воинственного героизма к желанию пожертвовать собой ради блага нации, к готовности умереть, равно как и убить за общее дело, к стремлению к мученичеству. Другое — симметрия и многочисленные сходства, которые обнаруживаются при изучении внутренних палестинских дебатов 1960-х гг. и далее, посвященных роли вооруженной революционной борьбы в по-прежнему безуспешном стремлении к палестинской государственности (см. главу 8)[193].

Третье соображение касается того, что политолог Иэн Ластик назвал «солипсическим» использованием террора обеими сторонами как до, так и после 1948 г. Как убедительно показывает Ластик, цель террора — не только привлечь внимание к своему делу, причинить ущерб врагу и ввергнуть его в панику. Не менее важная функция террора — освобождающий и вдохновляющий вклад, который он может внести в самосознание и самоощущение сражающейся стороны[194]. Такое представление о неизбежности и очистительной силе насилия можно рассматривать как своего рода компенсацию деморализующего восприятия себя в качестве «праведной жертвы», свойственного обеим сторонам.

Чрезмерное употребление самих терминов «террор» и «терроризм», как и эмоциональное злоупотребление ими, может создавать дымовую завесу, которой следует избегать внимательному исследователю. Для одних, в том числе для сионистов 1930-х и 1940-х гг.,[195] слово «террорист» — характеристика, которую следует носить гордо и с вызовом. Для других — в том числе для израильтян и американцев, употреблявших его в отношении Организации освобождения Палестины с 1960-х гг. и далее, — оно стало до крайней степени очерняющим ярлыком, который использовали, чтобы дискредитировать врага. В особенности после 11 сентября 2001 г. этот термин столь вольно применялся для дискредитации оппонентов и критиков, что растерял большую часть своего первоначального смысла.

Насилие, к которому стороны прибегли в период мандата, продолжается и в наши дни, принимая различные формы сообразно развитию конфликта и совершенствованию технологий войны и убийства. Споры об оправдании и прославлении насилия продолжаются и сейчас, и они так и не разрешены, поскольку приверженцы каждой из сторон настойчиво следуют привычному и предсказуемому сценарию. Сначала они красноречиво описывают свое всепоглощающее и страстное стремление к миру, одновременно осуждая отсутствие такого стремления у другой стороны. Потом они заявляют, что насилие с их стороны — это на самом деле необходимая самооборона против угроз и необоснованной агрессии другой стороны. И наконец, они предъявляют доказательства, призванные опровергнуть, развенчать или лишить оснований утверждения другой стороны, что на самом деле это она действовала в порядке самообороны. Вот так, намертво вцепившись в не требующую доказательств веру в правоту своего дела и чистоту своих помыслов и поступков, приверженцы обеих сторон, пересматривая историю вспышек насилия и автоматически возлагая на противника вину за то, что оно длится и по сей день, ходят и ходят по замкнутому кругу.

Глава 6. Шоа, Ацмаут, Накба: 1939–1949 гг.

В годы Второй мировой войны и в последние годы мандата британцы управляли Палестиной в соответствии с пересмотренной в Белой книге 1939 г. трактовкой своих обязательств перед двумя общинами — трактовкой, которая на многих этапах оспаривалась и расшатывалась обеими сторонами и их союзниками в регионе и в мире. Вопрос о том, не отдавала ли Великобритания несправедливого предпочтения той или иной стороне, — как в этой последней инкарнации своей палестинской политики, так и в предыдущих — по-прежнему остается одним из неразрешенных основных противоречий в оспариваемой истории Палестины и Израиля.

В этой главе речь в основном пойдет о том влиянии, которое европейский Холокост оказал на ситуацию в Палестине и создание Израиля. Мы увидим, как в ходе этого переломного десятилетия возникло несколько новых основных противоречий между сионистами (которые вскоре станут «израильтянами»), палестинцами и арабами, по мере того как противостояние между ними принимало драматические и кризисные формы.

Свои показания комиссии Пиля в Иерусалиме 25 ноября 1936 г. Хаим Вейцман начал с того, что подробно описал «еврейский вопрос, каким он предстает перед нами сегодня». Напомнив о недавних событиях и неприязненных или антисемитских высказываниях, звучавших из уст руководителей Германии и Польши, президент Всемирной сионистской организации обосновал необходимость еврейской иммиграции в Палестину тем, что для растущего числа евреев «мир разделился на те места, где они не могут жить, и те, куда они не могут въехать»[196]. Это происходило почти за два года до печально известной «Хрустальной ночи» — погромов в Германии и Австрии, которые впервые дали миру представление о радикальных планах нацистского режима в отношении евреев Европы. В течение ближайших нескольких лет евреев на подконтрольных нацистам территориях будут поражать в правах, подвергать облавам, выселять в гетто, депортировать, расстреливать и в конце концов уничтожать в операциях промышленного масштаба, обрекших на смерть две трети из 9 млн европейских евреев[197].

В этой главе мы исследуем связь между (1) Холокостом (на ивритеШоа) и сионистско-арабским конфликтом до 1948 г., (2) Холокостом и созданием государства Израиль (обретением независимости, или, на иврите,ацмаут) и (3) еврейским Холокостом и палестинской катастрофой (на арабском —Накба)[198].

С 1930-х гг. и по сей день евреи, палестинцы и арабы используют (добросовестно и нет) Холокост в своих спорах о том, чьи права осуществляются, а чьи нарушаются в ходе борьбы за Палестину/Израиль. В такой перестрелке аргументами не было недостатка в сомнительных параллелях, сравнениях и уроках, вынесенных из этого беспрецедентного в истории человечества события[199]. В своих рассуждениях я постараюсь избегать злоупотреблений и необоснованных апроприаций — и при этом как можно точнее описывать, как сами стороны могли порой оказываться виновными именно в этом[200].

В главе 5 уже отмечалось, как события в Европе начали сказываться на арабской и еврейской общинах Палестины, особенно из-за резкого всплеска еврейской иммиграции после 1933 г., когда к власти в Германии пришел Гитлер. Некоторые связанные с этим аспекты до сих пор вызывают споры. И евреи, и палестинские арабы — каждые по своим собственным резонам — поднимают неудобный вопрос: почемудругиестраны, прежде всего США и малонаселенные британские доминионы, не проявили большей щедрости в увеличении квот и ослаблении визовых ограничений и так неохотно принимали еврейских беженцев. Сравнение еврейской иммиграции в США и в Палестину с 1933 по 1946 г. приводится в таблице 6.1.

Еще один вопрос, который до сих пор обсуждают историки и наблюдатели: следует ли винить лидеров сионистского движения в том, что в период нацистского правления они не поставили фундаментальный гуманитарный вопрос о спасении жизней выше политических преимуществ использования бедственного положения еврейских беженцев в качестве аргумента для подкрепления сионистских притязаний на Палестину и требований еврейского ишува в ней? Все это действительно серьезные противоречия, достойные внимательного этического и историографического изучения, но они выходят за рамки настоящего исследования[201].

Источник:по материалам From Haven to Conquest: Readings in Zionism and the Palestine Problem until 1948 (ed. Walid Khalidi). Beirut, 1971; 2nd printing, Washington, DC, 1987, Appendix VI, 855; Great Britain, Supplement to Survey of Palestine, Notes Compiled for the Information of the United Nations Special Committee on Palestine, June 1947. HMSO: 1947, rep. 1991 by the Institute for Palestine Studies, Washington, DC, 17; American Jewish Yearbook, vol. 48 (1946–1947), 610, http://www.ajcarchives.org/AJC_DATA/Files/1946_13_Statistics.pdf (дата обращения 19 ноября 2018 г.).

а — с января по июнь.

Далее мы проследим, как кризис европейского еврейства отражался на ситуации в Палестине в период, когда обострялось националистическое соперничество между двумя общинами. Непосредственное влияние подъема нацизма в Европе на обстановку в Палестине достаточно очевидно. К растущей незащищенности еврейских общин в различных европейских государствах добавлялось и глубокое разочарование из-за того, что очень немногие страны оказались готовы вмешаться в ситуацию, чтобы защитить уязвимое меньшинство или пустить к себе беженцев. Со всей очевидностью это показали жалкие итоги Эвианской конференции, созванной в июле 1938 г. с целью мобилизовать ресурсы для приема евреев, стремящихся уехать из Европы. В результате все больше и больше еврейских лидеров по всему миру стали смотреть на Палестину как на главный, если не единственный, спасительный для себя берег[202].

Неудивительно, что резкий рост численности еврейского населения усилил опасения палестинских арабов быть сметенными массой еврейских переселенцев. Эти опасения, как мы отмечали в главе 5, стали одной из причин восстания 1936 г. Кроме того, арабские националисты находили нацистские и фашистские движения и идеологические установки все более привлекательными; наряду с мировым еврейством и сионистским движением в Палестине они начали воспринимать как своих основных врагов Британскую и Французскую колониальные империи. Действительно, спустя всего несколько лет муфтий Иерусалима в изгнании Хадж Амин аль-Хусейни, лидер национального движения палестинских арабов, будет искать союза с Третьим рейхом[203]. Такое сплочение антиеврейских сил, в свою очередь, вызывало бурную реакцию среди евреев Палестины, усиливая их ощущение уязвимости и общей судьбы; как писал еврейский поэт Хаим Нахман Бялик, «весь свет — наша плаха»{2}[204].

В месяцы и годы, последовавшие за опубликованием в мае 1939 г. нового программного документа Макдональда, представители и сторонники сионизма с удвоенной силой убеждали западных политиков и дипломатов в необходимости отмены введенных Белой книгой ограничений на еврейскую иммиграцию, чтобы Палестина могла в большей мере стать убежищем для тех, кто стремился спастись от ужасов нацистской Европы. В мае 1942 г. в нью-йоркском отеле «Билтмор» состоялась чрезвычайная сионистская конференция, на которой были приняты резолюции, призывавшие к немедленной массовой иммиграции в Эрец-Исраэль, а также к созданию после войны еврейского «содружества» (т. е. государства) в неразделенной Палестине[205]. Не ограничиваясь очередным выражением несогласия с позицией Белой книги 1939 г., в этих резолюциях сионисты впервые в открытую потребовалигосударственности— не просто «национального дома» и не только вчастиразделенной Палестины. В умах и сердцах делегатов, собравшихся на той чрезвычайной конференции, господствовал Холокост. Лидер американских сионистов раввин Абба Гиллель Сильвер заявлял тогда:

Мы не сможем спасти евреев Европы, если у нас не будет свободной иммиграции в Палестину. У нас не будет свободной иммиграции в Палестину, если не будут признаны наши политические права на нее. Наши политические права не будут признаны, если не будет признана наша историческая связь с этой страной и не будет подтверждено наше право на восстановление там своего национального дома. Если отсутствует хотя бы одно из звеньев, рвется вся цепь[206].

Логика этого воззвания дает красноречивый пример седьмого из рассматриваемых в этой книге основных противоречий: какую связь, если таковая имеется, следует установить между уничтожением европейского еврейства в ходе Холокоста и вопросом о том, кто должен править Палестиной/Израилем? В противоположность изложенной выше позиции сионистов арабы стремятся максимально отделить борьбу за Палестину от европейского еврейского вопроса. Уже в конце 1937 — начале 1938 г. Джордж Антониус на последних страницах своей книги «Арабское пробуждение» со всей ясностью описывал, как трагедия европейского еврейства повлияет на борьбу за Палестину:

Избавления евреев нужно искать где угодно, но не в Палестине, поскольку страна эта слишком мала, чтобы выдержать еще больший прирост населения, и она уже взяла на себя более чем справедливую долю. Великобритания, которая возглавила эту благотворительную деятельность за счет арабов, должна обратиться к огромным возможностям своей империи и на практике осуществить то милосердие, которое она проповедует…

Обращение, которому подверглись евреи в Германии и других европейских странах, было, по словам Антониуса, «позором для его зачинщиков и для современной цивилизации». Тем не менее он продолжает так:

Возлагать основную тяжесть этого бремени на арабскую Палестину — значит самым жалким образом увиливать от исполнения долга, который лежит на всем цивилизованном мире. С моральной точки зрения это также возмутительно. Никакой моральный кодекс не может оправдать преследование одного народа в попытке избавить от преследования другой. Нельзя искать средства против изгнания евреев из Германии в изгнании арабов с их родины; и облегчение страданий евреев не может быть достигнуто ценой причинения таких же страданий ни в чем не повинному и мирному населению[207].

Семь лет спустя, осенью 1944 г., на конференции в египетской Александрии были заложены основы Лиги арабских государств и приняты резолюции в поддержку палестинцев, повторившие призывы арабов к «прекращению еврейской иммиграции, сохранению арабских земель и к достижению Палестиной независимости». Выражая сожаления по поводу «бедствий, которые европейские диктаторские государства обрушили на европейских евреев», делегаты Александрийской конференции вторили призыву Антониуса: «Вопрос об этих евреях не следует смешивать с вопросом о сионизме, ибо не может быть большей несправедливости и агрессии, чем решать проблему европейских евреев с помощью другой несправедливости, то есть несправедливости по отношению к арабам Палестины»[208]. Встретившись в начале 1945 г. на борту американского военного корабля в Красном море с королем Саудовской Аравии Ибн Саудом, американский президент Франклин Рузвельт попытался — безуспешно — убедить того поддержать идею открыть двери Палестины и дать убежище пострадавшим в годы нацизма европейским евреям. Арабский монарх твердо стоял на своем: с трагедией европейских евреев должны разбираться народы христианской Европы[209].

После поражения нацистской Германии судьба переживших Холокост евреев, многие из которых томились в лагерях для перемещенных лиц, отодвинула на второй план любые усилия по урегулированию и без того напряженного межобщинного конфликта между палестинскими арабами и еврейским ишувом. В те три года, что оставалось действовать британскому мандату, военизированные еврейские группировки, объявив о начале собственного «еврейского восстания» против британского правления, все чаще устраивали террористические акты против британцев и арабов; временно объединив силы с полуофициальной «Хаганой», они сформировали Еврейское движение сопротивления[210]. Сионистские подпольные группы также организовывали тайные операции по переброске беженцев из Европы к берегам Палестины в обход британской морской блокады. Не многим кораблям удавалось прорваться сквозь нее, еврейских беженцев задерживали и интернировали в британские лагеря на соседнем Кипре. Эти события стали достоянием американской и европейской общественности благодаря эффективной кампании в СМИ, особенно в случае с кораблем Exodus 1947 («Исход-1947»), пассажиров которого выслали обратно в Европу[211].

Так же искренне и страстно, как те, кто веровал, что единственное спасение для еврейских беженцев из Европы — это широко открытые двери в Палестину, арабы и палестинцы продолжали утверждать, что Холокост — это требующая международного решения проблема христиан, Европы и всего мира и разбираться с ней должны прежде всего европейские державы и их союзники. Но такие аргументы не могли убедить западную аудиторию, большая часть которой пришла к поддержке сионистско-палестинского варианта будущего для переживших Холокост. Президент США Гарри Трумэн поручил своему представителю в Межправительственном комитете по делам беженцев Эрлу Гаррисону посетить лагеря перемещенных лиц и доложить о положении и пожеланиях интернированных. Доклад Гаррисона, который, что неудивительно, подтвердил, что почти все они желают уехать в Палестину, повлиял на президента и заставил его публично потребовать от Великобритании немедленно впустить в Палестину 100 000 еврейских беженцев[212]. Главный довод палестинцев, которые настаивали, что решать проблему выживших европейских евреев, отправляя их в Палестину, несправедливо, остался без внимания.

В ответ на усиливающуюся критику политики в отношении Палестины и еврейских беженцев, а также в связи с более непосредственным участием США в ликвидации последствий войны в Европе британские власти приняли в октябре 1945 г. решение о создании Англо-американского комитета по вопросу о Палестине (Anglo-American Committee of Inquiry, AACI). В его состав вошли шесть американцев и шесть британцев во главе с американским судьей Джозефом Хатчесоном и британцем сэром Джоном Синглтоном. Первые публичные слушания состоялись в начале 1946 г. в Вашингтоне и Лондоне. В феврале члены комитета посетили Европу, в том числе лагеря для перемещенных лиц, а в марте провели встречи в Каире, Иерусалиме и арабских столицах, собирая показания и анализируя материалы, предоставленные британскими, арабскими и еврейскими представителями[213].

Отчасти потому, что его затмили дальнейшие события и доклад ООН, подготовленный шестнадцатью месяцами позднее доклад AACI, представленный в мае 1946 г., сегодня помнят плохо. Но его рекомендации — на удивление единодушные, учитывая резкие разногласия между британцами и американцами относительно того, что делать с беженцами и как решать палестинский вопрос, — стоят того, чтобы их здесь привести. Они важны тем, что дают представление о позициях соперничающих сторон, отношения между которыми в 1945–1946 гг. окончательно зашли в тупик, особенно под дополнительным давлением ситуации в послевоенной Европе[214].

К большому недовольству арабских и палестинских представителей, Англо-американский комитет четко и преднамеренно связал, а не разделил вопросы о переживших Холокост и о будущем Палестины. В докладе предлагалось немедленно допустить в Палестину 100 000 уцелевших евреев в качестве одновременно и гуманитарного, и политического жеста. Что касается конституционного устройства страны, комитет отказался как от раздела (предложенного Пилем девять лет назад), так и от идеи унитарного государства (которого настойчиво требовали арабские представители) и вместо этого рекомендовал, чтобы будущее правительство Палестины основывалось на следующих принципах недоминирования и «двунациональности»:

(1) Евреи не должны доминировать над арабами, а арабы не должны доминировать над евреями.

(2) Палестина не должна быть ни еврейским, ни арабским государством… Палестина… должна быть учреждена как страна, в которой законные национальные чаяния как евреев, так и арабов можно будет примирить без опасений, что какая-то из сторон возвысится над другой. По нашему мнению, это невозможно будет сделать при любой форме конституционного устройства, в которой решающее значение имеет простое численное большинство, так как именно борьба за численное большинство подрывает арабо-еврейские отношения…[215]

Столь радикальные рекомендации свидетельствуют о влиянии, оказанном на членов комитета немногочисленной, но умеющей убеждать группой еврейских интеллектуалов, в которую входили всемирно известный философ Мартин Бубер и ректор Еврейского университета в Иерусалиме доктор Иехуда Магнес — члены ассоциации «Ихуд», продолжившей дело группы «Брит-Шалом», чья основная активность пришлась на конец 1920-х гг. В сегодняшних дискуссиях о преимуществах одного или двух государств как решения для израильтян и палестинцев мы могли бы оглядываться на доклад AACI как на величайшее достижение сторонников того, что тогда называлось двунациональным решением (то есть варианта одного государства), несмотря на то что терминология с тех пор поменялась.

Как мы вскоре увидим, дальнейшие события заставили мир позабыть о рекомендациях комитета, вызвав к жизни новые предложения, более приемлемые для великих держав.

Еще до начала Второй мировой войны приход к власти в Германии Адольфа Гитлера заставил многих евреев, бывших некогда несионистами или антисионистами, оценить, если не принять, сионистский «вариант» как жизненно необходимый для их физического спасения. Для сионистских лидеров и идеологов Гитлер и Холокост послужили страшным доказательством верности теории Герцля и острой необходимости в создании еврейского государства в Палестине. Их мало утешало такое подтверждение сионистских тезисов: многих к концу войны переполняла горечь от осознания, что миллионы уже убитых еврейское государство спасти не успеет. С 1946 по 1948 г. лидеров ишува вряд ли занимало что-то другое: они собирали силы для борьбы не на жизнь, а на смерть за превращение Палестины в еврейское государство, которое сможет принять тех, кому удалось пережить ужасы войны.

В послевоенный период связь между вопросом о еврейских перемещенных лицах в Европе и будущим Палестины находилась в центре общественной дискуссии, что обеспечивало сионистскому движению беспрецедентное преимущество в завоевании симпатий мировой общественности — преимущество, которому палестинским арабам попросту нечего было противопоставить. В феврале 1947 г. британцы вновь подняли палестинский вопрос перед Генеральной Ассамблеей ООН, которая в мае создала последнюю для той эпохи комиссию по расследованию ситуации в стране: Специальный комитет ООН по Палестине (United Nations Special Committee on Palestine, UNSCOP), состоявший из 11 членов.

Следуя отработанной предыдущими комиссиями схеме, с середины июня по конец июля 1947 г. Специальный комитет собирал данные (отчасти это были обновленные версии материалов, представленных годом ранее в AACI) и заслушивал показания. Визит членов UNSCOP в Палестину пришелся как раз на тот момент, что они могли воочию наблюдать за прибытием переполненного беженцами корабля «Исход-1947» и последующей их депортацией[216]. Из-за бойкота, объявленного палестинскими лидерами, Комитет не смог заслушать показания палестинцев и ограничился показаниями представителей других арабов в Бейруте и Аммане[217]. По заранее принятому решению члены UNSCOPне сталипосещать лагеря беженцев в Европе (как это сделали члены AACI), но некоторые из членов комитета все же организовали неофициальные поездки в Индерсдорф, Хане и другие лагеря, пока Комитет заседал в Женеве, завершая работу над докладом[218].

В докладе, одобренном большинством членов UNSCOP и представленном 31 августа 1947 г., рекомендовалось разделить Палестину на независимые еврейское и арабское государства, а также выделить Иерусалим какcorpus separatum(особое образование) под международным управлением, причем все эти части должны были быть связаны экономическим союзом[219]. Нет никаких сомнений, что на членов Специального комитета, как ранее на AACI, повлияло отчаянное положение европейских евреев, пострадавших в ходе Холокоста. На решение вопроса о том, какие районы и какая доля территории страны должны были быть предоставлены предполагаемому еврейскому государству, повлиял не только знаменитый созидательный талант евреев, умеющих «заставить пустыню цвести», но и необходимость дать приют сотням тысяч людей, переживших Холокост. В конце концов после обсуждений и небольших поправок в границы будущего еврейского государства было предложено включить 55 % территории подмандатной Палестины, в том числе практически необитаемую пустыню Негев. Население этого государства включало бы примерно 500 000 евреев и 400 000 арабов — опасно большое по любым стандартам арабское меньшинство.

В сентябре, октябре и ноябре 1947 г. обсуждение этого проекта продолжилось в комитетах и на пленарных заседаниях Генеральной Ассамблеи ООН в городке Лейк-Саксесс в штате Нью-Йорк. Публичные дебаты как по техническим, так и по принципиальным вопросам сопровождались активным лоббированием в кулуарах ООН, а также в министерствах иностранных дел и правительственных кругах многих стран-членов. Контраст между пропалестинскими и просионистскими версиями происходившего в эти судьбоносные месяцы разителен. Проарабский нарратив состоит в том, что сионисты и их могущественные (часто американские) сторонники безжалостно давили на слабые или колеблющиеся государства, заставляя их проголосовать за раздел[220]. В произраильском изложении весь процесс борьбы за то, чтобы получить государственность, набрав требуемые две трети голосов в Генеральной Ассамблее, изображается как отчаянная лоббистская кампания, которую вопреки противодействию куда более могущественных сил и с минимальной надеждой на успех вел «маленький, слабый народ, не обладающий ни суверенитетом, ни влиянием»[221]. Даже если делать поправку на преувеличения и пропагандистские перегибы, сохраняется огромный разрыв между разными версиями того, как именно был принят предложенный ООН план раздела: палестинцы и их сторонники заявляют о нечестной игре, а сионисты/израильтяне говорят о своем достижении как о доблестной борьбе с минимальными шансами на победу. Еще один вопрос, на который по-прежнему можно услышать разные ответы, звучит так: в какой степени западное ощущение вины в том, что произошло с евреями в ходе Холокоста, повлияло на окончательный итог голосования стран — членов ООН?[222]

Наконец 29 ноября 1947 г. предложения UNSCOP были с небольшими изменениями утверждены резолюцией № 181 Генеральной Ассамблеи 33 голосами за и 13 против при 10 воздержавшихся (см. карту 6.1)[223]. Помимо прочего, это противоречивое и судьбоносное голосование заложило моральную основу для того, что позже станут называть двухгосударственным решением (см. главу 13)[224]. Сионистов на тот момент этот результат привел в восторг, а палестинцев и арабов — в ярость; они поклялись защищать арабскую Палестину от несправедливого, по их мнению, навязывания им еврейского государства на их же земле. Помимо видевшейся им несправедливости и конкретных деталей предложенного плана и карты раздела, палестинцы в принципе возражали против того, чтобы внешний орган, ООН, навязывал требования меньшинства коренному большинству против его желания. Здесь мы можем выделить восьмое из наших основных противоречий:была ли резолюция ГА ООН № 181 законной реализацией полномочий Организации Объединенных Наций в рамках международного права и разумно ли поступили арабские государства и палестинцы, когда они ее отвергли?

Карта 6.1.План раздела Палестины, одобренный ООН в 1947 г.

Как и в случае с более ранними нерешенными вопросами о законности мандата на Палестину, главными участниками первой половины этого спора являются, как правило, специалисты в области международного права. Любой, кто рискнет начать вникать в юридические тонкости и принципы римского права, на которые ссылаются эксперты, не должен удивляться, обнаружив, что многие из этих экспертов — люди как люди, которые зачастую могут быть крайне пристрастными и почти не видеть оттенков серого между крайними позициями. Так, сторонники палестинцев, вторя позиции меньшинства, сложившейся во время дебатов в Лейк-Саксессе осенью 1947 г., оспаривают право ООН навязывать решение, которое противоречит четко выраженным пожеланиям большинства населения. Генеральная Ассамблея, утверждают они, не обладала полномочиями (которыми обладает Совет Безопасности) длянавязываниясвоих решений путем применения санкций; ее полномочия ограничивались правом даватьрекомендации[225].

Занимая противоположную юридическую позицию, произраильские эксперты утверждают, что резолюция № 181 была справедливой и легитимной, и в свою очередь критикуют арабские государства за то, что те не подчинились воле Организации Объединенных Наций, решив напасть на Израиль в мае 1948 г.[226] Отсутствие каких-либо санкций ООН против арабских государств за их вторжение в Палестину стало для Израиля и его сторонников первым пунктом в длинном перечне примеров якобы антиизраильской предвзятости всемирной организации, приглушив для них радость по поводу исторического решения 29 ноября 1947 г., признавшего право евреев на суверенное государство на части территории Палестины[227].

Из этих крайне важных юридических прений вырастают и другие, скорее политические/исторические споры. Израильтяне и их сторонники критикуют палестинцев и арабские государства, подавая их отказ от плана ООН по разделу в качестве доказательства агрессивности и воинственных намерений. Из этого, по мнению израильтян, следует, что арабы и палестинцы, не согласившиеся на создание арабского государства на части территории подмандатной Палестины и попытавшиеся воспрепятствовать созданию еврейского государства в соответствии с резолюцией № 181, должны винить в арабо-израильской войне 1948 г. только самих себя и нести полную ответственность за все ее негативные последствия: потерю территорий, занятых Израилем, и утрату возможности создать палестинское государство, а в первую очередь — за участь палестинских беженцев. Этот вопрос будет рассмотрен позже в этой главе и еще раз в главе 12, в разделе «Упущенные возможности».

Начало войны, которую израильтяне называют Войной за независимость (милхэмэт ха-ацмаут), а палестинцы — Катастрофой (аль-Накба), можно отнести либо к 30 ноября 1947 г. (на следующий день после принятия ГА ООН резолюции № 181), либо к 15 мая 1948 г., когда в день ухода британцев Временное правительство Израиля объявило о независимости страны, спровоцировав тем самым вторжение египетской, сирийской и иорданской армий. Боевые действия, то затухая, то возобновляясь, продлились до начала 1949 г. Война унесла жизни почти 6000 израильтян — что составляло значительную долю еврейского населения, 13 000–16 000 палестинцев и 2000–2500 других арабов; еще многие тысячи были ранены[228].

Израильтяне и их сторонники часто говорили о пересечении этими армиями границ бывшей подмандатной Палестины не только как о нарушении резолюции № 181, но и как о начале войны на истребление, задействуя леденящую кровь риторику вроде «сбрасывания евреев в море». С точки зрения палестинцев и арабских государств это военное вмешательство было попыткой спасти арабскую часть Палестины от захвата превосходящими силами сионистов[229]. Палестинцы участвовали в войне в составе местных ополчений без какой-либо военной или политической координации. Добавляли неразберихи войска, введенные в страну под эгидой Лиги арабских государств (Арабская освободительная армия под командованием Фавзи аль-Кавукджи[230]), и отряды, сформированные Мусульманским братством в Египте. Армии Ливана и Ирака тоже принимали участие в боевых действиях на отдельных фронтах, тогда как Йемен и Саудовская Аравия выставили лишь символические контингенты.

Более глубинные представления и самоощущение палестинцев, арабов и израильтян в связи с этой войной были совершенно различными и к тому же зачастую чрезмерно упрощались. В основном израильском нарративе омилхэмэт ха-ацмаутокруженная со всех сторон горстка плохо вооруженных бойцов одержала победу над хорошо оснащенными полчищами, подобно тому, как библейский Давид храбро сразился с могучим Голиафом и убил его. Согласно этому нарративу свежеиспеченные израильтяне едва избежали уничтожения исключительно благодаря собственным героическим усилиям[231]. По другую сторону баррикад высокопарная риторика пестовала другой нарратив — о том, как арабский мир уверенно рассчитывал отразить это новое нашествие «крестоносцев»[232]. При этом в рассказах палестинцев и арабов о реальных боевых действиях сквозит ощущение, что они столкнулись с лучше организованным и высокомотивированным сионистским ополчением, которое годами втайне тренировалось и вооружалось, готовясь к этому дню[233], в то время как сами они были дезорганизованы и обладали слабым командующим составом. По мнению одного критически настроенного палестино-американского историка, провальные для палестинцев итоги войны 1947–1949 гг. стали «трагическим эпилогом к сокрушительному разгрому 1936–1939 гг.», а поведение арабских государств в этой войне следовало схеме, устоявшейся в конце 1930-х гг., когда они впервые взяли на себя политическую инициативу и ответственность за дело Палестины — и «каждое крупное арабское государство… следовало собственному курсу и преследовало собственные интересы, как правило, с печальными последствиями для палестинцев»[234].

В современных исследованиях историки пытаются пробиться сквозь разноголосицу пропагандистских схем и представлений всех участников о себе как о слабой стороне, чтобы точнее и реалистичнее оценить соотношение сил на разных этапах арабо-израильской войны 1947–1949 гг. Большинство историков сегодня склонны не разделять позиции израильтян, что они в этой войне были «горсткой против полчищ». Конечно, в 1947 г. весь арабский мир намного превосходил по численности населения и размеру территории крошечный еврейский ишув, насчитывавший от 600 000 до 650 000 человек, однако реальное соотношение сил на поле боя сложилось в пользу сионистов. Например, на первом этапе войны (который иногда называют «гражданской войной»), до вторжения регулярных арабских армий, «Хагана» и другие сионистские ополчения одержали ряд важнейших стратегических побед над местными палестинскими бойцами и силами Арабской освободительной армии за счет лучшей мотивации, координации усилий центральным командованием и превосходства в численности: почти 50 000 евреев (включая резервистов) против менее чем 10 000 арабских бойцов[235]. Однако надо признать, что в первые недели боевых действий сионистские войска были оснащены не так хорошо, как те силы, которые выставили арабские государства.

Еще один неоднозначный момент, касающийся хода войны, развивает основное противоречие относительно роли Великобритании, рассмотренное в главе 4. По мнению сионистов/израильтян, после 1947 г. Великобритания продолжала снабжать своих арабских клиентов Иорданию и Ирак, параллельно обеспечивая им дипломатическое прикрытие и тем самым поощряя их воинственные амбиции, что в конечном итоге подтолкнуло их к нападению на зарождающееся еврейское государство. Однако сами палестинцы не выказывают британцам соответствующей благодарности за то, что те были им полезными союзниками. Разве не британские штыки, на которые 30 лет опирался еврейский национальный дом, спрашивают палестинцы, помогли ему укрепиться так, чтобы силой оружия захватить всю страну? Кроме того, палестинцы обвиняли британского губернатора Хайфы в сговоре с лидерами ишува и командованием «Хаганы», которой он в апреле 1948 г. якобы помог захватить этот город со смешанным населением[236]. Но еще более серьезные претензии припасены у них для британцев за сговор с эмиром Трансиордании Абдаллой (и косвенно с сионистами), заключавшийся в том, что правительство Его Величества благословило план частичной аннексии Западного берега, тем самым помешав созданию там палестинского государства, возглавить которое мог бы муфтий Иерусалима (находившийся в изгнании в Каире) или его союзники[237]. Другие внешние силы, на которые арабы возлагают ответственность за военные успехи сионистов, — это прежде всего США и в меньшей степени СССР, а также действовавшие в обеих этих странах агенты, поставлявшие сионистам живую силу и контрабандное оружие, что способствовало силовому захвату ими земель за пределами границ, рекомендованных планом ООН[238].

В результате этой первой арабо-израильской войны на свет появилось суверенное государство Израиль, которое в мае 1949 г. было принято в ООН. После подписания в том же году четырех соглашений о перемирии с Египтом, Иорданией, Сирией и Ливаном его границы вышли за пределы предусмотренных планом ООН и включили в себя примерно 78 % территории бывшей подмандатной Палестины. Территория, которая, в соответствии с картой раздела, предложенной ООН в 1947 г., могла бы стать государством палестинских арабов, оказалась раздробленной. Хотя британские и американские чиновники, как и представители Организации Объединенных Наций, еще несколько лет после этих событий ссылались в своих документах и речах на некое образование «Палестина», к середине 1949 г. территория, некогда известная под этим названием, была разделена между новым государством Израиль, Иорданией (Западный берег, аннексированный в 1950 г.) и Египтом (сектор Газа) — см. карту 6.2.

Катастрофа, Накба, лишила палестинцев родины, разрушила их общество и заставила сняться с места (бежать или быть изгнанными) половину арабского населения (от 650 000 до 750 000 человек). Эти палестинцы стали беженцами, лицами без гражданства, подопечными новой организации под названием «Ближневосточное агентство ООН для помощи палестинским беженцам и организации работ», сокращенно БАПОР[239]. Следующие 20 лет их будут называтьарабскимибеженцами — а термин «палестинец» отойдет на второй план. Право этих беженцев на возвращение в свои дома или на получение компенсации было признано в статье 11 резолюции № 194 Генеральной Ассамблеи ООН, принятой 11 декабря 1948 г.[240] Однако по ряду сложных причин, кратко изложенных ниже, эти палестинские беженцы, в том числе их последующие поколения, существуют по сей день, а их права, предусмотренные этой резолюцией, до сих пор не реализованы.

Карта 6.2.Израиль и его соседи, 1949–1967 гг.

Одно из вызывающих наиболее ожесточенные споры основных противоречий, которое оформилось в ходе первой арабо-израильской войны, звучит так:как палестинцы стали беженцами в 1948–1949 гг.? И почему они остаются ими так долго?Политики, пропагандисты и историки годами тратили силы на попытки выяснить: палестинцы стали беженцами в результате добровольного бегства (побочного следствия войны) или же потому, что сионистские и израильские вооруженные силы преднамеренно сгоняли их с земли? Даже сегодня мнения по этому вопросу категорически не сходятся, а методы и мотивы его исследователей оспариваются не реже, чем сами исторические факты и доводы.

В течение многих лет официальная израильская версия тех событий гласила, что бо́льшая часть палестинцев покинула свои дома добровольно или по приказу арабских командиров о временной эвакуации, чтобы вернуться после победы над евреями. В 1960-х гг. это объяснение поставил под сомнение ирландский журналист, изучивший записи передач арабского радио, собранные сотрудниками Би-би-си, а затем ученые, анализировавшие архивные документы, доступ к которым начал открываться в 1980-е гг.[241] В просионистских публикациях иногда описываются случаи, когда евреи уговаривали арабов остаться — особенно в апреле 1948 г., при эвакуации арабских общин из Хайфы и Тверии, двух городов со смешанным населением. Подразумевается, что такие случаи были типичными, хотя на самом деле они наблюдались в уникальных обстоятельствах, да и искренность тех уговоров до сих пор остается под вопросом[242]. Недавние исследования, основанные на анализе устных свидетельств очевидцев, как правило, опровергают такие общие обвинения в адрес арабских лидеров и поддерживают противоположную версию, согласно которой во многих случаях палестинские и арабские лидеры призывали население не трогаться с места[243].

Поборники обеих сторон, стремясь доказать или опровергнуть морально-политическую ответственность арабов или сионистов/израильтян за бегство и/или изгнание палестинского населения, выборочно приводят только те из множества имеющихся свидетельств, что говорят в их пользу, и игнорируют или дискредитируют опровергающие их тезисы или противоречащие им. Так, например, Эфраим Карш 60 лет спустя вновь обратился к истории войны 1948 г., выборочно задействовав впечатляющий массив неизвестных ранее документов, в основном из архивов «Хаганы» и Армии обороны Израиля (ЦАХАЛ), чтобы доказать, что до 14 мая 1948 г. «никто из 170 000–180 000 арабов, бежавших из городов, не был изгнан евреями — и лишь немногие из 130 000–160 000 сельских жителей»[244].

Подобные исследования не беспристрастны; их задача — сослужить службу в неоконченных битвах, доказав либо опровергнув наиболее распространенное в наше время мнение, что сионистские отряды и израильские войска намеренно и систематически изгоняли палестинское население. Критики действий Израиля указывают на документ «Хаганы» под названием «План Д» (Тохнит Далет), в котором последовательно и систематически расписаны указания захватывать районы, населенные арабами, и укрепляться в них. Некоторые считают «План Д» доказательством намерения сионистов «этнически очистить» захваченные земли от палестинского населения — намерения, восходящего к планам и надеждам, которые со времен Теодора Герцля питали сионисты независимо от политического спектра: избавиться от местных арабов, «переместить» их, чтобы освободить место для будущего еврейского большинства[245].

Одно из самых тщательных и взвешенных исследований вопроса беженцев — это книга «Зарождение проблемы палестинских беженцев» (The Birth of the Palestinian Refugee Problem), опубликованная израильским «новым историком» Бенни Моррисом в 1987 г. и переработанная им в 2004-м[246]. В книге Морриса приводятся свидетельства ранее неизвестных массовых убийств, изнасилований, зачисток и грабежей, совершенных израильскими военными, которые шокировали израильтян и других просионистски настроенных читателей, обеспечив автору известность по обе стороны израильско-палестинского раскола. Однако его кропотливые исследования не заставили его самого поддержать тезис, что палестинцы стали беженцами в результате осуществления сионистами генерального плана по этнической чистке арабского населения Палестины. В дебатах, последовавших за публикацией книги, Нур Масалха и другие критиковали Морриса за неспособность довести собственные рассуждения до логического, по их мнению, завершения[247]. В 2004 г. Моррис, вынужденный пересмотреть свои подходы и выводы, отреагировал на критику: он признал, что до 1948 г. идея «перемещения» пользовалась среди евреев поддержкой более широкой, чем он полагал, но заметил, однако, что «связь между этой поддержкой и тем, что в действительности происходило во время войны, гораздо слабее, чем готовы допустить арабские пропагандисты»[248].

Столкнувшись с такими оспариваемыми трактовками, многие из которых, возможно, так и останутся непроясненными, мы можем констатировать, что между 1947 и 1949 гг. почти 0,75 млн палестинцев по совокупности причин стали беженцами, причем ответственность за этот исход неравномерно распределена между разными воюющими сторонами и участниками событий:

Многие бежали от «обычных» жестокостей и зверств войны.

• В некоторых случаях палестинцев совместными усилиями принудили к отъезду ишув и британская администрация.

• Многие бежали в состоянии острой паники, особенно после широко распространившихся (и преувеличенных) сообщений о резне, учиненной «Иргуном» и «Лохамей Херут Исраэль» в палестинской деревне Дейр-Ясин в начале апреля 1948 г.[249]

• В некоторых районах сионистские ополченцы и подразделения ЦАХАЛ намеренно опустошали деревни и изгоняли людей тысячами.

• Многие палестинские арабы покинули свои дома, потому что пали духом и были сбиты с толку отсутствием эффективного руководства и дисциплины в их общине.

Что касается второго вопроса — почему палестинцы остаются беженцами так долго, — на него все так же нет ответа, а стороны упорно перекладывают вину друг на друга. По окончании многих войн XX в. проблемы беженцев удавалось или решать, или смягчать посредством международной гуманитарной помощи и политических компромиссов, но палестинский случай — это аномалия, справиться с которой сегодня кажется как никогда трудной задачей. Время от времени международные организации и отдельные деятели пытаются выработать формулу компенсации, репарации или переселения, но пока никакого выхода из тупика никто так и не нашел[250].

Израиль и его сторонники возлагают вину за то, что эта проблема до сих пор не решена, исключительно на арабские государства, указывая главным образом на их отказ подписать полноценные мирные договоры (см. главу 7). Если бы они предприняли дальнейшие ожидаемые от них шаги к миру и нормализации, утверждает Израиль, стороны соглашений о перемирии от 1949 г. смогли бы разобраться с нерешенными вопросами, включая проблемы границ и беженцев. Арабские государства, длящие состояние войны и отказывающиеся признать Израиль и примириться с его существованием, и есть, по мнению израильтян, главный камень преткновения на пути решения проблемы палестинских беженцев.

Под перекрестным огнем обвинений израильтяне и их сторонники продолжают обвинять арабские государства в том, что при попустительстве БАПОР («синекуры для бюрократов и рассадника ненависти и ирредентизма»[251]) они цинично и целенаправленно удерживают беженцев в том же состоянии с тем, чтобы:

• не брать на себя никакой гуманитарной или политической ответственности за их расселение и интеграцию среди собственного арабского населения;

• подогревать в беженцах обиду и жажду мести, подготавливая их к тому, чтобы однажды вернуть их (если их примут) в качестве пятой колонны, дестабилизирующей еврейское государство, или (если их не примут) сделать из них диверсантов и боевиков для нападения на Израиль;

• использовать беженцев в качестве инструмента пропаганды в продолжающейся войне арабов против Израиля[252].

Арабы и палестинцы обвиняют израильтян не только в преднамеренном изгнании огромного числа палестинцев, но и в бессердечном отказе признать закрепленное в резолюции № 191 право палестинских беженцев на возвращение в свои дома или компенсацию. Израиль отказался выполнять этот пункт резолюции Генеральной Ассамблеи, ссылаясь в том числе на то (как это сделали арабы в отношении резолюции № 181 о разделе), что такие резолюции имеют статусрекомендацийи не подразумевают обязательного исполнения.

Но за этой юридической позицией Израиля скрывается нечто большее, чем обычные препирательства или жесткая переговорная тактика. С той же силой и убежденностью, с какой перемещенные палестинцы верили, что у них есть неоспоримое право вернуться в свои дома, израильское руководство в 1948 и 1949 гг. заняло четкую позицию против их возвращения[253]. Отклоняя в конце июля 1948 г. личную просьбу посредника ООН о жесте, который мог бы облегчить тяготы, выпавшие на долю первых волн палестинских беженцев, новый министр иностранных дел Израиля Моше Черток (позже Шарет), писал графу Фольке Бернадотту в попытке донести до него доводы, увязывающие ответственность арабских стран за развязывание войны с судьбой палестинских беженцев:

Массовое бегство арабов из Израиля и с оккупированных Израилем территорий есть прямое следствие арабской внешней агрессии… Арабские правительства и великая держава [имеется в виду Великобритания], которая их поддержала, не могут получить и то и другое: делать все возможное, чтобы сломить и уничтожить государство Израиль, а затем, потерпев неудачу, требовать, чтобы государство Израиль взяло на себя ответственность за результаты их собственных безрассудных действий… Пока длится война, Временное правительство [Израиля] не в состоянии принять арабов, бежавших из своих домов, в сколько-нибудь значительных количествах.

Шарет, который в остальном придерживался умеренного дипломатического курса в части отношений Израиля с арабами и палестинцами, далее излагает мысль, которая ляжет в основу официальной жесткой линии израильского правительства, категорически несогласного с возвращением палестинских беженцев:

Исход палестинских арабов в 1948 г. — один из тех катаклизмов, которые, как показывает опыт других стран, меняют ход истории. Пока слишком рано говорить, как именно и в какой степени этот исход повлияет на будущее Израиля и соседних территорий. Когда арабские государства будут готовы заключить с Израилем мирный договор, этот вопрос можно будет конструктивно решать в рамках общего урегулирования и с учетом наших встречных претензий по поводу убийств и уничтожения имущества евреев. Долгосрочные интересы еврейского и арабского населения; стабильность государства Израиль и прочные основы мира между ним и его соседями; нынешнее положение и будущая судьба еврейских общин в арабских странах; ответственность арабских правительств за развязывание агрессивной войны и их обязательства по выплате репараций — [все это] будет иметь отношение к вопросу о том, должно ли быть позволено бывшим арабским жителям вернуться на территорию Израиля, в каких масштабах и на каких условиях. К такому всеобъемлющему и прочному мирному урегулированию Временное правительство Израиля всегда готово, но оно твердо уверено, что от него, справедливости ради, не следует требовать односторонних и частичных шагов к установлению мира, в то время как другая сторона настроена воевать[254].

Несмотря на резолюцию ГА ООН № 194 и подтверждающие ее резолюции, которые снова и снова принимались на протяжении многих лет, Израиль последовательно отвергал идею массового возвращения палестинских беженцев, обосновывая свою позицию доводами в духе процитированных выше высказываний Шарета[255]. С самого начала позиция Израиля заключалась в том, что он готов рассматривать только планы расселения (за пределами Израиля) и/или компенсации беженцам и только при условии, что арабы предпримут шаги к разрядке напряженности (например, откажутся от бойкота и блокады Израиля) и к окончательному всестороннему миру. В качестве гуманитарной меры Израиль предлагал рассмотреть возможность ограниченного воссоединения семей, но отвергал право беженцев на любое массовое возвращение.

Проблема палестинских беженцев, остающаяся нерешенной на протяжении многих поколений, является основным камнем преткновения для всех, кто уже в наше время пытается найти решение израильско-арабского и/или израильско-палестинского конфликтов. После дипломатического прорыва в Осло и начала прямых израильско-палестинских переговоров в 1993 г. заявляемое беженцами «право на возвращение» занимает важное место среди препятствий на пути к достижению всеобъемлющего и прочного мира, являясь одним из самых острых нерешенных вопросов в палестино-израильской дипломатии.

И словно проблема палестинских беженцев сама по себе недостаточно сложна, она усугубляется, когда к ней добавляются аргументы о связи между Холокостом и борьбой за Палестину, то есть о взаимосвязи трагедий европейских беженцев-евреев и палестинских беженцев-арабов. В 1947–1949 гг., во время и после боевых действий, имели место не одна, а две волны принудительной миграции, вызвавшие осложнения, которые будут сказываться на жизни многих поколений. Сотни тысяч палестинских арабов бежали или были изгнаны, оставив дома и имущество, которые новое государство Израиль, стремясь сгладить острый дефицит жилья, передало многим из сотен тысяч беженцев-евреев, томившихся после войны в европейских транзитных лагерях, а также «арабским евреям», покинувшим свои дома и бросившим свое имущество в арабских и мусульманских странах в 1948–1951 гг.[256] Трагедию отдельных еврейских и палестинских семей, связанных историями потерь и перемещений, убедительнее любых цифр и статистических данных доносят до нас произведения художественной литературы и кино[257].

Многие израильтяне в то время надеялись, что это явление будет восприниматься как «обмен населением» (как это произошло, например, между Грецией и Турцией после Первой мировой войны) и таким образом проблема беженцев будет быстро решена. Арабские государства и палестинцы отказывались рассматривать проблему беженцев (и предлагаемое для нее решение) в этих терминах; с их точки зрения, невинных палестинских арабов несправедливо заставили расплачиваться за Холокост, за грехи Европы.

Израильтяне и сионисты по сей день расходятся во мнениях с палестинцами и арабами относительно того, в какой степени тяжелое положение европейского еврейства в 1940-е гг. следует увязывать с сионистскими планами и претензиями на Палестину — это наше седьмое основное противоречие, сформулированное выше в этой главе. Считаным интеллектуалам удалось порвать с консенсусом, сложившимся в их национальных общинах по этому в высшей степени эмоциональному вопросу[258]. Подавляющее большинство, рассуждая о связи между этими двумя проблемами, занимает глубоко прочувствованные, не поддающиеся опровержению или переубеждению позиции, ставшие частью национальных нарративов двух сторон с их взаимной склонностью воспринимать себя как жертву. Победа Израиля на поле боя принесла евреямткума(избавление) после чудовищных гоненийШоа. Ацмаут(независимость) и государственность сделали из этих евреев и сионистов первых израильтян. По их мнению, именно агрессия и затем военное поражение арабов в 1948 г. стали причинойНакбы— потери палестинских земель, утраты шанса на создание национального государства и появления множества беженцев, рассеянных по всему региону и за его пределами.

Ощущение несправедливости преследований, тупика, в котором они оказались из-за Холокоста и первой войны в Палестине, пустило глубокие корни в душах многих палестинцев; его и сегодня не под силу развеять никаким объяснениям или контраргументам. Некоторые палестинцы осуждают сионистов и евреев за, как они это видят, манипулирование чувством вины за преступления Холокоста в стремлении игнорировать законные требования и проблемы палестинцев; по мнению Раджи Шехаде, израильтянам «спускали с рук преступления [против палестинцев в условиях оккупации], потому что сочувствовали им из-за Холокоста». Но это «выданное под влиянием эмоций особое дозволение», надеется он, «в конце концов исчерпает себя»[259]. Даже выражая сочувствие израильским евреям в связи с сорокалетней годовщиной Холокоста, именитый палестино-израильский писатель Эмиль Хабиби все равно охарактеризовал этот геноцид «как первородный грех, который позволил сионистскому движению убедить миллионы евреев в правильности избранного курса». Свое эссе Хабиби завершает следующим предложением: «Если бы не ваш — и всего человечества — Холокост во Второй мировой войне, катастрофы, до сих пор определяющей судьбу моего народа, не могло бы случиться»[260].

Кто-то может рассматривать сложившуюся ситуацию подобно Исааку Дойчеру с его аллегорией о прыгающем из горящего здания человеке, которая уже приводилась в главе 2 (в разделе «Аналогии и аллегории»). Но большинство израильтян отказываются считать себя, а также спасение остатков европейского еврейства причиной бед палестинских беженцев. Они отвечают, что до 1948 г. еврейская иммиграция в основном шла на пользу местному арабскому населению, а не «рухнула» на него и не «покалечила» и что арабский «пострадавший» не просто «клянется, что заставит его заплатить», но творит и кое-что похуже, запуская тем самым цикл насилия — отличительную черту этого конфликта. Израильтяне полагают, что эта аллегория, кроме всего прочего, упускает из виду страстное желание сионистов переселиться в Палестину/Эрец-Исраэль, существовавшее задолго до Холокоста. Кроме того, аналогия с выпрыгнувшим человеком не учитывает безразличия международного сообщества, которое могло бы открыть для переживших Холокост и другие двери, позволив выпрыгнувшему из горящего здания приземлиться где-нибудь в другом месте, не причинив вреда стоящему внизу палестинцу. Наконец, помня о неприязни, которую арабы испытывали к сионизму как до, так и после Холокоста, а также о периодических вспышках антисемитизма по всему миру, израильтяне видят Холокост в ином свете. Для них он и сегодня остается «незажившей раной»[261].

Глава 7. Израиль и арабские государства, 1949–1973 гг.

Конфликт, за развитием которого мы наблюдали в предыдущих главах, был столкновением прежде всего сионистов и палестинцев в их борьбе за контроль над Палестиной/Эрец-Исраэль.К 1949 г., когда смолкли пушки, палестинцы — вследствие общего упадка, начавшегося с подавления восстания 1936–1939 гг., — исчерпали свои силы. Теперь они представляли собой рассеянный, обезглавленный народ, лишенный своей территориальной базы; многие вели зависимую жизнь беженцев. Подмандатная Палестина исчезла с карт: ей на смену пришел Израиль, а меньшие части бывшей Палестины были присоединены к Иордании (Западный берег) и Египту (Газа). В следующие два десятилетия собственно палестинские процессы отошли на второй план на фоне нового регионального конфликта, в котором столкнулись Израиль, Сирия, Иордания и Египет.

Поскольку единого палестинского народа, объединенного национальным движением и стремящегося к созданию независимого палестинского государства, на тот момент не существовало, некоторые решили, что не существует более и никакой палестинской проблемы или вопроса. Израильтяне теперь строили свои политические, военно-стратегические и прочие планы в контексте двусторонних или многосторонних отношений с другими суверенными государствами. Противостояние сионистов/израильтян и палестинских арабов — двух соперничающих национальных общин, которые до 1948 г. добивались суверенитета над одной и той же территорией, — в этот период стихло и возобновилось лишь после 1967 г. (см. главу 8). На протяжении нескольких десятилетий после 1949 г. обычно говорили обарабо-израильском, а не об израильско-палестинскомконфликте.

В этой главе мы рассмотрим, как изменилась структура и динамика арабо-израильского конфликта за четверть века с 1949 по 1973 г. — в период, отмеченный тремя крупными межгосударственными войнами: в октябре 1956 г. (между Израилем и Египтом), в июне 1967 г. (между Израилем, Египтом, Иорданией и Сирией) и в октябре 1973 г. (между Израилем, Египтом и Сирией). В это же время претерпели изменения и международные аспекты конфликта. До 1948 г. основные противоборствующие стороны мерились силами под практически неоспоримой властью державы-мандатария — Великобритании, другие европейские государства и США оставались на втором плане. После Второй мировой войны британцы, французы, американцы и русские принялись соперничать друг с другом в попытках укрепить и расширить свое влияние в регионе. Следует отметить, что после 1949 г. с началом холодной войны соперничество сверхдержав обострилось: США и СССР переманивали на свою сторону государства и народы, стремясь отыскать союзников на важном с геостратегической точки зрения Ближнем Востоке. Здесь, как и везде в мире, каждой малой стране приходилось решать, каким объемом номинального суверенитета пожертвовать, становясь государством-клиентом, зависящим от дипломатической, экономической и/или военной помощи американского или советского патрона. Новые глобальные измерения и новые идеологические расколы наложились на уже существующее соперничество и конфликты в регионе, где арабо-израильский спор был не единственным. Могущественные внешние силы преследовали свои интересы, которые затеняли, а зачастую и полностью затмевали интересы местных игроков.

Как мы уже знаем, вмешательство арабских государств в дела Палестины, начавшееся в период восстания 1936 г., — включая их неэффективную дипломатическую активность в ООН в 1947 и 1948 гг. и поражение арабских армий (вкупе с палестинскими ополченцами) в войне 1948–1949 гг. — повлекло за собой ряд негативных для палестинцев последствий. Дипломатические и военные победы нового еврейского государства и исчезновение арабской Палестины после 1948 г. привели арабский мир в состояние политической нестабильности, потрясения и униженности, однако же и вынудили арабов обратить критический взгляд на самих себя[262]. Наиболее заметными ранами были потеря территории, утраченная возможность создания независимого палестинского арабского государства и — что особенно болезненно — нерешенная проблема палестинских беженцев в Ливане, Сирии, Иордании и Газе, размещенных в основном в лагерях Ближневосточного агентства ООН для помощи палестинским беженцам и организации работ (БАПОР).

На международном уровне местопалестинскоговопроса заняла гуманитарная проблема, известная как «проблемаарабскихбеженцев». Обсуждение ежегодных докладов БАПОР в Генеральной Ассамблее ООН и голосование по выделению средств на помощь беженцам и на их образовательные нужды служили основной платформой для рассмотрения палестинских дел. За исключением местных и региональных комитетов, созданных для того, чтобы представлять палестинских беженцев и требовать их репатриации (или воссоединения семей), возвращения их активов (бизнесов, заблокированных банковских счетов и т. д.) или компенсации за брошенное или уничтоженное имущество, палестинцы как сообщество не имели признанного или эффективного руководства.

Две попытки сформулировать палестинский национальный консенсус и создать новые политические институты оказались недолговечными и неудачными в силу практически полной зависимости палестинцев от принявших их арабских режимов. В конце сентября 1948 г. муфтий Иерусалима в изгнании и остатки его Верховного арабского комитета объявили о создании Всепалестинского правительства с базой в секторе Газа; довольно быстро, однако, оно перенесло свою работу в Каир[263]. Еще через несколько месяцев в Иерихоне собрался Палестинский конгресс, призванный выразить «всенародное» требование — которое на самом деле координировали сторонники короля Абдаллы — аннексии Западного берега Хашимитским Королевством (что и произойдет в 1950 г.)[264].

Реальная инициатива и ответственность за дело Палестины в политической и дипломатической сфере находились теперь в руках лидеров арабских государств. Для палестинцев все это было равносильно «арабской опеке». По словам палестино-американского историка Рашида Халиди, тем самым они лишались самостоятельности:

Если за них и говорили, то только арабские государства, причем каждое имело собственные соображения и расчеты, и все они были слабы… Даже те ограниченные попытки палестинцев говорить за себя на международной арене, какие имели место, полностью зависели от поддержки арабских государств[265].

Вопросы восстановления Палестины и возвращения беженцев оказались тесно увязаны еще и с отношениями арабских стран между собой — то были годы «арабской холодной войны», описанной историком Малкольмом Керром[266]. Арабские политики и режимы обращались к палестинскому вопросу, чтобы выставить напоказ свой национализм и патриотизм или же чтобы подкрепить свои притязания на лидерство в регионе. Обычно это приводило к тому, что лидеры арабских стран старались «перебить ставки» друг друга и занять максимально жесткую позицию в отношении Израиля, что дополнительно подталкивало их в сторону радикализации политических позиций[267].

После 1949 г. выражение «дело Палестины» вызывало как положительные, так и отрицательные ассоциации. С одной стороны, поражение арабских государств в войне с евреями в 1948–1949 гг. покрыло позором старые режимы, и некоторые из них вскоре уступили место новым. С другой стороны, эта фраза символизировала обещание арабских государств восстановить палестинцев в правах и вернуть их на родную землю, изгнать (возможно) евреев и в целом устранить несправедливость 1948 г.

Эта пылкая риторика нашла выражение в ряде конкретных стратегий. Одна из них — строгий запрет на действия или контакты, которые подразумевали бы признание Израиля как суверенного государства. Действуя в этом духе, Лига арабских государств открыла в Дамаске офис для продвижения и мониторинга экономического бойкота Израиля (объявленного Лигой в декабре 1945 г.)[268]. В начале 1950-х гг. арабские режимы иногда оказывали ограниченную материально-техническую и военную поддержку обосновавшимся в их странах палестинцам, совершавшим вооруженные вылазки на территорию Израиля (см. раздел «Вялотекущие пограничные конфликты, 1949–1956 гг.»). Эти ранниефедаины(«жертвующие собой», партизаны) несли израильтянам смерть и разрушение, совершая свои диверсии, и периодически провоцировали израильские силы на ответные действия против деревень и военных объектов принимающих стран, испытывая тем самым щедрость и гостеприимство своих арабских хозяев. Противоречивые и зачастую натянутые отношения, связывавшие в 1950-е гг. правительства Египта, Иордании и Сирии с этими в основном неорганизованными палестинцами[269], предвосхищали еще более запутанные отношения, которые сложатся у них с партизанскими группировками, из которых в дальнейшем будет сформирована Организация освобождения Палестины (ООП). Эскалация вялотекущих пограничных боевых действий в 1954–1956 гг. стала одним из факторов, способствовавших началу в конце 1956 г. второй арабо-израильской войны.

24 февраля 1949 г. Египет и Израиль подписали на греческом острове Родос первое из четырех соглашений об общем перемирии, регламентировавших выход воюющих государств из войны. На тот момент все, кто принимал участие в составлении этих соглашений, предполагали, что действовать они будут недолго[270]. Но шли месяцы, а затем и годы, а ожидаемого движения к мирным договорам не наблюдалось, и разочарованные стороны вернулись к спорам о толковании подписанных ими в 1949 г. документов. Большая часть этих споров носила чисто юридический характер, поскольку в обсуждаемых текстах имелось достаточно двусмысленностей, чтобы стороны могли делать диаметрально противоположные выводы о том, какая из них придерживается договоренностей, а какая их нарушает[271].

Неспособность превратить подписанные в 1949 г. соглашения о перемирии в мирные договоры — отклонение от нормальной последовательности «прекращение огня / перемирие / мир» — стала отличительной чертой нового арабо-израильского конфликта, из-за которой он, в отличие от других подобных ему международных споров, стал казаться практически неразрешимым. Шесть вопросов отягощали и без того напряженные отношения между Израилем и арабскими государствами в начавшийся в 1949 г. период «безмирья»:

(1) признание, легитимность;

(2) границы, территории;

(3) беженцы;

(4) Иерусалим;

(5) свобода судоходства в Суэцком канале;

(6) вода.

В сложившейся после подписания соглашений о перемирии ситуации неуступчивости сторон и арабы, и израильтяне занимали по каждому из вышеперечисленных шести вопросов все более жесткие позиции, что оставляло не имеющих руководства палестинцев не у дел и лишало беженцев всякой надежды на скорое обретение дома. С начала 1949 по конец 1951 г. Организация Объединенных Наций разработала несколько механизмов, в рамках которых сторонам предлагалось урегулировать свои разногласия. Но все усилия Согласительной комиссии ООН по Палестине, созданной в соответствии с резолюцией Генеральной Ассамблеи № 194 от декабря 1948 г., в конечном счете оказались тщетными.

Почему же бывшие стороны военных действий не смогли превратить соглашения о перемирии в мирные договоры? И можно ли возложить на какую-то из них вину за эту упущенную возможность, за то, что временное перемирие не перешло в постоянный мир? Ко второму вопросу мы вернемся в главе 12, а первый рассмотрим здесь.

В отсутствие какого-либо прогресса на пути к подписанию израильско-арабских мирных договоров ответственность за сохранение нестабильного равновесия на границах взяла на себя ООН. С этой целью была учреждена Организация по наблюдению за выполнением условий перемирия (ОНВУП) — агентство, следившее за работой Смешанных комиссий по перемирию, которые возникли в соответствии с условиями каждого из четырех соглашений. На границах, особенно в спорных районах и в зонах, обозначенных как «демилитаризованные», постоянно происходили боевые столкновения и другие неприятные инциденты, так что Израиль, Египет, Иордания и Сирия заваливали своими жалобами Смешанные комиссии, которые в итоге с головой погрязли в расследованиях и вынесении постановлений[272].

Однако, если рассуждать о самой природе нового арабо-израильского конфликта и пытаться объяснить неспособность сторон перейти от перемирия к миру, надо признать, что первостепенными здесь были политические, а не юридические или военные соображения. Как и следовало ожидать, на конференциях, которые Согласительная комиссия ООН по Палестине провела в Лозанне (1949), Женеве (1950) и Париже (1951), и арабские правительства, и Израиль заняли непримиримые позиции по вопросам границ, беженцев, Иерусалима и признания еврейского государства. Однако все послевоенные дипломатические усилия ООН на Ближнем Востоке были, казалось, обречены на провал прежде всего в силу невозможности найти компромисс между предварительными условиями, выдвигаемыми каждой из сторон:

• арабы считали, что, подписав соглашения о перемирии, они признали, что война окончена; однако при этом они требовали, чтобы Израиль ушел с территорий, занятых им в ходе боев 1948–1949 гг., но выходящих за пределы границ, установленных картой раздела, предложенной ООН в 1947 г. (см. карту 6.2), а также позволил беженцам вернуться или выплатил им компенсации,прежде чемони рассмотрят вопрос о продвижении к миру и признании нового израильского государства,

• в то время как израильтяне считали, что подписанные ими соглашения не только положили конец боевым действиям, но и подразумевают, что на следующем этапе стороны должны перейти к переговорам о всестороннем мире; только в этом контексте Израиль был готов обсуждать территориальное урегулирование, выплату репараций и вопрос о беженцах.

Вот такие очертания принял после 1949 г. тупик, в который зашли усилия по ведению переговоров и установлению мира. Представители арабских стран не отказывались сотрудничать с Согласительной комиссией ООН по Палестине и участвовать в созываемых ею конференциях, но отказывались садиться за один стол с представителями Израиля или ставить свои подписи под какими-либо общими документами[273]. Единственными успехами Согласительной комиссии в ходе этих первых попыток организации переговоров стали техническая работа по подготовке досье для компенсации беженцам за утраченные активы, содействие воссоединению некоторых семей и договоренность о размораживании заблокированных банковских счетов палестинцев[274].

Израиль пытался опереться на соглашения о перемирии и на свое членство в ООН, куда его приняли в мае 1949 г. — в расчете на то, что большинство стран признает теперь еврейское государство и нормализует отношения с ним в рамках всемирной организации. И действительно, к концу 1949 г. 47 государств (из 58) признали Израиль и/или установили с ним дипломатические отношения[275]. Помимо прочего, израильские лидеры ссылались на соглашения о перемирии как на де-факто подтверждение своих притязаний на территории, захваченные в ходе боев, и на этой же основе осуждали те арабские действия, которые подразумевали, что состояние войны сохраняется. Арабские представители, в свою очередь, подчеркивали, что область применения подписанных документов ограничена военными вопросами, и сетовали на дисбаланс сил, который заставил их заключить такие унизительные и неудовлетворительные соглашения[276]. Что касается осторожных дипломатических инициатив 1950-х гг., все предложения потенциальных переговорщиков с арабской стороны обходили соглашения о перемирии молчанием и основывались либо на плане раздела от ноября 1947 г., либо на плане, представленном посредником ООН графом Фольке Бернадоттом незадолго до его убийства в сентябре 1948 г.[277] Израильтяне, со своей стороны, не соглашались принять за отправную точку ни одно из этих предложений и настаивали на том, чтобы любые переговоры отталкивались от статус-кво, закрепленного в соглашениях о перемирии[278].

Перечисленные выше спорные вопросы, вставшие после 1949 г., оставались неразрешенными десятилетиями, а все попытки отыскать для них решение оказывались безуспешными. Главный среди них, вопрос о палестинских беженцах, превратился в образцовый объект политических игр. Отстаивание интересов беженцев, наряду с работой над окончательной делимитацией территории и взаимным признанием границ, отошло на второй план и замерло, пока Израиль и арабские государства препирались, сопротивляясь попыткам усадить их за стол переговоров о всеобъемлющем мире. Статус Иерусалима так и не был определен, поскольку рекомендации подкомитета Согласительной комиссии ООН по его демилитаризации и переходу под международное управление, представленные в сентябре 1949 г., шли вразрез с интересами как Израиля, так и Иордании. Два государства, фактически оккупировавшие разделенный Святой город, предпочли попросту проигнорировать мнение международного сообщества. Египет отказывал в свободном проходе через Суэцкий канал кораблям, шедшим в Израиль или из Израиля, несмотря на принятое в сентябре 1951 г. обязательное к исполнению решение Совета Безопасности ООН, поддержавшее израильское толкование права на свободу судоходства по этому международному водному пути. Египтян, которые упорно твердили, что перемирие не положило конец состоянию войны между ними и израильтянами, но лишь «приостановило» войну, так и не удалось заставить подчиниться резолюции СБ ООН № 95[279]. Израиль время от времени пытался — безо всякого успеха — испытывать египетскую блокаду на прочность, отправляя суда через Суэцкий канал, а иногда прилагал — столь же безуспешные — усилия к тому, чтобы побудить великие державы поставить перед Советом Безопасности вопрос о неисполнении Египтом резолюции № 95.

Этот период был отмечен единственным дипломатическим успехом. Благодаря неустанным усилиям команды американцев во главе с Эриком Джонстоном, личным посланником американского президента Дуайта Эйзенхауэра, была достигнута негласная договоренность о распределении водных ресурсов реки Иордан. Джонстон добился этого важного практического результата, курсируя между ближневосточными столицами с 1953 по 1956 г., однако его пришлось всячески скрывать в напряженный период, который в конце концов привел к началу второй арабо-израильской войны[280].

Госсекретарь США как-то съязвила: «На Ближнем Востоке мир, похоже, определяется как затишье между войнами»[281]. После 1949 г., когда Израиль и арабские государства попали, казалось, в фактически вечный дипломатической тупик, пограничные стычки и воинственная риторика из года в год нарастали. Создавалось впечатление, что обе стороны упорно стоят на своем, не считая себя обязанными вступать в мирные переговоры, и тянут время, пока великие державы Организации Объединенных Наций не принудят их к дипломатии. Некоторые ждали новой, более благоприятной ситуации, которая могла бы сложиться по итогам следующей войны — в уверенности, что таковая рано или поздно обязательно разразится.

События 1949–1956 гг. разворачивались на фоне все более активного проникновения палестинских федаинов через израильские границы, в основном с территории контролируемой Египтом Газы, Израиль отвечал на эти вылазки со все возрастающей суровостью. И федаины, и израильтяне наносили удары как по военным, так и по гражданским целям, причем последние иногда выбирались намеренно, а иногда становились «сопутствующим ущербом». И израильтяне, и арабы несли материальный ущерб и сталкивались с потерями среди гражданского населения: атакующие зачастую прибегали к ужасающим методам — отнюдь не таким «джентльменским», как в случае конвенциональных военных действий между армиями[282].

Каждый год сообщалось о тысячах инцидентов на границах, а также о десятках погибших и раненых[283]. Мотивы, заставлявшие арабов проникать в Израиль, были самыми разными: экономическими (например, сбор урожая с семейного поля, оказавшегося по израильскую сторону линии перемирия), политическими (повреждение водопроводов или электрических сетей с целью дестабилизировать новое еврейское государство), криминальными (мародерство и убийство мирных жителей, иногда «из мести», иногда с целью устрашения). Непрекращающиеся трансграничные диверсионные акты возбуждали страх и неуверенность среди израильтян и лишь укрепляли их представление об арабах как о прирожденных убийцах, чьим агрессивным действиям можно положить конец только максимально жесткими мерами. Среди самых страшных нападений на израильских граждан — засада, устроенная в марте 1954 г. в Маале-Акрабим на следовавший из Тель-Авива в Эйлат автобус, пассажиров которого методично расстреляли, а также нападение вооруженных ручными гранатами федаинов на свадебное торжество в поселении Патиш.

Среди политических и военных руководителей Израиля росла популярность политики возмездия, где мотивы наказания, отмщения и сдерживания сливались в примитивный подход «око за око»; это была новая версия модели насилия, свойственной периоду арабского восстания 1930-х гг. и рассмотренной нами в главе 5 в связи с одним из выделенных в этой книге основных противоречий:оправдан ли переход[палестинцев][арабов][сионистов][израильтян]к насилию, или он подлежит осуждению.Крупные трансграничные операции, предпринятые Израилем, — Кибия (октябрь 1953 г.), Нахалин (март 1954 г.), Газа (февраль 1955 г.), Ас-Сабха (ноябрь 1955 г.), сирийские позиции у Тивериадского озера (декабрь 1955 г.) и Калькилия (октябрь 1956 г.) — ускоряли обратный отсчет времени перед Суэцкой/Синайской войной 1956 г.[284] Каждая из этих операций была ответом на провокацию (например, теракт внутри Израиля), и каждая представляла собой серьезную эскалацию с точки зрения числа жертв, масштабов применения силы и военной изощренности.

Рейд в Кибию — малоизвестный, но важный поворотный пункт всей истории конфликта — служит хорошей иллюстрацией тогдашних дилемм безопасности и свидетельствует о взрывоопасности нестабильных невоенных и немирных израильско-арабских отношений в 1950-е гг.[285] В ответ на террористический акт в израильской деревне Кфар-Яхуд, унесший жизни матери и двух ее детей, израильские силы особого назначения («подразделение 101») под командованием молодого капитана Ариэля Шарона предприняли карательную атаку на деревню Кибия на Западном берегу реки Иордан, откуда по предположениям прибыли налетчики. В ночь с 14 на 15 октября 1953 г. израильские спецназовцы убили от 50 до 60 жителей деревни и ранили еще 15 человек. До сих пор неясно, как погибли эти люди: по одним сообщениям, они прятались в своих домах, которые (думая, что они пустые?) взорвали израильские солдаты, по другим — людей целенаправленно расстреляли из пулеметов и закидали гранатами, а дома взорвали потом.

Масштабы и жестокость резни в Кибии вызвали беспрецедентное осуждение Израиля на международном уровне. И хотя красноречивый израильский посол Абба Эвен использовал все свои ораторские способности, защищая действия родной страны перед Генеральной Ассамблеей ООН, в частном порядке он признавался, что считает операцию в Кибии самым тяжелым ударом по репутации Израиля в глазах мировой общественности за все время существования государства — ударом, который повредил ей даже больше, чем расправа с арабами в деревне Дейр-Ясин, случившаяся еще до образования Израиля[286].

Однако другая часть израильского общества отнеслась к рейду в Кибию не столь критически. Сожалея о гибели невинных людей, Давид Бен-Гурион оправдывал эту акцию в заявлении кабинета министров, переданном по израильскому радио. Премьер-министр и одновременно министр обороны Израиля (который вскоре ненадолго уйдет в отставку) назвал операцию законным возмездием, которое, как он надеялся, положит конец четырем годам постоянных малозаметных вооруженных вторжений, которые день за днем приводили к жертвам, не вызывая серьезной озабоченности в мировых столицах[287].

Операция в Кибии стала также предметом оживленных дебатов внутри страны и спровоцировала кризис в израильской политической элите, столкнув Бен-Гуриона с (вскоре смещенным) министром иностранных дел Моше Шаретом. Поздравляя Ариэля Шарона, Бен-Гурион подчеркнул, что «не имеет никакого значения, что будут говорить [о Кибии] в мире. Важно, как на это посмотрят в нашем регионе». По некоторым сообщениям, Бен-Гурион считал, что операция «дает нам возможность здесь жить»[288]. Шарет, который рефлекторным силовым реакциям в стиле «око за око» предпочитал дипломатию и не хотел лишаться симпатий мировой общественности, считал, что решения о возмездии всегда должны рассматриваться в широком контексте «вопроса о мире… Мы должны сдерживать наши реакции. И всегда остается вопрос: а доказано ли, что возмездие обеспечивает безопасность, ради которой оно затевалось?» Он выступал за взвешенные ответы: избыточное возмездие, считал он, лишь разжигает жажду мести и приводит к эскалации насилия[289].

Израильская операция в Кибии много недель горячо обсуждалась в выступлениях в ООН и в проектах резолюций ее органов[290]. Другие обострения на границах запускали схожие процессы. Получив претензию по каналам ОНВУП, Совет Безопасности превращался в сцену унылого и предсказуемого политического театра: выслушивались речи, жалобы, обвинения и контробвинения; затем в тиши кабинетов составлялись резолюции, а членов организации убеждали голосовать так или эдак; время от времени дело действительно доходило до голосования, осуждавшего одну или обе стороны за нарушение перемирия. Организация Объединенных Наций неизменно критически оценивала ответные меры, санкционированные израильским государством, и одновременно призывала соседей Израиля тщательнее контролировать свои границы, предотвращая нежелательные проникновения на его территорию. Такие попытки продемонстрировать беспристрастность не нравились многим израильтянам, которые были убеждены, что всемирная организация настроена против них и отдает несправедливое предпочтение арабам.

Эффективность политики возмездия как средства сдерживания оставалась предметом постоянных дебатов среди израильского руководства, среди сторонников и противников Израиля за рубежом, а также среди специалистов в области социальных наук[291]. Несмотря на то что после отдельных карательных акций на границах ненадолго наступало затишье, в долгосрочной перспективе такая политика, похоже, способствовала дальнейшему ожесточению конфликта[292]. Одним из немногих ее преимуществ с точки зрения Израиля было то, что подобные акции повышали моральный дух населения, развеивали ощущение неминуемой угрозы и успокаивали возмущение среди простых людей. Однако по большому счету акции возмездия, взыскивая с арабов «цену за пролитую еврейскую кровь», только раскручивали маховик насилия и углубляли взаимную неприязнь.

С 1950-х гг. и до наших дней политические и военные руководители еврейского государства регулярно встают перед выбором, как им отвечать на действия проникающих на территорию страны налетчиков, называемых то «борцами за свободу», то «мучениками», то «террористами». Споры о тактике и этике в повторяющихся циклах насилия — типичная черта израильско-арабского и израильско-палестинского конфликтов. Каждая новая вылазка, бомбардировка или нападение практически гарантирует ответные действия со стороны жертвы, а кроме того, дает карты в руки тем, кто пытается доказать, что одна из сторон — агрессор, а другая лишь защищается от агрессии. Если взглянуть на ситуацию с долей иронии и цинизма, все это напоминает детскую жалобу «Он первый дал мне сдачи!».

Началу второй арабо-израильской войны в конце октября 1956 г. способствовали и другие факторы, причем некоторые из них были внешними по отношению к региону или имели мало общего с основной борьбой за Палестину/Израиль. Региональный баланс сил резко изменился летом 1952 г., когда в результате бескровной революции, во главе которой встала группа, называвшая себя «свободными офицерами», был свергнут коррумпированный египетский монарх. Популярный новый режим, возглавленный генералом Мохаммедом Нагибом и полковниками Гамалем Абдель Насером и Анваром Садатом, начал эксперимент по построению арабского социализма, проведению земельной реформы и пересмотру отношений с Западом. Задетый пренебрежительным отношением со стороны американцев и британцев (которые вскоре приступили к выводу своих войск с баз в зоне Суэцкого канала), Насер стал лицом Движения неприсоединения, объединившего развивающиеся страны, которые не желали выбирать между капиталистическим Западом и коммунистическим Востоком.

Смена режима в Египте также позволила Насеру и Моше Шарету тайно обменяться секретными мирными инициативами через египетского и израильского послов в Париже, тем самым ненадолго открыв и быстро захлопнув окно возможностей. К середине 1954 г., после того как в Александрии и Каире была разоблачена шпионская сеть, посредством которой израильские секретные службы и египетские евреи пытались осложнить отношения Египта с Великобританией и США, египетско-израильские отношения серьезно ухудшились. После поражения египетской армии в Газе во время массированной карательной операции, предпринятой Израилем в феврале 1955 г., две страны встали на тропу войны. Накачивание египетской армии советским оружием (которое ввозилось через Чехословакию) в 1955–1956 гг. вызывало серьезную озабоченность у израильтян, которые обратились к западным державам с призывом поддержать еврейское государство поставками соответствующих средств обороны, а также договором о гарантиях безопасности[293].

Лучше всего Израиль ладил с Францией; с ней было налажено негласное сотрудничество в области закупок оружия, обмена разведданными и ядерных исследований. Американцы и британцы делали все возможное, чтобы затягивать свои, как правило, отрицательные ответы на просьбы Израиля о предоставлении оружия или заключении договоров, надеясь любой ценой избежать гонки вооружений, в которой СССР объединится с арабским миром против них и Израиля. Тайные попытки заставить лидеров Египта и Израиля встретиться и обсудить условия англо-американского мирного плана, известного как «Проект Альфа», которые предпринимались в 1955 и 1956 гг., закончились ничем, поскольку Насер, Бен-Гурион и Шарет умело уклонялись от взятия на себя обязательств — каждый по своим собственным соображениям[294].

Ни Насер, ни Бен-Гурион не хотели, чтобы международное сообщество сочло их инициаторами новой войны, но и египтяне, и евреи устраивали провокации на общей границе и делали все возможное, чтобы вынудить противника начать полномасштабные боевые действия. С израильской точки зрения продолжающийся цикл трансграничных вылазок и операций возмездия — в отсутствие крупных поставок вооружений или гарантий безопасности со стороны трех западных держав — усиливал давление на израильское правительство со стороны военных и политиков, требовавших рассмотреть возможность превентивного нападения на Египет прежде, чем он сможет поставить на вооружение новое советское оружие, которое будет направлено против Израиля. Хотя сам Давид Бен-Гурион, занимавший в то время посты премьер-министра и министра обороны, сопротивлялся этому давлению, глава генштаба Моше Даян и другие руководители искали способа спровоцировать Египет на нападение, надеясь втянуть в войну еще и Иорданию, чтобы у Армии обороны Израиля (ЦАХАЛ) появилась возможность «выправить» границы Западного берега, определенные в 1949 г. и казавшиеся им малопригодными для обороны[295].

Соперничая между собой за лидерство в регионе, иракский, сирийский и египетский режимы вовсю разыгрывали карту тлеющего палестинского недовольства, и в 1956 г. стало понятно, что войны не избежать. Агенты Насера разжигали националистические чувства арабов и волнения среди палестинских беженцев в Иордании, вынудив юного короля Хусейна освободить от должности британского генерала Глабба, основателя и командующего (Иорданским) Арабским легионом, и сделать армию своей страны полностью арабской, уволив со службы практически всех британских офицеров[296]. В январе и апреле 1956 г. генеральный секретарь ООН Даг Хаммаршёльд лично посетил регион с целью призвать стороны к порядку, заставить их уважать соглашения о перемирии, подписанные в 1949 г., и предотвратить грозящую войну.

Тем временем в ответ на неожиданную июльскую национализацию Насером Компании Суэцкого канала разразился настоящий международный кризис: морские державы созвали Конференцию пользователей Суэцкого канала, которая безуспешно попыталась оказать давление на египетского лидера, заставив его отказаться от своих вызывающих действий. Такие события во внешнем мире израильское высшее руководство сочло хорошим знаком: оно, как утверждает историк Бенни Моррис, уже взяло курс на войну, «подталкиваемое настойчивыми булавочными уколами диверсантов, воинственностью общества, рвущимся в бой офицерским корпусом, представлением об угрозе „второго раунда“ со стороны Египта и остального арабского мира, а также Францией»[297]. Во время сверхсекретной встречи на высшем уровне в Севре под Парижем 22–24 октября 1956 г. Великобритания, Франция и Израиль разработали трехсторонний план по захвату Суэцкого канала и свержению Насера[298].

29 октября израильский воздушный десант высадился на перевале Митла, расположенном в глубине египетской Синайской пустыни и неподалеку от Суэцкого канала, обеспечив тем самым первую часть заранее согласованного предлога для британского и французского военного вмешательства. Под видом защиты Суэцкого канала от конфликтующих сторон британцы и французы начали военную интервенцию, практически полностью уничтожив египетские военно-воздушные силы и высадив десант в Порт-Саиде. Однако их части, подчинившись резолюции ООН о прекращении огня, были вскоре вынуждены остановить так и не законченный захват зоны Суэцкого канала[299].

К этому времени трехсторонний сговор был уже раскрыт, чем воспользовался Советский Союз, руководитель которого направил письма с суровыми угрозами в адрес американского, французского, британского и израильского правительств. Антиколониальный гнев в Египте, на Ближнем Востоке и по всему развивающемся миру вспыхнул с новой силой и положил конец надеждам Израиля примкнуть к неприсоединившимся странам — большинство из них теперь четко идентифицировали Израиль с клонящимися к закату колониальными державами. Суэцкая/Синайская война спровоцировала напряженность и внутри англо-франко-американского союза, поскольку администрация Эйзенхауэра была застигнута врасплох агрессивным поведением своих трансатлантических союзников и почувствовала себя обманутой.

Бои между египетскими и израильскими силами на Синае закончились 5 ноября — при посредничестве ООН обе стороны согласились на прекращение огня. За семь дней сражений погибло несколько тысяч египтян, 500 палестинцев из сектора Газа и 190 израильтян; 800 израильских солдат получили ранения, а около 4000 египтян были взяты в плен[300]. В результате неимоверных дипломатических усилий, предпринятых Хаммаршёльдом и министром иностранных дел Канады Лестером Пирсоном, Генеральная Ассамблея создала и направила в регион Чрезвычайные вооруженные силы ООН (United Nations Emergency Force, UNEF), которые должны были занять позиции вдоль египетско-израильской границы. В начале марта 1957 г., поддавшись давлению со стороны американцев и ООН, ЦАХАЛ окончательно отступил, передав частям UNEF свои позиции в секторе Газа и Шарм-эль-Шейхе. Израильтянам, которым так и не удалось добиться твердых гарантий, не оставалось ничего другого, кроме как довериться способности UNEF предотвращать проникновениефедаиновиз Газы в Израиль и контролировать морские пути в Тиранском проливе, а также положиться на обещание США оказать Израилю помощь в обеспечении свободы судоходства.

Следуя одной и той же схеме, каждая из арабо-израильских войн, начиная с войны 1948–1949 гг., оставляла за собой череду последствий и нерешенных проблем, которая становилась зародышем следующей войны. Какие-то вопросы не были прояснены в ходе сражений, другие — новые противоречия или поводы для недовольства — возникали как результат самих боевых действий[301].

После Суэцкой/Синайской войны 1956 г. напряженность на границах снизилась, что в короткой перспективе означало достижение Израилем одной из его главных военных целей. В период, последовавший за войной 1956 г., Израиль продолжал развивать и расширять экономическое и политическое сотрудничество с новыми национальными государствами в Африке и Азии, а также укреплять союзы с Турцией, Ираном и Эфиопией. Но в вопросе урегулирования отношений и заключения мира между Израилем и арабскими государствами ничего, по сути, не изменилось. «Парадоксальным образом, — замечает Бенни Моррис, — политическим итогом войны 1956 г. стала явная и существенная радикализация конфликта»[302].

Несмотря на поражение, которое Насер потерпел от британских, французских и израильских вооруженных сил, в Египте и арабских странах его превозносили за «моральную и политическую победу над Израилем и империализмом»[303]. Его популярность в арабском мире взлетела до небес; вернув арабам утраченную гордость, Насер снискал лавры героя борьбы с колониализмом[304]. В ряде арабских государств произошли военные перевороты и революционные изменения; чтобы удержать у власти прозападные режимы в Ливане и Иордании, в 1958 г. потребовалось вооруженное вмешательство со стороны Великобритании и США. Сторонники Насера в Сирии, Ираке и Иордании активно использовали популярность идеи панарабского единства, было предпринято несколько недолговечных попыток консолидации и объединения арабских стран. Хотя египетский лидер и сотрудничал с ООН, не позволяя палестинскимфедаинампроникать на израильскую территорию из сектора Газа, казалось, что его стремление разгромить Израиль в «третьем раунде» окрепло, как только он примерил на себя мантию спасителя арабов. Его новообретенная уверенность в себе основывалась отчасти на советской помощи в восстановлении, перевооружении и обучении египетских вооруженных сил, а также на советской экономической поддержке, не в последнюю очередь — на знаковом для него проекте строительства Асуанской плотины, которая должна была содействовать индустриализации Египта.

В это же время обострилась ситуация на израильско-сирийской границе, неспокойной и до 1956 г.: стычки происходили все чаще и становились все серьезнее. Неразрешенные споры и мелкие трения по поводу прав на Тивериадское озеро и на использование демилитаризованных зон вдоль израильско-сирийской границы периодически перерастали в столкновения с применением артиллерии и минометов. Намерение Израиля продолжить реализацию проекта Всеизраильского водовода — в частности, доставлять воду из Тивериадского озера (также известного как озеро Кинерет или Галилейское море) через центральный Израиль для орошения земель в пустыне Негев — вызвало возражения Лиги арабских государств. В ходе ограниченной «войны за воду» между Израилем и Сирией Сирия и Ливан начали готовить планы по изменению течения своих собственных рек Хасбани и Банияс так, чтобы они больше не впадали в Иордан. Стороны обменивались угрозами начать большую войну, заявляя, что будут расценивать ирригационные проекты соседей как «нарушение условий мирного сосуществования»[305].

В этот же период после десятилетнего перерыва в повестку межарабской политики вернулся палестинский активизм. Все арабские режимы поддерживали дело Палестины в основном на словах (материальная поддержка была незначительной), рассматривая его как общеарабский вопрос и в первую очередь стремясь защитить свои собственные интересы и свободу действий. Создание Организации освобождения Палестины (ООП) на саммите Лиги арабских государств в Каире в январе 1964 г. стало важным шагом к возвращению палестинцам более заметной, пусть пока и не центральной, роли в региональных делах. Палестинский национальный совет, парламентский орган ООП, впервые собравшийся в Иерусалиме в мае 1964 г., со временем принял Национальную хартию, призвавшую к уничтожению Израиля и возвращению Палестины палестинцам[306]. 1 января 1965 г. движение ФАТХ — крупнейшее в составе ООП — совершило первую из множества своих вылазок через границу, предприняв неубедительную попытку повредить недавно введенный в строй Всеизраильский водовод. В следующие два с половиной года ФАТХ и другие группировки совершат около 122 рейдов в Израиль; не имея доступа в Израиль из Египта, они теперь действовали в основном с баз в Ливане, Иордании и Сирии[307].

После того как в ноябре 1966 г. три израильских десантника подорвались на мине вблизи от границы с Иорданией, израильские войска осуществили крупную карательную операцию в деревне Ас-Саму. Эта акция дестабилизировала положение в Хашимитском Королевстве, где проживало немало палестинцев, и активизировала звучавшие в арабских странах призывы к действиям против Израиля[308]. К этим локальным инцидентам — по сути булавочным уколам, усиливавшим опасения израильтян и провоцировавшим их на карательные трансграничные операции, — добавились международные и региональные факторы, и вся их совокупность в конце концов и привела к новой арабо-израильской войне. Между советскими клиентами Сирией и Ливаном с одной стороны и Израилем (в основном французским, а теперь еще и американским клиентом) с другой развернулась гонка вооружений. В арабском мире, демонстрировавшем поддержку палестинскому делу, Египет подвергался насмешкам за то, что «прячется под юбкой войск ООН», в то время как его соперник, сирийский режим, ведет себя все более воинственно. Сирийские обстрелы североизраильских городов и поселений из бункеров, расположенных на Голанских высотах, провоцировали Израиль на ответные действия и воздушные удары. В апреле 1967 г. пролеты над чужой территорией закончились беспорядочными воздушными боями, в ходе которых израильские пилоты сбили шесть сирийских истребителей МиГ-21, в том числе два — над Дамаском[309].

Взаимные угрозы и леденящая кровь риторика нарастали. Хотя израильские военные скорее были уверены в своем превосходстве, население охватила паника: как вспоминает Абба Эвен, многие «боялись, что на нас надвигается большая резня, повсюду в Израиле звучали разговоры об Освенциме и Майданеке»[310]. В мае 1967 г., когда тучи войны сгустились, Израиль, Египет и Сирия мобилизовали и развернули свои войска, все они только и ждали того, что кто-нибудь выстрелит первым. В сообщениях советской разведки, переданных Египту и Сирии, утверждалось, что Израиль скапливает войска на сирийской границе с целью вторжения в Сирию и свержения радикальных баасистских правителей в Дамаске. В реальности ничего подобного не происходило. В качестве отвлекающего маневра, призванного создать угрозу южному флангу Израиля, Насер перебросил дополнительные войска на Синай. После этого он потребовал убрать наблюдателей UNEF с границы с Израилем, и это требование было немедленно удовлетворено генеральным секретарем ООН У Таном — к удивлению и недоумению многих наблюдателей, а может, даже и самого египетского президента.

Блокаду Тиранского пролива для израильского судоходства, объявленную Насером 23 мая 1967 г., Израиль счелcasus belli— поводом к началу войны. Пугающая риторика, звучавшая в арабских столицах, обостряла охватившее израильтян ощущение обреченности, нахождения в осажденной крепости, а непопулярный премьер-министр и министр обороны страны Леви Эшколь оказался не в состоянии вселить в людей уверенность. Последние попытки международного сообщества предотвратить войну путем политических консультаций или демонстративной отправки многонациональной флотилии в израильский порт Эйлат никакого результата не дали[311].

Утром 5 июня 1967 г. израильские истребители нанесли внезапный удар по египетским аэродромам, уничтожив бо́льшую часть самолетов прямо на земле, а танки и войска ЦАХАЛ вошли в Газу и на Синайский полуостров. Связанная недавно подписанным пактом о взаимной обороне и передавшая свою армию (по крайней мере, на бумаге) под командование Египта, Иордания открыла огонь по израильским позициям в Иерусалиме и окрестностях, что вынудило Израиль развернуть боевые действия на двух фронтах. Израиль молниеносно уничтожил ВВС Иордании и Сирии и одерживал победу за победой над египетскими и иорданскими наземными силами. 9 июня израильские войска получили приказ начать массированное наступление с целью захватить контролируемые Сирией Голанские высоты. После шести дней боев Египет потерял около 10 000–15 000 человек убитыми и 5000 пленными; Иордания потеряла 800 человек убитыми, тогда как более 600 были взяты в плен; потери Сирии составили 500 человек убитыми, две с половиной тысячи ранеными и почти 600 человек пленными. Израиль потерял около 780 человек убитыми и две с половиной тысячи ранеными[312].

Историки, изучающие арабо-израильские войны, продолжают спорить по ряду вопросов, связанных с началом войны 1967 г. Один из них звучит так: дала ли администрация президента Линдона Джонсона «зеленый свет» — или все же «желтый» — превентивному удару Израиля по Египту в ходе консультаций на высоком уровне, состоявшихся в конце мая. Другой — специально ли (и если да, то зачем) СССР снабжал сирийцев и египтян заведомо ложной информацией, вольно или невольно способствуя усилению воинственности арабских государств, которая в итоге спровоцировала Израиль на превентивный удар[313].

Еще важнее оказались последствия, ощущавшиеся по всему региону. Решительная победа Израиля изменила геополитический баланс и карту Ближнего Востока. Молниеносный захват силами ЦАХАЛ Синайского полуострова, сектора Газа, Западного берега реки Иордан и Голанских высот увеличил территорию Израиля на 430 000 кв. км, что в три с половиной раза превышало площадь страны в период с 1949 по 1967 г. Война также в нескольких отношениях изменила очертания конфликта. Примечательно, что новая карта лишала Египет и Иорданию «опеки» над палестинцами в секторе Газа и на Западном берегу, объединив все части бывшей подмандатной Палестины под властью Израиля (карта 7.1).

Некоторые задавались вопросом, не возникла ли в тот момент возможность согласовать новый план раздела или передела оспариваемых территорий Эрец-Исраэль/Палестины между израильтянами и палестинцами; эта надежда оказалась иллюзорной и мимолетной[314]. В Израиле преобладали настроения, абсолютно несовместимые с подобными идеями. После нескольких недель апокалиптического уныния израильская публика наслаждалась опьянением и облегчением из-за победы — «мгновенного снятия долгой осады». Авраам Бург вспоминал:

Шесть дней, в которые была одержана удивительная военная победа, изменили лицо Израиля. Война поменяла местами сильного и слабого и до неузнаваемости изменила Ближний Восток. Давид стал Голиафом, головы прежних Голиафов региона были отсечены, и кроме палестинского народа Израилю никто более не противостоял[315].

Карта 7.1.Израиль и оккупированные территории, 1967 г.

Для некоторых бесспорная победа Израиля стала «Холокостом, которого не случилось» — главным образом потому, что на этот раз решительные израильские евреи повели себя не так, как их пассивная родня из диаспоры[316]. Многие религиозные евреи восприняли победу как чудо, а захват святых мест внутри древних стен Иерусалима — как знак божественного вмешательства и одобрения идеи освободить весь Эрец-Исраэль в его библейских границах. «Мессианский, экспансионистский ветер пронесся над страной, — писал Бенни Моррис. — Людей неверующих он тоже увлек»[317]. В августе 1967 г. целый ряд видных деятелей Израиля, представлявших весь политический спектр страны, подписали манифест «Движения за неделимый Израиль», заложив основы для появления несколько лет спустя движения «Гуш Эмуним» («Союз верных»), которое будет бороться за (повторное) заселение евреями новообретенных территорий. По их твердому убеждению, никакая часть территорий, известных какЭрец-Исраэль ха-шлема(«Великая земля Израиля»), не должна становиться предметом уступок или даже переговоров[318].

Те в арабском мире и других странах, кто считал создание Израиля в 1948 г. преступным итогом колониального вмешательства, насильственного захвата и этнической чистки, смотрели теперь на торжествующих израильтян и новую карту значительно расширившегося в 1967 г. Израиля как на доказательства того, что агрессивность и экспансионизм — неотъемлемые черты сионизма. Во время войны и сразу после нее было перемещено от 200 000 до 250 000 палестинцев (почти четверть населения Западного берега), причем многие из них стали беженцами во второй раз с 1948 г. Депортации, подобные изгнанию жителей четырех деревень в окрестностях Латрунского монастыря, содержали, как сказал один ученый, «элемент мести за 1948 год»[319]. Жители, оставшиеся в своих домах, попали под израильскую военную оккупацию — а она затянется надолго, поскольку после третьей крупной арабо-израильской войны отношения между сторонами в очередной раз зашли в тупик.

По целому ряду причин июньская война 1967 г. стала переломным моментом в истории Ближнего Востока[320]. Арабы Египта, Сирии, Иордании и Палестины, испытав шок от молниеносной победы Израиля и собственной неспособности держать удар, несмотря на все попытки модернизации, предпринятые после 1948 г., снова погрязли в самокритике и внутренних дискуссиях[321]. В поисках духоподъемного исторического контекста, в который можно было бы поместить неудачу арабских государств в недавней войне, некоторые мусульманские правоведы, религиозные лидеры и политики проводили параллели между конечной участью Израиля и судьбой королевства крестоносцев, разгромленного Саладином в 1187 г.[322]

Захват Израилем египетского Синая, иорданского Западного берега и сирийских Голанских высот открыл, по крайней мере теоретически, потенциальную возможность для торга, но никаких двусторонних соглашений после войны 1967 г. достигнуто не было[323]. Тем не менее несколько месяцев закулисных международных переговоров привели к появлению формулы «земля в обмен на мир», которая впоследствии превратилась в священный принцип и стала отправной точкой для любых поисков путей прекращения арабо-израильского конфликта. После того как конфликт приобрел свои новые очертания, Израиль начал играть в нем роль региональной сверхдержавы, самодовольно ожидающей «телефонного звонка» с просьбой о мире от Насера из Каира, Хусейна из Аммана и/или Салаха Джадида из Дамаска. На международном уровне и Египет с Сирией (при поддержке СССР), и Израиль (при поддержке США) стремились оказать давление на противника посредством механизмов ООН.

22 ноября 1967 г. по итогам нескольких месяцев публичных дебатов и закулисных переговоров Совет Безопасности ООН одобрил резолюцию № 242, основанную на согласованной позиции, которая, по мнению ее составителей, делала возможным некоторое продвижение к миру. Резолюция, в основе которой лежала идея «земля в обмен на мир», станет образцом для всех будущих усилий по урегулированию конфликта. Начиная с ноября 1967 г. чиновники ООН, а также представители США и СССР на протяжении нескольких лет пытались дипломатическими средствами принудить каждую из сторон заявить о своем согласии с принципами и рекомендациями этой резолюции[324].

Резолюция Совета Безопасности ООН № 242, которую часто называют шедевром дипломатической двусмысленности, призывала к «выводу израильских вооруженных сил с территорий, оккупированных во время недавнего конфликта», но (примечательно, как сказали бы некоторые) не к «выводу израильских вооруженных сил совсехтерриторий, оккупированных во время недавнего конфликта». Отсутствие такого уточнения давало израильтянам огромные возможности для торга, поскольку они вовсе не считали себя обязанными выводить войска с каждой пяди земли, захваченной в ходе войны. Арабские интерпретаторы подчеркивали, что резолюция решительно провозглашает принцип недопустимости приобретения территории путем войны; и так как в их глазах Израиль в июньской войне 1967 г. выступал в качестве безусловного агрессора, они считали, что уход Израиля совсехзахваченных территорий должен быть безусловным, безо всякого дипломатического размена. Ни один из арабских лидеров, особенно после всех унизительных поражений на поле боя, не собирался «поднимать трубку», чтобы позвонить в Тель-Авив и начать мирные переговоры. Все это означало перспективу многолетнего бойкота, непризнания, дипломатического тупика и, возможно, новых войн.

Резолюция № 242 также снова подтвердила необходимость решения трех застарелых проблем, а именно: (1) «обеспечения свободы судоходства» (в поддержку позиции израильтян, с 1949 г. жаловавшихся на отказ Египта пропускать израильские суда через Суэцкий канал); (2) «достижения справедливого урегулирования проблемы беженцев»; (3) «обеспечения территориальной неприкосновенности и политической независимости каждого государства в данном районе». Снабженный этой резолюцией, вступивший в должность специального представителя ООН шведский дипломат Гуннар Ярринг попытался подтолкнуть стороны завершившейся войны к миру. Учитывая жесткую позицию, занятую арабскими государствами на саммите в Хартуме, — ничего не предлагать до тех пор, пока Израиль не возьмет на себя обязательство полностью вывести войска с территорий, захваченных в ходе июньской войны 1967 г.,[325] — Яррингу не удалось заставить противников встретиться лицом к лицу, и его миссия свелась к разъездам из одной ближневосточной столицы в другую. Все его усилия, как и усилия госсекретаря США Уильяма Роджерса, оказались напрасными[326].

Начиная с декабря 1968 г. Египет и Израиль вели активные артиллерийские перестрелки через Суэцкий канал. Израильские самолеты совершали множество вылетов, иногда забираясь далеко вглубь египетской территории; Египет в ответ разместил вдоль Суэцкого канала новые советские ракетные установки и прибег к помощи советских летчиков, чтобы укрепить воздушную оборону страны. С марта 1969 по август 1970 г. эта вялотекущая египетско-израильская «война на истощение» не давала страстям улечься, без конца заключались непрочные договоренности о прекращении огня, которые немедленно нарушались. В итоге эта мини-война стоила жизни тысячам египтян (военных и гражданских) и 367 израильским солдатам. Она демонстрировала недовольство арабов сложившейся ситуацией и способствовала сохранению высокого уровня напряженности не только между воюющими сторонами в регионе, но и между их советскими и американскими покровителями[327]. Кроме того, она подготовила Израиль и Египет к следующей большой войне.

Неспособность найти выход из тупика, в который стороны зашли после 1967 г., и правовая неопределенность статуса захваченных Израилем территорий стали благодатной почвой для возникновения десятого из выделяемых в этой книге основных противоречий, которое и сегодня остается частью арабо-израильского конфликта:следует ли считать земли на Западном берегу реки Иордан, захваченные Израилем в июне 1967 г., оккупированной территорией и имеет ли Израиль право строить там еврейские поселения.

Для религиозных сионистов ответ очевиден. Для них эти земли — неотъемлемая часть обещанной им в Библии страны Эрец-Исраэль. То, что неевреи жили здесь веками и тысячелетиями, они считают временной «оккупацией», от которой государство Израиль эти земли «освободило», вернув их законным еврейским владельцам. «Гуш Эмуним» и другие поселенческие движения начали «возвращаться в Сион», как они это себе представляли, переселяясь на эти территории и требуя, чтобы государство поддерживало это их величайшее начинание, предписанное Господом. Эти группы утверждали, что продолжают дело пионеров-сионистов, начатое в годы первой и второй алии (до 1914 г.), но резко и искусственно, по их мнению, приостановленное границами 1949 г.; одним такая теологическая/идеологическая аргументация импонировала, другие ее критиковали. У сменявших друг друга израильских правительств имелись свои нерелигиозные или тактические причины допускать или поощрять деятельность поселенцев[328].

Арабы, палестинцы и многие другие критикуют действия Израиля по строительству поселений, ссылаясь на Четвертую Женевскую конвенцию, согласно которой (статья 49) «оккупирующая держава не сможет депортировать или перемещать часть своего собственного гражданского населения на оккупированную ею территорию». Большинство стран мира соглашаются с этим прямолинейным пониманием ситуации и международного договора, признавая, что земли, о которых идет речь, действительно «оккупированы» Израилем в результате войны 1967 г. и относиться к ним следует соответственно[329].

Официальная израильская интерпретация, однако, основана на ином понимании правового статуса Западного берега: как «спорной», а не «оккупированной» территории. Основанием для такой позиции служит статус территорий, вытекающий из прекращения британского мандата; Израиль тогда рассматривается как единственное государство, унаследовавшее в 1949 г. суверенитет над землями подмандатной Палестины (или над большей их частью). Суверенитет над Западным берегом и сектором Газа менее однозначен с юридической точки зрения, поскольку (1) аннексия Западного берега Иорданией в 1950 г. никогда не была признана на международном уровне, за исключением двух стран (Британия и Пакистан), и (2) Египет никогда не претендовал на суверенитет в секторе Газа, предпочитая лишь управлять этой территорией[330].

Исходя из такой интерпретации, сменявшие друг друга израильские правительства санкционировали приобретение земель и строительство новых поселений на территориях, руководствуясь прежде всего своими собственными внутриполитическими и экономическими соображениями, а также часто ссылаясь на не вполне несомненные требования безопасности. Меньше внимания уделялось тому, как расширение поселений сказывается на коренном палестинском населении, на соседних государствах и на международном (или американском) общественном мнении. Поначалу «миролюбиво настроенные» израильские лидеры тоже не возражали против создания новых поселений, считая их удобным предметом торга и рычагом воздействия на арабов с целью принудить их к переговорам. Но поскольку оккупация продолжалась, а политического соглашения все не появлялось, рост еврейских поселений на территориях шел быстрыми темпами, следствием чего стали не только нарушения прав человека (см. также главу 9), но и появление всей необходимой для жизни инфраструктуры: дорог, электросетей, водопроводов, а также средств поддержания безопасности и обеспечения обороны, что свидетельствовало скорее о долгосрочных планах Израиля на эти территории, чем о временной их оккупации.

В период после 1967 г. такая напряженная на местном, региональном и международном уровнях ситуация приобрела дополнительную неопределенность из-за смены руководства в Израиле (где мягкого Леви Эшколя сменила жесткая Голда Меир), Египте (где прагматичный Анвар Садат сменил харизматичного идеолога Гамаля Абдель Насера) и Сирии (где на смену баасистскому функционеру Нуреддину аль-Атаси пришел военный лидер Хафез Асад). Что-то вроде внутреннего переворота произошло в 1969 г. и в недавно созданной ООП, когда ее председателем был избран лидер ФАТХ Ясир Арафат, что фактически положило конец попыткам Египта манипулировать организацией. Последнее событие свидетельствовало о растущей роли и самостоятельности палестинцев как стороны в межарабских и израильско-арабских отношениях, эту тенденцию мы рассмотрим в главе 8.

В боях при Караме (Иордания) в марте 1969 г. палестинские отряды при поддержке иорданской армии выстояли против подразделений ЦАХАЛ; это возродило веру палестинцев в свои силы, что, в свою очередь, ускорило радикализацию и милитаризацию конфликта. Чуть позже, в 1970 г., излишняя самоуверенность палестинцев привела к кровопролитному «черному сентябрю». Некоторые радикальные палестинские группировки чересчур увлеклись, бросая вызовы власти иорданского короля, чем спровоцировали жестокие столкновения, в ходе которых королевская армия убила от 3000 до 5000 палестинцев (из них только около 1000 были участниками вооруженных формирований); раненых и изгнанных оказалось еще больше. В последующие годы группировки ООП были вынуждены оставить Иорданию и проводить свои операции против Израиля с баз в Ливане[331].

После смерти Гамаля Абдель Насера в 1970 г. новый президент Анвар Садат попробовал избавить Египет от зависимости от Советского Союза и наладить отношения с американцами, которые, как он думал, могли бы, помимо прочего, оказать дипломатическое давление на Израиль, заставив его вернуть Египту оккупированный Синай. Но когда в 1970 и 1971 гг. на эти мирные инициативы не последовало ответа, Садат и сирийцы решили вместо того отыскать выход из тупика военными средствами. На первом этапе войны, в священный для евреев день празднования Йом Кипура (который в 1973 году выпал на 6 октября), арабским армиям удалось нанести внезапный удар по слабо укрепленным израильским позициям вдоль Суэцкого канала и на Голанских высотах, оттеснив ЦАХАЛ и вернув себе часть территорий, захваченных Израилем в ходе прошлой войны.

Все три стороны этой войны серьезно зависели от поставок советского и американского оружия. Прочие арабские государства ненадолго воспользовались своим новообретенным экономическим весом, чтобы объявить о полном эмбарго на продажу нефти США и другим странам, поддерживающим Израиль. Через три недели боев израильские войска вернули себе утраченные позиции, после чего при активном участии США и СССР было достигнуто перемирие — ни СССР, ни США не желали сокрушительного поражения ни одной из сторон. Обе стороны понесли серьезные военные потери, как материально-технические, так и человеческие: более 2800 израильтян погибли, почти 9000 были ранены, арабы потеряли 8500 человек убитыми и 20 000 ранеными[332]. По инициативе советских и американских дипломатов Совет Безопасности ООН принял новую резолюцию (№ 338), которая в целом повторяла резолюцию № 242, но дополнительно призывала начать «переговоры между заинтересованными сторонами под соответствующей эгидой, направленные на установление справедливого и прочного мира на Ближнем Востоке»[333].

Шок, пережитый захваченными врасплох израильтянами, заставил их всерьез задуматься о своем положении, а первоначальные успехи сирийских и египетских войск позволили арабам вновь испытать чувство гордости и вкус победы, создав совершенно новую психологическую обстановку для послевоенных дипломатических усилий[334]. Эффект от нефтяного эмбарго стал свидетельством появления нового фактора, способствовавшего укреплению межарабского сотрудничества и давшего арабам более выгодную переговорную позицию. Объявление США ситуации повышенной опасности ядерного конфликта в Восточном Средиземноморье во время боевых действий подало пугающий сигнал не только Советскому Союзу, но и местным игрокам. Для всех заинтересованных сторон это стало отрезвляющим напоминанием об опасности, подстерегающей мир, если региональная война перерастет в нечто гораздо более зловещее.

Глава 8. Назад к основам: Израиль и палестинцы

Десятилетия без войны и без мира, начавшиеся после 1949 г., оставили в сердцах палестинцев и израильтян озлобленность, тревогу и эмоциональную опустошенность. Нерешенная проблема беженцев усугубляла уныние и отчаяние, охватившие палестинцев: уже второе, а потом и третье их поколение рождалось без какого-либо гражданства, без полномочного и эффективного политического руководства, в полной зависимости от махинаций циничных и напыщенных политиков. Гнев палестинцев был направлен в три стороны: на израильтян, которых они обвиняли в своем изгнании в 1947–1949 гг., на арабские правительства принимающих стран за их неохотное гостеприимство и не особо щедрую поддержку и на международное сообщество за его безразличие к их горькой судьбе, если не считать ежегодных благотворительных подачек от ООН[335]. Память об утраченных домах и родине передавалась от родителей детям. Художественная литература и образование придавали мечтам о возвращении —аль-авда— флер таинственности и силу, сравнимые с надеждой и тоской по Эрец-Исраэль, охватившими некогда сионистов диаспоры. Почему, спрашивали палестинцы, мир рассчитывает, что их беженцы за несколько десятилетий позабудут то, о чем евреи не смогли забыть за две тысячи лет?[336]

Это глубоко укоренившееся чувство беспомощности развеется с выходом на сцену палестинцев нового поколения, готовых своими руками возвращать себе родину и принять мученическую смерть, лишь бы положить конец беженской жизни в рассеянии. Яркое представление об этом межпоколенческом сдвиге в сознании палестинцев дают рассуждения вымышленного героя повести Гассана Канафани «Поездка в Хайфу», опубликованной в 1969 г. Саид и его жена, вынужденные бежать в апреле 1948 г., возвращаются в родной дом, который теперь занимает израильская пара (как выясняется, пережившая Холокост). Не в свою пользу сравнивая себя с сыном, который вот-вот сбежит, чтобы присоединиться к федаинам, Саид завершает свой эмоционально насыщенный визит в Хайфу так:

Саид почувствовал, что время уходить: говорить больше не о чем. И сразу же ощутил тоску по [своему сыну] Халиду [оставшемуся в Рамалле]. Ему вдруг захотелось на крыльях полететь к сыну и зарыдать на его плече. «Вот она, родина», — подумал он и, улыбаясь, взглянул на жену{3}.

Вслух же, обращаясь к жене Сафие, Саид говорит:

Я ищу настоящую Палестину, Палестину более значительную, чем воспоминания, чем павлиньи перья, чем сын, чем старые каракули на лестнице… Я всегда хотел понять, какова Палестина для Халида. Ведь он не знает этой вазы, картинки с видом Иерусалима, лестницы, ал-Халисы и Халдуна [в покинутой семьей 19 лет назад Хайфе, которой Халид, рожденный в изгнании, никогда не видел]. И тем не менее он готов погибнуть за Палестину. А для нас с тобой это лишь копание в пыли воспоминаний. Смотри, что мы отыскали в этой пыли — все ту же пыль! Мы ошибались, считая, что родина — это только прошлое. Прав Халид — он видит в родине будущее. Поэтому и хотел взяться за оружие. Десятки тысяч юношей, подобных Халиду, поняли наконец, как жалки слезы тех, кто ищет в пещерах своих поражений остатки кольчуг и увядшие цветы. Такие, как Халид, смотрят в будущее — они исправляют наши ошибки и ошибки всего мира[337].

В то же самое время среди израильтян распространились жесткость и агрессивность, которые станут еще одним препятствием к деэскалации конфликта. Несмотря на успехи героического поколения, победившего в 1948 г., страх уничтожения привел к формированию представления израильтян о самих себе как о «слабых — преследуемых, но праведных». В душах израильтян жила «вера — временами тайная, временами явная — в то, что „весь мир против нас“», а также «странная смесь ощущения силы и готовности бросить вызов всему миру — с чувством беспомощности и всепоглощающей тревоги»[338]. В 1950-е и 1960-е гг. многие евреи, вспоминая Холокост, видели разительный контраст: с одной стороны, «бараны» из былой беззащитной, пассивной диаспоры, которые не оказывали якобы никакого сопротивления, когда их вели на заклание; с другой — гордые мужественные «сабры» (евреи, рожденные уже в Израиле), вокруг которых выстраивался новый миф о воинственности[339].

Отношения с палестинцами и арабами рассматривались сквозь эту призму, и это зачастую оказывалось способом замаскировать извечные страхи. Холокост был отнюдь не забытой главой истории и, как отмечал в 1971 г. ветеран израильской журналистики Амос Элон, по-прежнему объяснял «страхи и предрассудки, страсти, боль и гордость, из которых слагается сюжет общественной жизни в Израиле и которые, вероятно, будут влиять на наш народ еще долгое время». Не стершаяся память о Холокосте делала «правдоподобными арабские угрозы уничтожения». Она объясняла «всепоглощающее ощущение одиночества, главную черту израильского характера после обретения независимости» и «упорную подозрительность, стремление к самодостаточности любой ценой в мире, который позволил катастрофе случиться»[340].

Как было отмечено в главе 7, победа Израиля в июньской войне 1967 г. стала для многих евреев и израильтян «Холокостом, которого не случилось» благодаря, по их мнению, инициативности и напористости новых израильтян — качествам, которых, предположительно, не хватило европейским евреям поколением ранее[341]. Как до, так и после своей молниеносной победы Израиль продолжал видеть и изображать себя маленьким Давидом, вынужденным противостоять арабскому гиганту Голиафу, — стереотипная карикатура, не согласующаяся с превосходством, которое продемонстрировали израильская армия и военно-воздушные силы на поле боя и в небесах. Даже после 1967 г. реальность израильского могущества необъяснимым образом сосуществовала в умах израильтян со стойким представлением о себе как о жертвах, со всех сторон окруженных врагами и ежечасно подвергающихся опасности.

В арабском мире неожиданное унизительное поражение в войне 1967 г. после десятилетия, отданного развитию и модернизации при поддержке СССР, еще сильнее настроило людей против чужеземных узурпаторов Палестины, заставив их задуматься о серьезных социальных недугах, выявленных этой второй Накбой[342]. Только относительный успех египетских и сирийских войск в октябре 1973 г., казалось, вернул арабам самоуважение, создав психологический климат, который мог оказаться более благоприятным для успешных переговоров между Израилем и арабскими государствами.

После поражения в войне 1967 г. национальное движение палестинских арабов обрело новый импульс. Только что созданная Организация освобождения Палестины (ООП) сделала возможным выражение накопившихся претензий и горестей рассеянного народа, который до 1948 г. составлял коренное большинство британской подмандатной Палестины, а до этого — соответствующих провинций и округов мусульманской Османской империи. Подъем национального самосознания и рост воинственности палестинцев подпитывались солидарностью с освободительными движениями по всему миру. Используя мифологию вооруженной революционной борьбы и ведущих ее борцов за свободу, облаченные в куфии палестинские федаины пробуждали в народе энтузиазм, смягчавший ощущение отчаяния и унижения, вызванное недавним военным поражением трех арабских армий. После июньской войны 1967 г. ООП недолгое время пыталась создавать боевые ячейки для атак на израильские цели с баз на недавно оккупированном Израилем Западном берегу, но эти усилия потерпели крах[343], и палестинцы были вынуждены вернуться к своей прежней методике атак извне, которая зависела от щедрости материально-технической и политической поддержки арабских государств.

В 1970-е гг. арабо-израильский конфликт принял новую форму, а в его смысловом центре, что важно, снова оказались его палестино-израильские основы. На повестке дня стояли вопросы отвода израильских войск к позициям июня 1967 г., признания арабскими странами Израиля и заключения мира между ними, как того требовала формула «земля в обмен на мир», изложенная в резолюции Совета Безопасности ООН № 242 (1967) и закрепленная в резолюции № 338 (1973). Однако, несмотря на то что ни в одном из этих документов палестинцы напрямую не упоминались, в 1970-е гг. им удалось привлечь внимание мировой общественности к своей борьбе за право на национальное самоопределение, используя для этого как насильственные, так и политические методы.

Десятилетие началось с направленных против Израиля и евреев актов международного терроризма, совершенных группировками как относящимися, так и не относящимися к ООП. Основным оружием в арсенале палестинцев, пытавшихся поразить израильские цели за рубежом и привлечь внимание мира к своему делу, стал угон самолетов. Как и более ранние формы насилия, к которому прибегали обе стороны, терроризм 1970-х гг. выполнял и важные внутриполитические задачи: он помогал определить иерархию конкурирующих фракций и, что самое важное, повышал моральный дух и самооценку палестинских беженцев, где бы они ни жили[344]. 6 сентября 1970 г. члены Народного фронта освобождения Палестины (НФОП) одновременно захватили три западных пассажирских самолета (принадлежавших авиакомпаниям TWA, Swissair и Pan Am), перенаправив два из них на неиспользуемый аэродром в окрестностях столицы Иордании Аммана; почти все заложники были отпущены, а самолеты взорваны. По некоторым подсчетам, в период с 1968 по 1977 г. палестинские группировки угнали или пытались угнать 29 самолетов[345].

Май 1972 г. был отмечен двумя дерзкими нападениями на израильский аэропорт Лод (имени Бен-Гуриона): сначала захват самолета (который был отбит с минимальными потерями), а потом — кровавая бойня, устроенная действовавшими в интересах НФОП террористами из Красной армии Японии, которые расстреляли пассажиров (в основном христианских паломников) в зале прилета. Самый изощренный и зрелищный теракт той эпохи — нападение в сентябре того же года на квартиры израильских спортсменов на Олимпийских играх в западногерманском Мюнхене. Неуклюжая попытка спасения, предпринятая немецкой полицией, закончилась смертью всех девяти израильских заложников и пяти террористов.

Хотя зарубежные цели обычно были добычей более легкой, чем объекты в самом Израиле, террористам из-за ливанской границы периодически удавалось прорвать оборону, нанести удар и посеять панику внутри страны. В мае 1974 г., например, члены Демократического фронта освобождения Палестины (ДФОП) ворвались в школу в северном кибуце Маалот и удерживали в заложниках 90 детей, пока в результате попытки штурма не погибли и сами террористы, и два десятка их заложников.

Одним из факторов, способствовавших резкому росту численности и активности этих террористических/партизанских групп, было то, что многие палестинцы к тому времени потеряли надежду добиться удовлетворения своих требований и претензий с помощью стандартных институтов международной дипломатии. По их мнению, именно эти институты несли ответственность за создание (незаконное, как они считали) государства Израиль в 1948 г., после чего ООН и ее государства-члены низвели палестинцев до жалкого положения «арабских беженцев», не предоставив им статуса полноправных участников международных отношений. Совсем недавно только что созданная ООП наблюдала, как члены СБ ООН разработали и одобрили резолюцию № 242, в которой — как и в декларации Бальфура полувеком ранее — вообще не говорилось о существовании палестинского народа или о его национальных правах; палестинцы в документе упоминаются лишь косвенно, во фразе о «справедливом урегулировании проблемы беженцев».

Вместо этого внутри палестинских организаций того времени шли активные дебаты о различных аспектах запутанных отношений палестинцев с теми или иными арабскими государствами; о целях и средствах, о тактике и стратегии, о политике и вооруженной революционной борьбе; о законности нападений на израильских и/или еврейских гражданских и военных лиц как внутри, так и за пределами Палестины/Израиля и об истинном значении и применимости отдельных статей Национальной хартии. Отколовшиеся группировки вроде марксистского НФОП (под руководством Жоржа Хабаша) и ДФОП (под руководством Наифа Хаватме) ставили на первый план вооруженную, а не политическую борьбу и выступали сообща с другими революционно-освободительными движениями, которые предпочитали тактику похищений, взрывов и угонов пассажирских самолетов. Активисты — как внутри своих фракций, так и в рамках всей ООП как объединяющей структуры — спорили об идеологии, тактике, стратегии и роли вооруженной борьбы с той же горячностью и страстью, что и раскольнические сионистские группировки в своих дискуссиях с основным контингентом «Хаганы» в 1930-е и 1940-е гг. Некоторые из них резко отвергали компромиссные позиции, к которым порой склонялись лидеры ФАТХ, что привело к напряженности в рядах ООП и к постоянному «повышению ставок» конкурирующими группировками, выливавшемуся в рост жестокости и интенсивности террористической деятельности[346].

Многие палестинцы, конечно, не соглашались с определением их как «террористов» и верили, что имеют такое же право прибегать к вооруженной борьбе, как и другие освободительные движения. Они считали насилие вполне законным инструментом для возвращения территорий, оккупированных в 1948 и 1967 гг., а также для привлечения внимания мировой общественности к своему позабытому делу — даже если шансы физически уничтожить узурпировавшее их страну сионистское государство казались ничтожными[347]. Выбирая этот путь, радикалы и сторонники непризнания Израиля были верны букве принятой ООП в 1968 г. Национальной хартии, которая призывала к «уничтожению сионизма в Палестине» путем «вооруженной борьбы» как единственного метода («стратегии», а не «тактики») восстановления Палестины в качестве арабского государства для его исконных палестинских жителей; «диверсионным акциям» хартия отводила роль «ядра палестинской народной освободительной борьбы» (статьи 15, 9 и 10)[348].

В этот период израильтяне и их сторонники подчеркивали разрушительный или, как часто говорили, «политически самоубийственный» характер ООП и ее Национальной хартии, осуждая ООП как «террористическую организацию» и отказываясь иметь с ней дело. Не ограничиваясь одними заявлениями об осуждении, израильтяне прибегали к акциям возмездия и спецоперациям, в том числе к убийствам подозреваемых в терроризме, нападениям на офисы и штаб-квартиры боевых группировок и бомбардировкам лагерей беженцев (в основном в Ливане), в которых, как утверждалось, скрываются террористы и откуда они осуществляют свои вылазки[349]. Неудивительно, что такие меры подавления и воздушные налеты только укрепляли решимость палестинцев и их жажду мести; сдерживающий эффект оказывался сомнительным.

Циклы насилия 1970-х и 1980-х гг. сформировали обновленную версию неразрешенного основного противоречия, которое мы уже рассматривали в контексте арабского восстания 1936–1939 гг. и израильских актов возмездия 1950-х гг., — вопроса о правомочности насилия, его последствиях и оправдании. Историк Армии обороны Израиля (ЦАХАЛ) Нетанел Лёрх осуждал насилие со стороны ООП как продолжение арабской агрессии, основанной на «принципах, изложенных десятки лет тому назад». По его мнению, реакция сионистов и израильтян ни в коей мере не была симметричной:

С самого начала сионистские военные организации возникли как реакция на обращение арабов к насилию, как самооборона от нападений как регулярных, так и нерегулярных вооруженных сил. Сами названия сменявших друг друга организаций — «Хашомер» («Страж»), «Хагана» («Оборона»), ЦАХАЛ («Армия обороны Израиля») — свидетельствуют об их основной миссии. Может показаться парадоксальным, что движение, а затем и государство, которое никогда не рассматривало насилие в качестве средства достижения своих целей, практически постоянно вело вооруженную борьбу[350].

В десятилетия после войны 1967 г. американцы в целом поддерживали позицию Израиля, согласно которой ООП должна быть исключена из дипломатического процесса, пока она не одобрит резолюцию № 242, не признает право Израиля на существование и не осудит терроризм[351]. В эти годы бойкот ООП сопровождался множеством неловких моментов, когда в рамках кампании по дискредитации претензий этой организации на роль законного выразителя интересов палестинского народа израильтяне или американцы пытались вести дела с палестинцами, «не поддерживающими ООП». Палестинцы, со своей стороны, отвергали описание своей борьбы как «терроризма»; предварительное условие американцев/израильтян, требующее, чтобы палестинцы от нее отказались, казалось им решительно несправедливым. Как саркастически заметил Рашид Халиди, США и Израиль «требовали от палестинцев прекратить сопротивляться незаконной оккупации в качестве предварительного условия для того, чтобы им позволили вести переговоры о прекращении этой оккупации»[352]. В следующие 15 лет ООП твердо стояла на своем, отказываясь признать резолюцию № 242, поскольку та не учитывала нужд палестинцев и минимальных требований к справедливому и прочному миру[353]. Почти так же упрямо, как израильтяне и американцы исключали ее из дипломатической игры, ООП вплоть до 1988 г. придерживалась политики, не допускавшей никаких компромиссов или одобрения резолюции № 242; казалось, организация планировала возвращать Палестину почти исключительно вооруженными методами.

В начале 1970-х гг. наметились слабые признаки того, что ООП может отказаться от категорического непризнания Израиля, закрепленного в Национальной хартии, и, по мнению некоторых аналитиков, «постепенно… согласиться с двухгосударственным решением»[354]. Однако, как признает Рашид Халиди, этот сдвиг был либо не замечен в США и Израиле, либо неверно понят, поскольку там смотрели на факты — продолжающуюся вооруженную борьбу на местах и воинственный тон новых резолюций Палестинского национального совета (ПНС) — и приходили к неутешительным выводам о намерениях палестинцев. Это подводит нас к последнему пункту в нашем списке неразрешенных основных противоречий, омрачающих оспариваемую историю Израиля и Палестины:каковы истинные намерения палестинцев и ООП — ликвидировать еврейское государство Израиль и заменить его арабским государством Палестина? Или же создать на части исторической Палестины палестинское арабское государство, которое будет сосуществовать с израильским еврейским государством?

Годами споры на этот счет в основном велись вокруг резолюции № 2 из Политической программы ПНС, принятой в Каире 9 июня 1974 г.: «ООП будет использовать все средства, и в первую очередь вооруженную борьбу, для освобождения территории Палестины и установления независимой сражающейся национальной власти народа на каждой освобожденной пяди палестинской земли»[355]. Многие комментаторы интерпретировали этот последний оборот как знак готовности ООП принять образование мини-государства на Западном берегу реки Иордан и в секторе Газа по соседству с Израилем — то есть как согласие на двухгосударственное решение, на нечто меньшее, чем полное освобождение всей Палестины. Упоминание использования «всех средств» воспринималось как намек на отступление от бескомпромиссной цели уничтожения сионизма методами исключительно вооруженной борьбы.

Сегодня многие авторы некритично описывают этот момент как однозначное изменение политики ООП[356]. Однако в то время реальность перемен была вовсе не очевидна, более того, она горячо оспаривалась. Бывший глава израильской военной разведки Йехошафат Харкаби, который после 1978 г. резко откажется от своего категорически негативного понимания арабских намерений[357], тогда энергично доказывал, что приведенная выше формулировка есть не более чем ловкий обман, скрывающий неизменную цель ООП — освобождениевсейПалестины. А если палестинцам не удастся сразу освободить ее всю, они будут делать это «поэтапно», начиная с любых фрагментов территории, полученных в результате вооруженной борьбы или переговоров[358]. Те, кто был согласен с такой интерпретацией намерений палестинцев, указывали на непрекращающиеся теракты, вдохновленные или организованные ООП или ее дочерними группировками и направленные против израильтян и евреев по всему миру. Они также цитировали Национальную хартию 1968 г. и подчеркивали бескомпромиссный характер ее целей, сформулированных, в частности, в статье 21: «Арабский палестинский народ, выражая себя через вооруженную палестинскую революцию, отвергает все решения, которые подменяют полное освобождение Палестины».

Язид Сайя не согласен ни с этой интерпретацией, ни с доводом, что резолюция 1974 г. маскировала стратегию поэтапного, но полного освобождения. В своем подробном исследовании истории движения он высоко оценивает дипломатическую гибкость ООП и ее «готовность менять свои цели и стратегию», но соглашается, что это «далеко не означало признания еврейского государства, не говоря уже о сосуществовании с ним». Тем не менее это предполагало «готовность вступить в непрямые переговоры и отложить полное освобождение Палестины, а то и полностью от него отказаться». Однако даже эта робкая дипломатическая уступка сопровождалась «демонстративными вооруженными атаками на Израиль» с целью «подчеркнуть способность ООП сорвать любую мирную инициативу, исключающую ее из процесса»[359].

Среди экспертов немало тех, кто, как и Сайя, уверен, что истинная цель палестинцев — сосуществование с Израилем. Воинственная риторика, говорят они, направлена главным образом на умиротворение воинствующих группировок. Они утверждают, что внимательный анализ внутрипалестинских дебатов демонстрирует постепенную эволюцию целей палестинцев в сторону примирения с Израилем. Этот прогресс выражается в трудноуловимых изменениях формулировок официальных резолюций, принимаемых на заседаниях Национального совета — палестинского парламента в изгнании[360]. К сожалению, такая двусмысленная правка формулировок не убеждает скептиков, и в итоге обе стороны и их группы поддержки увлекаются неубедительным синтаксическим разбором и вязнут в казуистике, пытаясь выявить истинный смысл резолюций ПНС[361].

Заседание ПНС в Алжире в ноябре 1988 г. (см. главу 10) станет важной вехой в эволюции палестинского подхода, хотя этого все равно не хватит, чтобы раз и навсегда прекратить споры о намерениях палестинцев. Этот нерешенный вопрос до сих пор остается одним из самых сложных, и в 1993 г. именно он помешает добиться взаимного доверия между сторонами, подписавшими соглашения в Осло.

В 1970-е гг. палестинский вопрос продолжал привлекать к себе большое внимание, а ООП — пользоваться поддержкой на региональной и международной арене. Саммит Лиги арабских государств в Рабате (Марокко) в октябре 1974 г. подтвердил не только «право палестинского народа на возвращение на родину и на самоопределение», но и (вторя недавним резолюциям ПНС) его «право на установление независимой национальной власти под руководством ООП в качестве единственного законного представителя палестинского народа». Последняя фраза отражала важное достижение ООП, поскольку лишала Иорданию взятой ею на себя в одностороннем порядке опеки над палестинцами и святыми местами Иерусалима, которую она осуществляла по праву оккупации Святого города и Западного берега в период с 1948 по 1967 г.[362]

В этот же период палестинские лидеры добились самых больших своих успехов в деле расширения поддержки на международной арене. В ноябре 1974 г. председателя ООП Ясира Арафата пригласили выступить на Генеральной Ассамблее ООН[363], которая затем приняла резолюцию № 3236. В этом документе была выражена глубокая озабоченность тем, что справедливого решения палестинской проблемы до сих пор не найдено и что она «продолжает угрожать международному миру и безопасности». Эта историческая резолюция, в отличие от недавних решений ООН, не ограничилась поддержкой прав палестинцев[364] и 89 голосами за и 7 голосами против при 37 воздержавшихся подтвердила «неотъемлемые права» палестинского народа на «самоопределение без внешнего вмешательства» и на «национальную независимость и суверенитет». Повторяя свои регулярные (ежегодные с декабря 1948 г.) призывы, Генеральная Ассамблея, кроме того, подтвердила «неотъемлемое право палестинцев на возвращение к своим очагам и имуществу, откуда они были перемещены и изгнаны», и призвала к такому возвращению[365]. В дополнительной резолюции ГА ООН наделила ООП «статусом наблюдателя», а в 1975 г. учредила Комитет по осуществлению неотъемлемых прав палестинского народа, который вместе со своим секретариатом (Отделом по правам палестинцев при Секретариате ООН) продолжает служить международной платформой для фиксации происходящего и защиты интересов палестинцев[366].

Посол Израиля при ООН фактически в одиночку осудил эту международную организацию за то, что она пригласила Арафата, тем самым «капитулировав перед сообществом убийц, целью которого является уничтожение государства — члена ООН» и «пав ниц перед ООП, которая выступает за преднамеренное, умышленное убийство невинных гражданских лиц, отказывает еврейскому народу в праве на существование и стремится уничтожить еврейское государство военной силой»[367]. Усугубляя чувство отчуждения и изоляции Израиля, Генеральная Ассамблея в ноябре 1975 г. приняла рамочную резолюцию с осуждением расовой дискриминации, в заключительных строках которой «сионизм» определялся как «форма расизма и расовой дискриминации». Для евреев и сионистов такая позиция ООН стала примером вопиющей предвзятости, поскольку она выборочно выделяла и порицала евреев и их национально-освободительное движение, уравнивая его с таким безусловным злом, как южноафриканский режим апартеида. Политические махинации, при помощи которых в ГА ООН собирались голоса в поддержку этой резолюции, также подвергались критике за неприкрытый цинизм[368].

Среди прочего резолюция № 3626 от 1974 г. признавала палестинский народ «одной из главных сторон в установлении справедливого и прочного мира на Ближнем Востоке». И хотя такая «(ре)палестинизация» конфликта встретила сочувствие в ООН, особенно среди развивающихся стран, фокус на палестинско-израильской основе конфликта подвергался и критике. Один профессор сетовал, например, на «волну пропалестинских настроений в ООН и „ООП-изацию ООН“, усугубившую выпады в адрес Израиля и усилия по его изоляции»[369]. Правовед Юлиус Стоун посвятил целую книгу едким нападкам на ситуацию в ООН с точки зрения международного права[370]. Для таких критиков суть конфликта заключалась не в неудовлетворенном стремлении палестинцев к самоопределению, а в неспособности арабов принять реальность и легитимность существования Израиля.

Официальные лица, комментаторы в СМИ, правозащитники и ученые перешли в общую контратаку и расширили рамки дискуссии, поставив под сомнение подлинность палестинского национализма в целом. Некоторые члены Американского общества ученых за мир на Ближнем Востоке, например, попытались оспорить любые отчетливо палестинские национальные притязания, отказывая им в легитимности[371]. Во множестве речей и текстов к обстоятельствам 1970-х и 1980-х гг. адаптировались следующие доводы, знакомые нам по основным противоречиям прошлых лет:

1. Отдельного, самостоятельного палестинского народа исторически не существовало; в период после Первой мировой войны эти люди называли себя «южными сирийцами».

2. У палестинского национализма не было и нет почти никакого позитивного содержания, в его основе лежит прежде всего негативная реакция на усилия и успехи сионистов.

2. Поддержка ООП и требование о создании палестинского государства являлись со стороны арабских стран корыстными решениями и служили (как и беженцы) лишь инструментами в борьбе против Израиля. Израильский посол при ООН в ноябре 1974 г. заявлял о «постоянной эксплуатации этих вопросов в качестве орудия арабской враждебности к Израилю»[372]. Если бы арабская поддержка требования о независимом палестинском государстве была искренней, то спрашивается, почему Иордания и Египет, с 1949 по 1967 г. контролировавшие части бывшей подмандатной Палестины, ничего не сделали для создания на этих территориях палестинского государства, пока у них была такая возможность?

4. В настоящее время в создании отдельного палестинского государства нет необходимости, поскольку Иордания и есть палестинское государство. На заседании Генеральной Ассамблеи посол Израиля заявил: «Географически и этнически Иордания — это Палестина»[373]. В поддержку этого утверждения приводится тот факт, что подмандатная Палестина была впервые разделена Уинстоном Черчиллем в 1922 г., чтобы создать для Абдаллы эмират Трансиордания к востоку от реки Иордан, после чего политика еврейского национального дома осуществлялась только в Палестине к западу от Иордана[374].

5. Создать палестинское государство означало бы предоставить государственные структуры и удобные базы террористической организации, чья цель — уничтожить Израиль. «Вопрос заключается в следующем: должен ли установиться мир между Израилем и его восточным соседом [т. е. Иорданией/Палестиной], или Организацию освобождения Палестины следует попытаться обеспечить плацдармом к востоку от Израиля, откуда она могла бы вести террористическую кампанию, угрожающую существованию еврейского государства?» — заявлял израильский посол при ООН[375].

Эти аргументы звучали на фоне почти ежедневных вторжений палестинских партизан/террористов на территорию Израиля, а также нападений на израильтян и евреев за рубежом; на фоне регулярных израильских ответных ударов по палестинским целям в Ливане, Сирии и Иордании, часто с чудовищными «сопутствующими потерями» среди гражданского населения; и на фоне регулярных жалоб, подаваемых в ООН по поводу нарушений Израилем прав человека на территориях, оккупированных с 1967 г., с последующим израильским опровержением этих жалоб.

Не ограничиваясь текущими проблемами, жаркие дискуссии, академические и не только, не просто в очередной раз ставили под сомнение легитимность решений ООН о создании Израиля, но и вновь возвращались к конкурирующим нарративам о фундаментальных правах палестинцев и евреев на суверенитет и национальное самоопределение[376]. Как многих евреев и израильтян оскорбляло отрицание арабами и палестинцами права Израиля на существование в качестве еврейского государства[377], так и палестинцы и другие арабы были оскорблены следующим высказыванием премьер-министра Израиля Голды Меир в 1969 г. — какими бы сдержанными ни были выбранные ею формулировки и как бы их ни интерпретировали в дальнейшем:

Нет никаких палестинцев. Когда вообще существовал независимый палестинский народ с палестинским государством? До Первой мировой войны это была южная Сирия, а потом — Палестина, включая Иорданию. Не то чтобы в Палестине жил палестинский народ, считавший себя палестинским народом, а мы пришли, выгнали его и отобрали у него страну. Его просто не существовало[378].

Палестинцы и иорданцы, каждые по своим причинам, также не готовы были мириться с выводами из «иорданского варианта», предлагаемого израильской Партией труда, и еще более жесткого политического лозунга партии Ликуд «Иордания — это Палестина». Будучи уверенным, что Иордания уже является палестинским государством, лидер Ликуда Ицхак Шамир в 1982 г. заявил, что к западу от реки Иордан нет места длявторогопалестинского государства; его создание стало бы «рецептом для анархии, угрозой как для Израиля, так и для Иордании, вероятной базой для террористов и советского вторжения»[379]. С точки зрения иорданцев, это было не что иное, как израильский «заговор… с целью создания палестинского государства за пределами исторической родины палестинцев на Западном берегу и в секторе Газа — вопреки желанию палестинцев и за счет Иордании»[380].

Люди, не согласные с пятью перечисленными выше доводами, находили подходящие контраргументы в поддержку стремления палестинцев получить признание в качестве законных претендентов на национальное самоопределение на оспариваемой территории Палестины к западу от реки Иордан. Некоторые из этих контраргументов опирались на позиции, поддержанные ГА ООН и разработанные в публикациях недавно созданного Отдела по правам палестинцев при Секретариате ООН[381]. Например:

1. Обращение палестинцев к варианту «южной Сирии» после Первой мировой войны не противоречит их подлинно палестинской национальной идентичности, сосредоточенной на стране под названием Палестина, но является скорее временным стратегическим решением, направленным на укрепление связей с соседними арабскими странами.

2. Палестинский национализм — это подлинное выражение устремлений коренного народа к суверенному контролю над землей, которую он веками считал своей, несмотря на колониальное вторжение чужого народа, предъявляющего права на ту же землю.

3. Несостоявшееся создание палестинского государства в период между 1947 и 1967 гг. можно объяснить не циничным манипулированием фальшивой национальной идеей, а рядом внутренних палестинских и внешних арабских факторов, которые в совокупности сделали этот план невыполнимым.

4. Большинство палестинцев, живущих в Иорданском Хашимитском Королевстве, оказались там потому, что были изгнаны из своих родных домов в Палестине к западу от реки Иордан. Землю между Средиземным морем и западной границей Ирака Палестиной назвали британцы после Первой мировой войны; землю к востоку от реки Иордан палестинские арабы никогда не считали своим национальным домом, а британцы никогда всерьез не рассматривали как часть будущего еврейского национального дома. Коренное население Иорданского Хашимитского Королевства, куда после 1948 и 1967 гг. эмигрировали или бежали палестинцы, состоит из бедуинов, черкесов, чеченцев, армян, а также представителей других арабоязычных народов.

5. Создание палестинского государства снимет необходимость в вооруженной борьбе. В условиях мирного урегулирования новые палестинские власти взялись бы за созидательный труд по строительству государства и восстановлению общества и инфраструктуры, разрушенных в 1948 г.

Пятые пункты обоих списков были и по сей день остаются самыми проблематичными; они возвращают нас к одиннадцатому основному противоречию, о котором говорилось выше: какова истинная цель палестинцев и ООП — окончательное уничтожение Израиля и замена его арабским палестинским государством или же создание палестинского арабского государства только начастиисторической Палестины/Эрец-Исраэль и сосуществование с еврейским израильским государством в рамках двухгосударственного решения?

Наконец, следует отметить, что, несмотря на то что США неизменно поддерживали Израиль в его отказе признавать ООП или иметь с ней дело, пока не будут выполнены определенные условия, американское общественное мнение в этот период все же демонстрировало признаки движения в сторону постепенного признания центральной роли палестинцев[382] — хотя многие американцы по-прежнему выступали против любых официальных контактов с ООП. Тем, кто требовал, чтобы интересы палестинцев на дипломатической арене учитывались хотя бы наравне с интересами израильтян, приходилось преодолевать негативное влияние двух факторов: актов международного терроризма, совершаемых палестинцами, и воинственной антисионистской риторики Палестинской национальной хартии. Частое сближение слов «ООП», «палестинцы» и «терроризм» мешало защитникам палестинского движения отстаивать право ООП на место за столом переговоров с Израилем или участие в международной конференции под эгидой США, где они могли бы обсуждать будущее своей родины. Тем не менее «палестинизация арабо-израильского конфликта»[383] шла и после 1970-х гг.; политические позиции лидеров ООП, США и (в меньшей степени) Израиля постепенно менялись, что в итоге открыло путь к диалогу между ООП и США, который начнется в 1988 г. и продолжится участием палестинской «подделегации» в Мадридской мирной конференции 1991 г. (см. главу 10).

Глава 9. От Кэмп-Дэвида до Западного берега и Ливана

После октябрьской войны 1973 г., которая чуть не привела к ядерной конфронтации сверхдержав, основные участники международного дипломатического процесса активизировали усилия по урегулированию арабо-израильского конфликта — не приглашая, однако, к участию палестинцев, представленных теперь Организацией освобождения Палестины (ООП). Несмотря на то что действия египетских войск в октябрьской войне 1973 г., когда они внезапно форсировали Суэцкий канал и опрокинули передовые линии противника, воспринимались как победа, Египет и другие арабские страны начали осознавать, что чисто военного решения у конфликта с Израилем, возможно, не существует и что необходимо задействовать и дипломатические средства. На саммите в Алжире в конце ноября 1973 г. арабские государства повторили ранее выдвинутые требования полного вывода израильских войск с территорий, оккупированных в 1967 г., и в очередной раз выразили поддержку палестинцам; при этом они намекнули, что застопорившееся движение от прекращения огня к мирному договору можно будет возобновить при выполнении двух предварительных условий: (1) ухода Израиля с оккупированных арабских территорий, включая Иерусалим, и (2) восстановления в полном объеме национальных прав палестинского народа[384].

Международные усилия по урегулированию в этот период направляли американцы, а точнее, энергичный госсекретарь США Генри Киссинджер. Действуя с необычайной изощренностью и упорством, Киссинджер обеспечил своей стране роль главного посредника в ближневосточных делах, оттеснив на второй план СССР — одного из организаторов Женевской конференции, созванной в декабре 1973 г. под эгидой ООН. Эта конференция, в рамках которой арабским государствам и Израилю предлагалось приступить к обсуждению условий мира, началась с нескольких предсказуемо жестких и шаблонных заявлений и была быстро прервана на неопределенный срок. Идея возобновления переговоров на международной конференции, организованной в Женеве или другом месте, периодически и без всякого результата всплывала вплоть до 1991 г. (см. главу 10).

Под предлогом поставленной на паузу Женевской конференции Киссинджер довел до совершенства искусство челночной дипломатии, курсируя между ближневосточными столицами, и в итоге согласовал условия двух договоренностей об отводе войск между Израилем и Египтом (подписанных 17 января 1974 г. и 1 сентября 1975 г.) и одной — между Сирией и Израилем (31 мая 1974 г.) Так же как и соглашения о перемирии, заключенные в 1949 г. при посредничестве Ральфа Банча, эти договоренности ограничивались военными вопросами, но тем не менее послужили основой для будущих попыток прийти к миру. Хотя руководство Израиля не всегда было довольно уступками, к которым их подталкивал Киссинджер, израильтяне выигрывали (а арабские государства, соответственно, были разочарованы) из-за того, что Киссинджер действовал в русле двух предпочтительных для Израиля переговорных стратегий: стараться урегулировать отношения с каждым из арабских государств по отдельности, а не со всеми вместе на многосторонней или многонациональной конференции и исключить из процесса ООП, несмотря на ее растущий авторитет и популярность в ООН.

Президент Египта Анвар Садат вступил в переговоры с Киссинджером, рассчитывая, что этот маневр сблизит Египет и США, а также в надежде заставить американцев оказать давление на Израиль. Соответственно, подход Киссинджера впервые позиционировал США как «честного посредника» между арабскими странами и Израилем. После своей инаугурации в 1977 г. президент США Джимми Картер начал лично встречаться с израильскими и арабскими лидерами в надежде заставить их объединить усилия в поисках мира. Но когда он попробовал координировать с СССР усилия по возобновлению Женевской конференции, правый израильский премьер-министр Менахем Бегин и египетский президент обошли его на повороте и предпочли открыть собственный двусторонний канал связи, чтобы не расширять круг внешних игроков.

9 ноября 1977 г., после нескольких раундов тайных дипломатических контактов с израильтянами при посредничестве Марокко, Садат удивил как друзей, так и врагов, торжественно объявив в Национальном собрании Египта, что готов отправиться куда угодно — даже в израильский Кнессет, — чтобы обсудить возвращение оккупированных арабских земель, решение палестинской проблемы и заключение мирного договора. Премьер-министр Израиля Бегин немедленно направил ему соответствующее приглашение. После выхода из тупика 1967 г. и некоторого восстановления у арабов ощущения собственного достоинства по итогам войны 1973 г. Садат почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы нарушить табу на прямые контакты с врагом и предпринять ряд смелых дипломатических шагов.

Во время сенсационного визита Садата в Иерусалим (19–21 ноября 1977 г.) в Кнессете прозвучали пышные речи[385], которые транслировались на весь регион, а в кулуарах прошли важные дискуссии, на которых стороны предварительно прояснили свои позиции по всем спорным вопросам. Смелый жест Садата сломал ряд психологических барьеров, создал новые возможности и обеспечил прямой контакт, которого так не хватало раньше. Однако этот визит с его предварительным обменом мнениями не смог сблизить стороны по многим конкретным и существенным вопросам, подтвердив тем самым истинность сделанного Йехошафатом Харкаби в 1974 г. замечания:

День, когда начнутся переговоры, и в самом деле станет прекрасным поводом для праздника. Однако давайте не будем забывать, что говорят психологи: прямые контакты между человеческими группами не всегда сближают их, но могут заставить их осознать, насколько они далеки друг от друга, и привести лишь к еще большему отчуждению[386].

Трудные переговоры, проходившие поочередно в двух странах, длились несколько месяцев; сторонам удалось отыскать несколько точек соприкосновения, но наряду с ними выявилось немало расхождений и недопониманий. Становилось ясно, что преодолевать трудности придется на двух уровнях: двусторонние проблемы в отношениях Египта и Израиля с одной стороны и более широкие и глубокие проблемы в отношениях между арабским миром, палестинцами и Израилем — с другой[387]. По мере того как обсуждение заходило в тупик, каждая из сторон все чаще обращалась к США с просьбой склонить другую сторону к более разумному поведению. В сентябре 1978 г., когда стало казаться, что переговоры застопорились и вот-вот сорвутся, президент Картер пригласил глав обоих государств в уединенную президентскую резиденцию в Кэмп-Дэвиде (штат Мэриленд) для проведения интенсивных восьмидневных переговоров на высшем уровне[388].

Отражая разграничение между израильско-палестинскими и более широкими израильско-арабскими проблемами с одной стороны и более локальными проблемами в отношениях Израиля и Египта с другой, исторический прорыв, который стали называть Кэмп-Дэвидскими соглашениями, принял форму подписания двух документов под названиями «Принципы мира на Ближнем Востоке» и «Принципы для подписания мирного договора между Египтом и Израилем». Кроме них в Кэмп-Дэвиде был одобрен ряд второстепенных американо-египетских и американо-израильских соглашений, в которых излагались дополнительные условия и обязательства сторон. Участники переговоров надеялись (как оказалось, напрасно), что первый рамочный документ даст возможность другим арабским государствам и представителям палестинцев присоединиться к нему и позволит сделать мирный процесс из двустороннего многосторонним. Он предусматривал начало «переговоров об автономии» Западного берега и сектора Газа, результатом которых должно было стать «признание законных прав палестинского народа и его справедливых требований, что дало бы палестинцам возможность участвовать в определении своего будущего». Второй рамочный документ был преобразован в официальный мирный договор, подписанный 26 марта 1979 г. на лужайке Белого дома в атмосфере праздника, хотя и не без недовольного шума со стороны пропалестинских демонстрантов, собравшихся за оградой[389].

Большинство арабских лидеров осудили «сепаратный мир» Садата, сочтя его ударом по национальным устремлениям палестинцев[390]. Но он был вполне объяснимым результатом усталости Египта от того, что в трех крупных войнах именно на нем лежала несправедливо большая доля бремени борьбы за палестинское дело; с этого момента началось временное отчуждение страны от общеарабского союза. Садата ругали за предательство и самовольное оставление позиции в общей шеренге[391], и все же ему, в отличие от его собратьев с более воинственной риторикой, удалось освободить от израильского контроля хотя бы часть арабской земли. За то, что он сделал это в одиночку, Египет на десять лет отстранили от участия в общеарабских форумах; сам же Садат заплатил высшую цену: он был убит в октябре 1981 г., когда принимал военный парад[392].

В апреле 1982 г. израильская армия завершила принудительную эвакуацию сопротивляющихся еврейских поселенцев из синайского поселения Ямит, выполнив свои основные территориальные обязательства по мирному договору. Несмотря на внешнее давление на Египет и жалобы на несоблюдение договорных обязательств, этот первый в истории мирный договор между Израилем и арабским государством действует и по сей день. Однако качество человеческих связей между двумя странами — дипломатических, экономических, туристических — долго отличалось неровностью; чаще всего эти отношения описывали как «холодный мир». Только в 1991 г. в Мадриде сторонам Кэмп-Дэвидского саммита доведется увидеть, как другие арабские страны и палестинцы согласятся присоединиться к их «кругу мира».

Если оглянуться назад, может показаться, что авторов Кэмп-Дэвидских соглашений стоит покритиковать за то, что они не отыскали удачной формулы, которая включала бы в миротворческий процесс палестинцев. Однако, если учесть фактически утратившие к тому моменту гибкость позиции Израиля (с его американскими сторонниками) и ООП (с ее арабскими, советскими и прочими сторонниками) в отношении условий, на которых они согласились бы признать друг друга и вступить в прямые переговоры, то, вероятно, никакая изобретательная дипломатия в Кэмп-Дэвиде не смогла бы заставить палестинцев принять разработанные там «принципы мира на Ближнем Востоке».

Напряженность в отношениях израильтян с коренным населением Западного берега реки Иордан и сектора Газа, захваченных Израилем в июне 1967 г., возросла, когда при премьер-министре Менахеме Бегине, главе партии Ликуд, резко возросло число поселенцев: в 1977 г. в 24 поселениях на оккупированных территориях проживало 3200 израильтян; в 1981 г. поселений там было уже 68, а поселенцев — 16 200 человек; а в 1984-м поселений стало уже больше сотни, а число их жителей равнялось 42 600. Такой рост подразумевал дальнейшую экспансию на палестинские земли и требовал усиленной охраны поселений силами армии и пограничной службы[393]. К тому времени многие из более чем миллиона палестинцев, проживавших в этих районах, попали в зависимость от заработка в качестве поденных рабочих и совершали ежедневные поездки из своих городов и деревень в Израиль и обратно. Эти израильско-палестинские отношения на местах — между оккупантом и оккупированным, между хозяином и работником — были проблематичными, жесткими, а иногда и жестокими[394]. Шли годы, сводя на нет первоначальные надежды, что через несколько лет политики сядут за стол переговоров, чтобы проработать детали урегулирования по формуле «земля в обмен на мир», и оккупация завершится. Нарушение прав человека стало обычным делом, поскольку израильские власти, по сути военные, но внешне гражданские, управляли в массе своей мирным, но крайне недовольным населением[395].

Несмотря на необходимость представлять оккупацию израильской общественности и всему миру как просвещенную и благотворную и несмотря на стремление израильтян вести себя тактично и уважительно, истина, по словам израильского историка Бенни Морриса, «была радикально иной»:

Как любая оккупация, израильская держалась на грубой силе, репрессиях и страхе, на пособничестве и предательстве, на избиениях и пыточных камерах, на каждодневном запугивании, унижении и манипулировании. Да, относительное отсутствие сопротивления и гражданского неповиновения на протяжении многих лет позволяло Израилю сохранять видимость нормальности и насаждать свою власть сравнительно незначительной силой…[396]

Ему вторит американский политолог Алан Даути: «Военная оккупация все равно остается военной оккупаций, даже если ее осуществляет демократическое государство и даже если она приносит материальные блага»[397]. Многие из мер, подразумеваемых военной оккупацией, были по определению несовместимы с обычными правами и свободами, которые соблюдаются в демократических государствах и которыми пользуются граждане таких государств. Хотя оккупационная власть ограничена определенными международными правовыми нормами, ей предоставляется значительная свобода действий в отношении мер безопасности, если они необходимы для защиты (предположительно временных) оккупационных сил и поддержания общественного порядка. Поэтому выдворения, комендантский час, контрольно-пропускные пункты, ограничения на свободу передвижения, депортации, закрытие школ и предприятий, административные аресты, снос домов, реквизиция земель для зачастую сомнительных «военных целей» — все это стало частью повседневной жизни палестинцев под властью Израиля на Западном берегу и в секторе Газа[398].

Так как в 1970-е, 1980-е и последующие годы переговоры все не начинались, а оккупация продолжалась, напряженность на территориях значительно возросла под воздействием двух факторов. Одним из них была растущая склонность израильских поселенцев к самоуправству, вторым — неясность окончательных намерений Израиля. Инициируя циклы атак и контратак, палестинцы терроризировали еврейских поселенцев, нападая на их автомобили по дороге в поселения на Западном берегу и обратно, а также периодически устраивая засады при въезде в такие города, как Хеврон, где рядом находятся и еврейские, и мусульманские святыни[399]. Еврейские поселенцы не только полагались на защиту военных, но и сами владели оружием. Часто такие вооруженные поселенцы становились пугающе неуправляемыми и мстили палестинцам так, как считали нужным. Армии приходилось вмешиваться, чтобы усмирить самых агрессивных из них, которые третировали палестинских крестьян, а также жителей городов и деревень, расположенных вблизи от поселений[400].

В начале 1980-х гг. радикальные поселенцы организовались в подпольную группировку ТНТ (ивритское сокращение от слов «террор против террора»), которая закладывала бомбы в палестинские автобусы и напала на автомобили нескольких известных мэров. Оправданием для самосуда служили привычные аргументы о сдерживании (особенно в тех случаях, когда армию критиковали за неспособность обеспечить должную защиту) и возмездии. Последнее соображение получило дополнительную религиозную санкцию со стороны некоторых раввинов, которые считали, что эта земля обещана евреям с библейских времен, следовательно, чужаки (то есть арабы) должны уйти или их нужно вынудить уйти. Некоторые поселенцы-фундаменталисты стали считать палестинцев современным воплощением библейских амалекитян — племени, упомянутого в Библии как обреченное на вечное преследование до тех пор, пока оно не будет стерто с лица земли[401].

Однако более глубинным и важным фактором, способствовавшим росту напряженности, была неясность намерений Израиля. Не пойдет ли израильское правительство, особенно (но не только) если у власти будет правая националистическая партия Ликуд, на поводу у решительного фундаменталистского меньшинства своих граждан и не перейдет ли оно постепенно, радуясь преимуществам от приобретения дополнительных земельных ресурсов, к аннексии территорий и превращению их в часть Великой земли Израиля (Эрец-Исраэль ха-шлема), как то предсказано библейскими пророчествами? Или же — движимая светским мировоззрением большинства своих граждан и при левом правительстве, опирающемся на прагматичные стратегические расчеты, — страна в конце концов согласится вернуть бóльшую часть оккупированных территорий, выведя свои войска и поселенцев, как только ей удастся достичь приемлемых мирных договоренностей с Иорданией? (Израильские лидеры предпочитали иметь дело с Хашимитским Королевством, а не с ООП, которую они по-прежнему считали террористической организацией). Другими словами, рассматривало ли еврейское государство территории, захваченные в 1967 г., как будущую часть Земли Израиля или как разменную монету, которую предстоит вернуть при покупке мира в соответствии с резолюцией № 242? Политику и заявления властей страны можно было трактовать двояко.

Время шло, четких и последовательных сигналов со стороны израильского руководства не поступало, но факты на местах — в частности, расширение еврейских поселений и появление инфраструктуры, необходимой для их поддержания и защиты, — говорили сами за себя. Языком общения израильтян и палестинцев на оккупированных территориях стало насилие, тогда как в политической сфере Израиль и ООП по-прежнему бойкотировали друг друга. Тем не менее в обоих лагерях время от времени находились смельчаки, которые, рискуя юридическими, политическими и физическими санкциями, осмеливались тайно или на нейтральной территории вступать в контакты с противником вопреки национальному консенсусу. Усталость от конфликта и стремление к примирению служили стимулом для диалога таких «пацифистов», но некоторые из них, в том числе палестинские активисты Иссам Сартави и Саид Хаммами, расплатились за свое предательство и готовность говорить с врагом смертью. В каком-то смысле эти первопроходцы 1970-х и 1980-х гг.[402] помогли проложить дорогу к израильско-палестинскому диалогу на более высоком уровне, начавшемуся, когда в 1993 г. в Осло было наконец снято табу на прямые контакты (см. главу 10).

В том, что касалось палестинцев, главным последствием Кэмп-Дэвидских соглашений стала попытка провести переговоры о палестинской автономии на Западном берегу реки Иордан — известном большинству израильтян под библейским названием Иегуда ве-Шомрон (Иудея и Самария) — и в секторе Газа. В течение двух лет начиная с середины 1980 г. было проведено около 20 встреч с участием израильских, египетских и американских представителей. Палестинская сторона в этих встречах участия не принимала, и они прекратились, не дав никакого результата и разве что усилив цинизм и озлобленность сторон. Эта инициатива была обречена на провал в силу кардинального расхождения интересов и интерпретаций, в основе которого лежали устоявшиеся модели взаимного израильско-палестинского непризнания, а именно:

1. Представления израильтян, египтян и палестинцев об автономии и самоуправлении разительно отличались по духу и в смысле практической реализации. В плане автономии, предложенном Бегином, признавалась лишь автономиянаселения, а наземлюэта автономия не распространялась; кроме того, палестинцы в нем не рассматривались в качестве национальной общности. Для египтян и палестинцев сама идея самоуправления предполагала эволюцию в сторону самоопределения — если не палестинского государства, то по крайней мере некоего политического образования, а это являлось именно той чертой, которую Бегин не был готов пересечь[403].

2. Настойчивое требование Израиля исключить из процесса ООП и связанных с ней деятелей сопровождалось отказом ООП участвовать в переговорах, которые она осудила как «Кэмп-Дэвидский заговор» с целью втянуть палестинцев в фальшивую автономию, которая никогда не обеспечит им самоопределения.

3. К тем палестинцам, которые проявляли хоть какой-то интерес к этому процессу, относились как к предателям; ООП смогла навязать его бойкот, иногда при помощи грубой силы.

4. Над всеми этими переговорами довлела уязвленность арабов и палестинцев, возникшая, когда выяснилось, что правительство Бегина — вопреки тому, что Картер и Садат вынесли из обсуждений в Кэмп-Дэвиде, — не намерено замораживать строительство новых еврейских поселений на территориях.

Пятнадцатью годами позже непростой переход к созданию Временного органа палестинского самоуправления, предусмотренного израильско-палестинской Декларацией принципов 1993 г. (см. главу 10), продемонстрирует поразительные параллели с тупиковыми ситуациями и подходами, возникавшими в ходе этих предварительных обсуждений палестинской автономии. Некоторые комментаторы, оглядываясь назад, также будут рассматривать отказ палестинцев от плана Бегина как упущенную возможность продвинуться к своей цели — созданию государства.

Одновременно с переговорами об автономии Израиль продолжил попытки организовать на территориях политическую силу из местных старейшин под названием «Лига деревень», которую можно было бы противопоставить ООП. Считалось, что эти усилия поощряют так называемых «умеренных» в противовес радикалам; другие видели здесь параллель с той поддержкой, которую в подмандатной Палестине 1920-х гг. сионисты оказывали группам, не вставшим на сторону муфтия[404]. Избранная Израилем тактика задействовала политическое соперничество внутри палестинской общины. Как и в прежние времена, борьба между конкурирующими фракциями и отдельными лидерами, претендующими на право говорить от имени всех палестинцев, была слабым местом национального движения в его противостоянии как с существовавшим до 1948 г.ишувом, так и со сменившим его государством Израиль. В итоге ООП победила в битве за первенство и авторитет среди палестинцев Западного берега и сектора Газа[405]. Для многих израильтян такое развитие событий стало неприятным уроком, свидетельствующим о невозможности выбирать себе партнеров по переговорному процессу и необходимости заключать мир с врагами, какими бы недостойными и отвратительными ни казались их официальные представители.

Поскольку после 1970 г. Южный Ливан служил основным плацдармом для палестинских обстрелов и вылазок на территорию Израиля, израильско-ливанская граница превратилась в зону боевых действий, где постоянно нарастала интенсивность атак и контратак. В апреле 1982 г., завершив эвакуацию с Синайского полуострова, Израиль всерьез задумался о силовых мерах по устранению военной угрозы со стороны ФАТХленда, как иногда называли Южный Ливан, где власть, казалось, принадлежала силам ООП, а не ливанскому правительству в Бейруте.

Предлогом для полномасштабного вторжения в Южный Ливан, которое началось 6 июня 1982 г., послужило покушение на израильского дипломата в Лондоне. Помимо заявленной военной цели отодвинуть палестинские базы и артиллерию на расстояние в 40 км от северной границы Израиля, у этой войны имелась и важная политическая задача: полностью выдавить ООП из Ливана. Некоторые израильтяне надеялись заодно добиться смены режима в Бейруте и поменять всю внутриполитическую ситуацию в подверженной сильному сирийскому влиянию стране на более благоприятный для израильских интересов лад, а потом подписать с новыми ливанскими властями мирный договор.

В попытке принудить управляющие структуры ООП и другие палестинские организации, а также их вооруженные подразделения к отъезду из Бейрута Армия обороны Израиля семь недель осаждала столицу Ливана. Точную дату окончания войны назвать сложно (то ли конец августа, то ли начало сентября). В результате многочисленных соглашений о прекращении огня, частичных передислокаций и тактических договоренностей примерно тремя годами позже израильские войска отошли на юг, на линию, проходящую в нескольких километрах севернее межгосударственной границы. Под предлогом защиты своих самых северных городов и поселений Израиль объявил эти приграничные районы Ливана зоной безопасности, и следующие 15 лет ЦАХАЛ контролировал ее при помощи марионеточной Армии Южного Ливана, созданной специально для того, чтобы не допускать туда палестинских боевиков и артиллерию или хотя бы держать их под контролем[406].

Первый этап войны 1982 г. стоил Израилю 650 жизней; к середине 2000 г., когда еврейское государство вывело из зоны безопасности последних солдат, общее число потерь дошло до 1000 человек. Согласно официальной ливанской статистике, в ходе операции, которую Израиль назвал «Мир Галилее», погибло 17 825 ливанцев и палестинцев, 84 % которых были мирными жителями. Операция имела ряд серьезных политических последствий и отголосков, в том числе:

1. Эвакуация более чем 14 000 палестинских активистов и боевиков из южной и центральной части Ливана, а также перенос штаб-квартиры ООП из Бейрута в Тунис.

2. Укрепление давнего негласного союза Израиля с ливанскими христианами-маронитами, что привело к заключению израильско-ливанского мирного соглашения, подписанного 17 мая 1983 г., но через год аннулированного[407].

3. Беспрецедентно резкая поляризация внутри Израиля. Значительная часть населения не верила в то, что война была оправдана с точки зрения безопасности и морали, и ставила под вопрос мудрость политических и военных руководителей страны[408].

4. Резня в Сабре и Шатиле. 16–18 сентября, воспользовавшись отъездом боевиков ООП, вооруженные отряды ливанских христиан свели счеты с палестинцами, ворвавшись в два лагеря беженцев и перебив от 800 до 2000 человек (оценки сильно разнятся), в основном мирных жителей. Действия израильских войск, пособничавших мародерам-фалангистам, повергались резкой критике, а на отдельных израильтян и на ЦАХАЛ в целом возлагалась политическая и моральная ответственность за произошедшее[409].

После изгнания штаб-квартиры ООП из Бейрута, а ее партизанских баз — из Южного Ливана политическая и военная активность палестинцев направлялась из Туниса и других точек. Хотя северные приграничные районы Израиля оставались относительно спокойными, террористические операции, направленные против израильских и еврейских целей, продолжались; осуществлялись они в основном сторонниками радикальных фракций ООП, которые отвергали осторожность руководства и противились его попыткам обрести респектабельность (см. главу 10). В сентябре 1982 г. слова «Сабра» и «Шатила» добавились к «Дейр-Ясин» (1948) и «Кафр-Касем» (1956)[410] в списке злодеяний, которые запечатлелись в памяти палестинцев, усиливая их ощущение уязвимости, осознание себя жертвой могучего Израиля и разрозненной общиной, многие члены которой живут в качестве никому не нужных беженцев, рассеянных по арабскому миру.

Эта относительно недавняя история гонений на палестинцев в Ливане напоминает нам об опасном подтексте конфликта — о представлении о самих себе как о праведной жертве, которое движет как израильтянами, так и палестинцами, заставляя каждую из сторон сосредоточиваться исключительно на собственных страданиях, лишая ее способности сопереживать противнику и признавать его какие бы то ни было законные претензии или опасения. Парадоксально, но израильтяне продолжали — даже наступая и демонстрируя колоссальное военное превосходство во время последней войны — воспринимать себя как уязвимую жертву, как крохотного Давида, вынужденного противостоять могучему арабскому Голиафу. Не принимаемые обиженным арабским миром, жаждущим справедливости или реванша после побед противника в войнах 1948, 1956, 1967 и 1973 гг., израильтяне вступали в четвертое десятилетие экономического бойкота, враждебности и непрекращающихся трансграничных террористических атак, так что среди них все чаще встречалось состояние, которое психологи называют «менталитетом осажденной крепости», «комплексом Масады» или «синдромом Самсона»[411]. Как ни странно, свойственное израильским евреям ощущениебессилиясосуществует с реальностью почти полноговсесилияИзраиля, если оценивать его потенциал в сравнительной региональной или глобальной перспективе[412].

Переживший Холокост премьер-министр Менахем Бегин внес большой вклад в формирование этого характерного еврейско-израильского взгляда на мир — он не только считал, что «весь мир против нас», но и заявлял, что «к черту гоев» (т. е. неевреев)[413]. Бегин привнес в израильскую внешнюю политику идею, которую он сделал чуть ли не главной политической целью своего пребывания у власти: евреи — и прежде всего израильские евреи, живущие в своем суверенном государстве, — «никогда больше» не должны стать жертвами[414]. В своих публичных выступлениях Бегин не упускал случая напомнить о Холокосте — как в связи с радостными событиями (например, подписывая мирный договор с Египтом в марте 1979 г.), так и в случае угрозы (например, оправдывая рискованную бомбардировку Израилем ядерного объекта «Осирак» под Багдадом в 1981 г.)[415].

При этом ни одна из сторон не гнушалась грубыми сравнениями своих противников с «нацистами». В статье 22 Национальной хартии ООП, где дается определение сионизма, говорится: «По природе своей он расистский и фанатичный… а по своим методам — фашистский и нацистский»[416]. Когда израильтяне побеждали на полях сражений, арабы и их сторонники обвиняли израильтян в том, что те поступают с ними так же, как нацисты поступали с евреями Европы, а авторы политических карикатур ловко переделывали звезду Давида в свастику. Этот же мотив прослеживается и в том, как в 1982 г., во время израильского вторжения в Ливан, Менахема Бегина и Ариэля Шарона изображали жестокими нацистами, безжалостными по отношению к ливанским и палестинским мирным жителям. Сходным образом в Хартии Исламского движения сопротивления (ХАМАС) от 1988 г. качества и поступки евреев прямо названы нацистскими[417].

Сионисты и израильтяне, в свою очередь, сосредоточивались на деятельности муфтия Иерусалима в изгнании в годы Второй мировой войны. Даже сегодня некоторые издания, интернет-сайты и журналисты одержимы идеей представить бывшего муфтия демонической фигурой, подобной Гитлеру, намекая на отсутствие различий между войной на уничтожение, которую Гитлер вел против мирового еврейства, и современной национальной борьбой палестинцев и арабов против сионизма и Израиля[418]. В 1982 г. премьер-министр Бегин видел операцию «Мир Галилее» не агрессивным нападением на соседнюю страну, но оборонительной войной, в ходе которой израильские солдаты не только защищали северные деревни своей родины, оттесняя ООП от границы, но и вошли в Ливан, чтобы спасти беззащитных христиан от их мусульманских — «нацистских» — угнетателей. Для Бегина Ясир Арафат был «новым Гитлером», а Палестинская национальная хартия — еще одним изданием Mein Kampf{4}. Границы Израиля до 1967 г. были, по словам Бегина, «границами Освенцима», а ООП — «арабским СС». Отказ от массированного наступления на позиции ООП в Ливане стал бы, как заявил премьер-министр своим коллегам по кабинету, не чем иным, как «Треблинкой» — «а мы решили, что еще одной Треблинке не бывать». По тому же принципу осаду штаб-квартиры ООП в Бейруте силами ЦАХАЛ Бегин и другие сравнивали с бомбардировкой берлинского бункера Гитлера в 1945 г.[419]

Это глубоко прочувствованная, одинаковая для израильтян и палестинцев позиция праведной жертвы остается непреодолимым психологическим препятствием на пути к разрешению конфликта. Стороннему наблюдателю она может показаться надуманной; тех, кто обращается к мотивам геноцида, такой наблюдатель может счесть паникерами и демагогами. Однако мы не приблизимся к пониманию конфликта, если будем отметать это укоренившееся представление о себе как о жертве или посоветуем сторонам забыть о нем, двигаться дальше и оставить прошлое позади. Мы еще вернемся к этому препятствию в главе 13.

Глава 10. От взаимного бойкота к взаимному признанию, 1982–1995 гг.

Многолетний взаимный бойкот оставался доминирующей моделью отношений между израильтянами и палестинцами, а также между Израилем и большей частью арабского мира на протяжении всех 1980-х гг. В отношениях с крупнейшим арабским государством, Египтом, это фундаментальное табу на признание было снято, что привело к разрешению, пусть медленному и сбивчивому[420], множества конкретных двусторонних вопросов. Однако комплекс неснятых основных противоречий, как исторических (возникших до 1948 г.), так и новых (возникших после 1967 г.), по-прежнему отягощал сознание палестинцев и населения остальных соседних с Израилем арабских стран. Побочные эффекты неурегулированности палестинских аспектов конфликта с особенной силой ощущались в Ливане, Сирии и Иордании, не говоря уже об израильских гражданских лицах и палестинских беженцах, которые становились жертвами трансграничных вылазок и операций возмездия. Тем не менее в 1980-е и в начале 1990-х гг. стороны все-таки продвинулись к взаимному признанию — минимальному предварительному условию для любых попыток разрешить их столетней давности конфликт.

В 1980-е гг. на международном и региональном уровне было предпринято несколько попыток привлечь стороны к обсуждению планов достижения мира. Хотя никакого немедленного результата эта череда инициатив не принесла, кое-какие идеи, рассмотренные и отвергнутые или позабытые в 1980-е гг., вновь всплывут в следующее десятилетие, причем с более обнадеживающими результатами.

1 сентября 1982 г., на пепелище израильской войны в Ливане, президент США Рональд Рейган попытался вернуться к так и не осуществленным проектам расширить Кэмп-Дэвидский мирный процесс. Рейган призвал арабские государства, палестинцев и израильтян начать переговоры при американском посредничестве, но его предложение о создании на Западном берегу палестинской автономии под контролем Иордании было неприемлемым для палестинцев и ненавистным для израильской правительственной коалиции во главе с партией Ликуд, и эта инициатива быстро провалилась[421]. Не желая, чтобы его обошли, советский руководитель Леонид Брежнев спустя несколько недель опубликовал собственный мирный план для Ближнего Востока[422]. Примерно в то же время главы арабских государств на саммите в Фесе (Марокко) изучали предложения короля Саудовской Аравии Фахда по уточнению условий для заключения мира с Израилем[423]. Однако в них было мало нового и не было ничего достаточно привлекательного для того, чтобы обеспечить положительную реакцию Израиля и запустить дипломатический процесс.

В середине 1980-х гг. ситуация на израильско-ливанской границе стала несколько спокойнее, но арабо-израильский конфликт продолжал тлеть, сопровождаясь трансграничным насилием, которое время от времени оборачивалось громкими международными террористическими и контртеррористическими операциями. Например, 1 октября 1985 г. израильская авиация атаковала штаб-квартиру Организации освобождения Палестины (ООП) в Тунисе, а вскоре после этого одна из радикальных палестинских группировок (стремясь превзойти конкурентов благодаря эффектной акции) захватила итальянский круизный лайнер и выбросила за борт прикованного к инвалидному креслу американского туриста-еврея[424]. В 1988 г. израильская ударная группа проникла в жилой комплекс лидеров ООП в Тунисе и убила высокопоставленного функционера организации Халиля аль-Вазира, известного также как Абу Джихад. Членам Совета Безопасности ООН снова и снова приходилось рассматривать жалобы на нападения или угрозы нападением, которые подавали друг против друга Израиль, арабские государства и палестинцы.

В 1980-е гг. госсекретарь США Джордж Шульц продолжил американскую политику выстраивания отношений с палестинцами на двух уровнях: население, живущее под израильской оккупацией или в лагерях беженцев, — это одно, а игнорируемая Америкой ООП, которую все большее число стран к тому времени признавало «единственным законным представителем палестинского народа», — другое. Время от времени Шульц посещал регион, пытаясь привлечь иорданских и израильских, а также неформальных палестинских (не входящих в ООП) лидеров из Иерусалима и с Западного берега к организованным США предварительным переговорам о мире[425]. В 1987 г. он попытался реанимировать планы по созыву международной конференции под совместным председательством СССР и США, а в марте 1988-го попробовал остановить палестинскую интифаду (см. раздел «Первая интифада и война в Заливе, 1987–1991 гг.» ниже в этой главе), предложив сторонам рассмотреть план, известный как «инициатива Шульца»[426]. Хотя ни одна из его инициатив не принесла немедленных плодов, некоторые его идеи сыграли свою роль в рамках Мадридской конференции уже в годы президентства Джорджа Буша.

В этот период, в основном за пределами Ближнего Востока, множились неофициальные межличностные контакты — противозаконные для израильтян, опасные для палестинцев и неприемлемые, по мнению большинства соотечественников как тех, так и других. Все большее число ученых и общественных деятелей убеждались в бесплодности и опасности продолжения взаимного бойкота и непризнания. Расширялся круг тех, кто осмеливался говорить с врагом, и постепенно к этим контактам присоединялись люди, приближенные к центрам власти в Тунисе и Иерусалиме. Какие-то из диалогов проходили в академической среде и под завесой анонимности[427]; другие были косвенно связаны с усилиями палестинцев по улучшению отношений с администрацией США. Исподволь, незаметно с точки зрения высокой политики и военной конфронтации, отдельные люди делали все возможное, чтобы подготовить почву для взаимного признания и возможного примирения между давними врагами[428].

В 1980-е гг. Иордания также вела непростые переговоры с ООП в попытках выработать общую стратегию относительно окончательной судьбы Западного берега[429]. В апреле 1987 г. Израиль попытался повторить успех, которого он добился, заключив мирный договор с Египтом: министр иностранных дел Шимон Перес тайно встретился с королем Иордании Хусейном, чтобы обсудить условия двусторонних переговоров под дипломатическим прикрытием международной конференции, организованной американцами. И подписанное в феврале 1985 г. в Аммане соглашение между Хусейном и Арафатом, и инициатива Переса — Хусейна (известная как «Лондонский документ»)[430] оказались краткими эпизодами: их затмили дальнейшие события и никаких немедленных результатов они не дали. Однако в ретроспективе окажется, что и они были приметами будущего постепенного прогресса, который выльется в Мадридскую конференцию 1991 г. и в израильско-иорданский мирный договор 1994 г.

К концу десятилетия несколько важных событий на региональном и международном уровне существенно изменили структуру израильско-арабского и палестино-израильского конфликтов и помогли впервые с середины 1970-х гг. немного продвинуться к их разрешению. Одним из таких событий оказалось массовое восстание палестинцев против израильской оккупации Западного берега и сектора Газа в декабре 1987 г., получившее арабское названиеинтифада(«стряхивание» оккупации). Другими стали окончание холодной войны между двумя сверхдержавами и последовавшая за ним в начале 1991 г. первая война в Персидском заливе.

Экономические и социальные условия жизни палестинцев в секторе Газа и на Западном берегу реки Иордан ухудшались, несмотря на радужную официальную статистику, публикуемую администрацией территорий. Если сопоставить самодовольное официальное заявление министерства обороны Израиля, приуроченное к двадцатилетию администрирования «Иудеи и Самарии [то есть Западного берега], а также района Газы», с почти одновременным началом интифады, можно увидеть, как пишет Алан Даути, «лживость социальных и экономических преимуществ оккупации… больше холодильников и больше школ не могли купить согласия арабов на дальнейший контроль Израиля над их жизнью»[431]. И снова мы видим пример давних несбыточных ожиданий сионистов (см. главу 4), полагавших, что, обеспечив палестинцам материальные блага, они завоюют их сердца и развеют обиду на то, что их родина отдана другому народу.

Поскольку ни облегчения, ни политического решения не предвиделось, разочарование людей распространилось и на неэффективное руководство ФАТХ и ООП, действовавшее в изгнании в Тунисе. На оккупированных территориях начали зарождаться новые, более радикальные и популярные исламистские силы, активно конкурировавшие за лояльность палестинской общественности. Примечательно, что и «Палестинский исламский джихад» (основанный в 1986 г.), и ХАМАС (Исламское движение сопротивления, основанное в 1988 г.) одновременно обращались к религиозной идентичности палестинцев и брались за решение давно назревших проблем в сфере социального обеспечения, образования и здравоохранения на территориях. Оглядываясь на уроки борьбы мусульман против крестоносцев, на учение «Братьев-мусульман»{5} (движения, основанного в Египте в 1920-е гг.) и на пример сопротивления британскому колониализму, поданный в 1930-х гг. шейхом Изз ад-Дином аль-Кассамом, эти движения предлагали людям новую надежду и иное мировоззрение с четко определенной целью: уничтожение Израиля любыми необходимыми средствами и замена его исламским палестинским государством[432].

8 декабря 1987 г. израильский армейский грузовик врезался в Газе в автофургон, перевозивший возвращавшихся с работы палестинцев, в результате чего четверо из них погибли, а семеро были ранены. Немедленно после этого начались антиизраильские выступления и беспорядки, которые быстро охватили все оккупированные территории. Ежедневно вспыхивали столкновения вооруженных камнями подростков с израильскими солдатами и полицией; введение комендантского часа и перекрытия дорог не только усложняли населению жизнь, но и толкали его — прежде всего разочарованную молодежь — на демонстративное неповиновение. Уровень насилия быстро рос, и вместо камней и пращей в дело пошли бутылки с зажигательной смесью («коктейль Молотова»), на что Израиль ответил слезоточивым газом, резиновыми пулями и боевыми патронами. Десятки тысяч человек были арестованы, сотни домов взорваны или опечатаны. За первый год интифады почти 300 палестинцев были убиты и более 11 000 ранены в жестоких столкновениях с израильскими войсками и полицией, к концу 1991 г. число погибших палестинцев превысило 800 человек[433].

Регулярная публикация коммюнике свидетельствовала, что действия местных комитетов умело координировались низовым руководством повстанцев. Упорство и определенная организованность протестующих и участников беспорядков удивили всех, даже саму ООП и израильтян, и привлекли большое внимание международных СМИ. Это, в свою очередь, вывело временно забытый конфликт на передний план, так что за драматическими столкновениями наблюдали телезрители всего мира. Молодое поколение палестинцев, всю жизнь прожившее в условиях оккупации, взяло на себя руководство интифадой, привнеся в палестинскую борьбу новый элемент и бросив вызов традиционному руководству ООП в далеком Тунисе[434].

Застигнутые врасплох, палестинские лидеры за рубежом попытались извлечь из массового восстания на территориях политическую и дипломатическую выгоду, в связи с чем Палестинский национальный совет (ПНС) на своем заседании, прошедшем 14–15 ноября 1988 г. в Алжире, радикально переформулировал политику ООП. Что самое важное, ПНС принял решения, в которых наконец согласился с резолюциями Совета Безопасности ООН № 242 и № 338, тем самым выполнив одно из условий, на которых американцы и израильтяне были готовы признать ООП своим полноправным дипломатическим партнером. Кроме того, ПНС обнародовал Палестинскую декларацию о независимости — символическую, в отсутствие контроля над какой-либо суверенной территорией, но все же подразумевающую сосуществование с государством Израиль[435]. Вскоре после этого исторического заседания Ясир Арафат выступил на специальной сессии Генеральной Ассамблеи ООН в Женеве. Поддавшись несколько неуклюжему давлению со стороны США, Арафат зачитал тщательно подготовленное заявление для прессы об отказе от терроризма — и тем самым открыл дверь для диалога между США и ООП[436].

На этой развилке новую остроту приобрело одиннадцатое из выделенных в этой книге неразрешенных основных противоречий: каковы истинные намерения палестинцев и ООП в отношении Израиля. Скептически настроенные израильтяне спрашивали себя, действительно ли «леопард поменял свои пятна», и находили формулу согласия ООП с двухгосударственным решением «витиеватой»[437]. Палестинские комментаторы того времени, напротив, подчеркивали значение этой «новой палестинской дипломатии», а известный историк Валид Халиди приветствовал принятые решения как результат «напряженной внутренней работы палестинцев» и «долгосрочной тенденции к прагматизму». Основываясь на «зрелом понимании местных, региональных и международных реалий», заявлял он, алжирские решения ПНС стали

победой сострадания к своему народу над ненавистью к своему врагу. Они широко распахнули двери к историческому примирению, определив при этом его непременное минимальное условие — государственность. Эти решения выдвинули совокупность идей, на основе которых инфраструктуру мира можно выстроить путем спокойного и целенаправленного диалога — предпочтительно с Израилем, но в крайнем случае и с Вашингтоном[438].

Другой палестинский интеллектуал пошел еще дальше, назвав Декларацию о независимости «первым официальным признанием палестинцами легитимности существования еврейского государства и первым недвусмысленным и явным одобрением ООП решения конфликта на основе принципа сосуществования двух государств»[439]. Но хотя эти заявления, возможно, и были этапными с точки зрения эволюции подходов ООП, последовавший за ними шквал дипломатической активности не привел к какому-либо серьезному прорыву. Израильтяне, возглавляемые правым правительством Ицхака Шамира, были заняты подавлением беспорядков интифады и не собирались вступать в переговоры с пересмотревшей свои позиции ООП.

Несмотря на попытки Израиля остановить интифаду репрессивными военными и полицейскими мерами, восстание, понемногу затухая, длилось до 1993 г. Происходящее серьезно повлияло на общественное мнение внутри Израиля[440]. Наряду со смущением и возмущением неблагоприятным освещением событий в международных СМИ, показывавших, как израильские солдаты жестоко избивают протестующих женщин и детей, росло число израильтян, разочаровавшихся в продолжении оккупации, которая наносила огромный вред моральному духу ЦАХАЛ и демократической системе ценностей в самом Израиле. Такой переворот в мировоззрении затронул даже Ицхака Рабина и других членов правящей элиты страны, которые изначально выступали за применение максимальной силы для подавления беспорядков.

Действительно, для многих израильтян первая интифада стала тревожным сигналом. Под воздействием кипящей ярости палестинцев и ежедневного насилия многие израильтяне почувствовали, что стоят перед выбором: либо аннексировать территории, либо покинуть их. Если выбирать аннексию, то существовало три варианта действий в отношении многочисленного палестинского населения территорий:

1. Эти люди могли и дальше жить там, став полноправными гражданами государства Израиль, наделенными всеми демократическими правами — но тогда в какой-то момент в обозримом будущем они превратятся в большинство по отношению к еврейскому населению страны и лишат всякого разумного основания сионизм и идею демографически «еврейского» государства.

2. Они могли и дальше жить там, не получив гражданства государства Израиль, и превратиться в население второго сорта с ограниченными правами наподобие коренных жителей Южной Африки при режиме апартеида — тем самым лишив Израиль всякого сходства с демократическими государствами.

3. Их можно было убедить или заставить покинуть свои дома и переселиться в одну из соседних арабских стран — что, по сути, подразумевало изгнание, или, как говорили на иврите,трансфер[441].

Третий, радикальный вариант пользовался в то время растущей популярностью среди меньшей части израильских евреев, поскольку казалось, что он обещает логичный, пусть и жестокий способ обойти противоречия вариантов № 1 и № 2. Однако непривлекательность всех трех альтернатив привела гораздо большее число израильских евреев к пониманию, что рано или поздно Израилю придется задуматься о том, чтобы оставить многие из поселений и — в результате переговоров или в одностороннем порядке — уйти с этих территорий.

Интифадапомогла многим (хотя и не всем) израильтянам прийти к выводу, что с точки зрения жизненных интересов Израиля строительство поселений представляло собой стратегическую ошибку. В противовес тем, кто выступал за аннексию и/или трансфер в качестве выхода из израильско-палестинского тупика, все большее число израильских политиков и военных стали призывать к «разделению» двух народов — то есть к возвращению к идее раздела, актуальной в 1930-е и 1940-е гг. В следующие десять лет идея раздела (и последующего «ухода») будет широко и активно обсуждаться в обществе, готовя почву для возможного «двухгосударственного решения»[442].

В июле 1988 г., желая избавить свое королевство от проблем, которые доставляло ему мятежное палестинское население, к тому же не выказывавшее к нему особой лояльности, король Хусейн объявил о расторжении юридических и управленческих связей Иордании с Западным берегом, передав местным комитетам и муниципальным властям большую часть административных функций и бюджетов, которые с июньской войны 1967 г. находились в ведении Аммана. Побудила к этому короля, по всей видимости, некая смесь обиды на неблагодарность палестинцев и принятия того, что в конечном итоге только ООП может реально отстаивать палестинские интересы[443]. Какими бы ни были его мотивы, драматический жест Хусейна ясно дал понять, что Израиль больше не может считать иорданского монарха «надлежащим партнером» при обсуждении будущего Западного берега; не имело теперь смысла и всерьез рассматривать решения, основанные на лозунге «Иордания — это Палестина». Вместо этого Израиль — несмотря на жесткую идеологическую позицию своего премьер-министра, представителя партии Ликуд Ицхака Шамира, по вопросам поселений, территорий и терроризма — мог вскоре столкнуться с необходимостью вступить в прямой контакт с палестинцами в лице «террористической» ООП.

В конце 1990 г., в ответ на заявление Саддама Хусейна о том, что Кувейт — это провинция Ирака, и на вторжение иракской армии в этот проамериканский эмират, США собрали под своим началом коалицию арабских и других вооруженных сил и разместили военные базы в Саудовской Аравии. В ходе воздушных и наземных боев, которые продолжались несколько недель в январе и феврале 1991 г., союзные войска вытеснили армию Саддама из Кувейта. Последовавшему за этим в итоге вторжению в Ирак и свержению режима Саддама предстояло открыть радикально новую и непростую главу в истории американского участия в делах региона.

Хотя в ретроспективе это и выглядит лишь любопытной деталью, но в качестве компенсации за сотрудничество в борьбе с Ираком США, кроме всего прочего, пообещали арабским государствам свое активное участие в поиске удовлетворительного решения застарелой палестинской проблемы. А так как распавшийся Советский Союз больше не мог выступать защитником и патроном Сирии и других арабских государств, США превратились для них в особенно ценный объект ухаживания, поскольку в то время виделись «последней сверхдержавой» — единственной, которая могла как-то повлиять на правительство в Тель-Авиве.

Что касается самой ООП, начатый ею дипломатический диалог, направленный на завоевание симпатий и понимания со стороны США, натолкнулся на трудности. В 1989 и 1990 гг. ООП не смогла обуздать террористическую активность некоторых своих радикальных фракций. Во время кризиса в Персидском заливе в 1990–1991 гг. Ясир Арафат допустил серьезную тактическую ошибку, встав на сторону Саддама, — и тем самым лишился щедрого финансирования, поступавшего в его казну из других арабских стран, а также ухудшил положение представителей палестинской диаспоры, живших и работавших в Кувейте и других странах Персидского залива: многие из них оказались изгнаны в Иорданию и не только.

В месяцы, последовавшие за поражением Ирака, госсекретарь США Джеймс Бейкер вернулся на путь, проторенный Генри Киссинджером в 1970-х гг., и, планируя вновь созвать международную конференцию, прервавшую свою работу в Женеве в 1973 г., начал энергично курсировать между ближневосточными столицами. Оказывая дипломатическое и экономическое давление, позаимствовав кое-какие идеи у своего непосредственного предшественника и рассылая письма с заверениями для выработки процедур и условий, которые удовлетворяли бы минимальным требованиям каждой из сторон, Бейкер смог добиться от них обязательства присутствовать на такой конференции. Чтобы обеспечить участие палестинцев, потребовались дополнительные усилия: организаторам пришлось разработать формулу (подразумевавшую официальное включение палестинцев в состав делегации Иордании) для преодоления упорного нежелания премьер-министра Шамира встречаться с представителями ООП, с одной стороны, и нежелания любого сколько-нибудь влиятельного палестинца участвовать в конференции без молчаливого благословения из штаб-квартиры ООП в Тунисе — с другой.

30 октября 1991 г. в королевском дворце в Мадриде с большой помпой открылась историческая встреча, нарушившая сохранявшееся десятилетиями табу, запрещавшее арабам и израильтянам находиться в одном помещении и садиться за один стол переговоров. Выслушав вступительные речи — некоторые из них носили резкий и едва ли примирительный характер, — участники пленарного заседания разделились на параллельные двусторонние рабочие сессии, где лед наконец был сломан, и на различные столы оказались выложены основные спорные вопросы. Через несколько дней делегаты покинули Мадрид, не добившись никакого серьезного прогресса, за исключением самого факта проведения встречи и выработки процедур для продолжения переговоров[444].

Больше года в Вашингтоне продолжались двусторонние встречи делегаций под эгидой Госдепартамента США, а на различных мероприятиях в других частях света собирались многосторонние комитеты для обсуждения тем, вызывавших озабоченность в регионе: водные ресурсы, экономическое развитие, контроль над вооружениями, экологические проблемы и проблема беженцев. Что касается проводимых в Вашингтоне многочисленных раундов двусторонних израильско-сирийских и израильско-иорданских переговоров (последние без огласки привели к отдельным израильско-палестинским), то там был достигнут лишь небольшой прогресс. Незначительных успехов приходилось добиваться ценой большого разочарования, затягивания и позерства для СМИ по возвращении домой[445].

Для того чтобы добиться реального прорыва, в 1993 г. высшему руководству ООП и Израиля пришлось пойти на неординарный шаг: открыть секретный неофициальный канал в Осло, о существовании которого не знали даже официальные делегации, встречавшиеся в Вашингтоне. При посредничестве Норвегии израильтяне и палестинцы тайно нарушили еще одно историческое табу, согласившись признать существование друг друга и провести переговоры. При составлении коротких писем, которыми обменялись премьер-министр Ицхак Рабин и председатель Организации освобождения Палестины, слова приходилось подыскивать с особой тщательностью; то же самое касалось и самой Декларации принципов о временных мерах по самоуправлению, состоявшей из 17 статей[446].

Историческая церемония подписания Декларации и обмена письмами состоялась 13 сентября 1993 г. на лужайке Белого дома в присутствии сияющего от радости президента США Билла Клинтона, который и в дальнейшем останется активным посредником и гарантом на израильско-палестинских переговорах. Вскоре, развивая успех Декларации принципов, в Иерихоне и Каире были подписаны промежуточные палестино-израильские соглашения, тогда как самые острые спорные моменты — обозначенные как вопросы «постоянного статуса» (границы, поселения, беженцы, Иерусалим, меры безопасности) — были отложены до финальной стадии переговоров, которая должна была начаться после выполнения промежуточных договоренностей. Ожидалось, что вывод израильских войск из населенных пунктов Западного берега и сектора Газа с заменой их палестинской администрацией и новыми силами безопасности продвинет стороны по пути к миру и поможет им укрепить чувство взаимного доверия[447].

Положительные сдвиги не заставили себя ждать: Декларация принципов дала Израилю и ряду арабских государств возможность публично приступить к разработке и подписанию мирных договоров, которые позволили бы положить конец по-прежнему сохранявшемуся состоянию войны. Начался израильско-сирийский мирный процесс, при активном участии США состоялось несколько раундов переговоров, которые в итоге сорвались на фоне взаимных упреков и разочарования и так и не были доведены до конца[448]. Напротив, благодаря гораздо более позитивному опыту предыдущих секретных контактов, иорданско-израильский мирный договор был составлен и должным образом подписан 26 октября 1994 г. прямо на израильско-иорданской границе, также в присутствии американского президента[449].

1990-е гг., ставшие в истории палестино-израильского конфликта повестью о двух европейских городах, Мадриде и Осло, обернулись периодом надежд и больших ожиданий, придя на смену десятилетиям топтания на месте, обид, страхов и бесконечных вспышек насилия. И если Кэмп-Дэвидский мирный процесс в свое время не смог расширить круг мира, то изменившиеся глобальные и региональные обстоятельства, а также, возможно, определенная усталость сторон от конфликта, казалось, предвещали прогресс в рамках нового мирного процесса, начатого в Мадриде и Осло.

Сам факт начала переговоров снизил израильское ощущение изоляции и уязвимости, что заметно и положительно отразилось на израильских подходах. В июне 1992 г. лидер Партии труда Ицхак Рабин победил своего соперника из правой партии Ликуд, избравшись с политической программой, обещавшей прорыв в застопорившихся переговорах. Подводя итоги первого года своего правления, премьер-министр выразил оптимизм и решимость преодолеть все препятствия:

Поезд, идущий к миру, прошел в этом году много станций, что ежедневно опровергает избитую фразу «весь мир против нас». Отношения с Соединенными Штатами улучшились… Диалог с европейским сообществом активизировался и углубился. Главы государств засыпали нас визитами, а мы отвечали им дружбой, экономическими и другими связями. Мы больше не народ, который «живет отдельно и между народами не числится»[450].

Действительно, в декабре 1991 г. «совершенно новый расклад сил в ООН» привел к голосованию за отмену резолюции 1975 г., в которой сионизм уравнивался с расизмом, а в течение двух лет после Мадридской конференции 34 страны установили (или восстановили) дипломатические отношения с еврейским государством[451]. Отвечая на благосклонность международного сообщества, Рабин начал включать в свои обращения к соотечественникам риторику, к которой прежде прибегали разве что пацифисты и либералы, заявлявшие, что израильтянам пора перестать думать о себе как о малочисленном и затравленном отряде сопротивлении из гетто; им пора увидеть себя сильными и уверенными людьми, способными пойти на тщательно просчитанный риск в интересах мира[452]. Одним из проявлений этой новой атмосферы стало то, что приезжавшие в страну иностранные высокие гости были более не обязаны, как раньше, посещать мемориал жертвам Холокоста Яд-Вашем, хотя большинство и продолжало совершать рекомендуемое паломничество. Не впечатленные всем этим, критики Осло и формулы «земля в обмен на мир» прибегали к аналогиям с Холокостом, предупреждая о последствиях, которыми чреваты территориальные и другие уступки Израиля в переговорах с палестинскими лидерами[453].

У палестинцев тоже имелись основания для оптимизма. Переход от формата Мадридской конференции к переговорам в Вашингтоне и тайным контактам в Осло означал, что палестинский вопрос впервые не игнорировался, не задвигался на второй план и не решался другими. Участники дипломатической игры теперь работали с палестинцами и с их признанными лидерами из ООП, а не исключали их из процесса. Кроме того, теперь, когда закончилась холодная война, а с нею и соперничество сверхдержав, локальные конфликты можно было сдерживать или урегулировать вместо того, чтобы манипулировать ими или разжигать их в угоду интересам внешних игроков.

В такой обстановке многие израильтяне и палестинцы представляли себе будущее в виде раздела территории бывшей подмандатной Палестины. Однако с тех пор, как такие планы были впервые предложены в 1930-х и 1940-х гг., на местах многое изменилось. Десятилетия кровавой борьбы оставили всю подлежащую разделу территорию в руках израильтян; более того, районы, на которые претендовали палестинцы, активно осваивались еврейскими поселенцами. Соперничающие общины были теперь примерно равны по численности, но едва ли равны по силе и духу — палестинский народ более полувека провел в рассеянии и изгнании, в то время как еврейский народ сплотился и превратился в высокоразвитое общество, добившееся огромных успехов по многим показателям. Мирному процессу, идущему в Осло, нелегко было бы преодолеть множество запланированных этапов своей реализации и прийти к двухгосударственному решению, которого явно желали многие (не только принципиальные сторонники мира) с обеих сторон[454]. Однако, несмотря на радикально изменившиеся обстоятельства, концепция раздела, казалось, сулила лучшие перспективы, чем любая из альтернатив.

К сожалению, после растянувшихся на нескольких лет попыток заставить стороны выполнить обязательства, изложенные в Декларации принципов о временных мерах по самоуправлению, стало до боли очевидно, что новый израильско-палестинский мирный процесс забуксовал. Сроки не соблюдались, переговоры срывались, сотрудничество застопорилось. Самой серьезной из проблем была эрозия взаимного доверия и углубление подозрительности[455]. Израиль продолжал строить новые и расширять существующие еврейские поселения на территориях, которые, предположительно, должны были стать предметом окончательных переговоров. Размер «пирога», по словам одного палестинского наблюдателя, «быстро сокращался, пока стороны вели переговоры о его судьбе», это привело к тому, что «подавляющее большинство палестинцев» потеряло «всякую веру в мирные намерения Израиля»[456].

Терроризм вернулся с новой силой и в более смертоносных формах, теракты все чаще происходили в городах и поселках Израиля. «Не согласные с Осло радикалы с обеих сторон обнаружили маленький грязный секрет: они могли фактически наложить вето на переговоры, потому что каждый совершенный ими возмутительный акт приводил к очередной паузе, к очередному откату в мирном процессе»[457]. Среди палестинцев росла популярность исламистских группировок ХАМАС и «Исламский джихад»{6}, которые обвиняли официальное руководство Палестинской национальной администрации (ПНА) в том, что оно выступает на территориях в роли «израильских полицейских», позорно заложив свои законные права могущественным израильтянам и их американским союзникам. Обвинения в коррупции, кумовстве и антидемократическом подавлении инакомыслия обрушились на новую администрацию Палестинской автономии, подорвав и ее авторитет на международном уровне, и доверие населения внутри страны[458].

Ни Арафат, ни многочисленные созданные после 1994 г. службы безопасности, казалось, не могли или не хотели обуздать экстремистов, которые по-прежнему терроризировали, убивали и калечили израильтян. Рашид Халиди был одним из критиков «стратегической несогласованности» политических деклараций ООП и ее действий — «двусмысленного отношения руководства к двухгосударственному решению и прекращению вооруженного насилия уже после того, как этот курс якобы был окончательно определен», а также его неспособности «осознать пределы насилия»[459]. То, что Арафат не справлялся с задачей взять насилие под контроль, вызывало у израильтян сомнения в искренности своего партнера по мирному процессу. Израильские противники мира использовали рост террористической активности палестинцев как аргумент против дальнейшего отвода войск, освобождения заключенных и других уступок палестинцам.

В ноябре 1995 г. еврейский религиозный фанатик убил премьер-министра Израиля Ицхака Рабина в отместку за то, что тот якобы сдает евреев врагам, а также чтобы помешать ему продолжить переговоры с ПНА[460]. Это громкое убийство повергло нацию в шок, а ее лидеры, утратив оптимизм и уверенность в сотрудничестве с внешним миром, в своих публичных выступлениях вновь стали обращаться к печальным урокам Холокоста. На фоне терроризирующих жителей израильских городов взрывов, устраиваемых смертниками «Исламского джихада» и ХАМАС, новый премьер-министр Шимон Перес в день памяти жертв Холокоста напомнил общественности, что создание государства Израиль было «победой еврейского народа над нацистской Германией». Лидер партии Ликуд Биньямин Нетаньяху пошел дальше: выражая страхи публики и играя на них, он назвал израильские границы по состоянию на 1949 г. «границами Освенцима»[461].

В ретроспективе понятно, что ситуация второй половины 1990-х гг. представляла собой бомбу замедленного действия, которая вот-вот должна была взорваться. Для многих израильтян убийство Рабина символизировало крах всех надежд на мир, которые и так ежедневно подрывали и разрушали неприятные события и переживания, связанные с мирным процессом Осло. Для палестинцев — как на оккупированных территориях, так и в изгнании — сомнительные достижения Осло быстро померкли на фоне его недостатков и связанных с ним разочарований, подтвердив многие из тех критических замечаний в адрес палестино-израильских соглашений, которые в 1993 г. высказал Эдвард Саид в своем эссе «На следующее утро» (The morning after)[462].

Крайний срок перехода от промежуточных соглашений к серьезным переговорам по вопросам постоянного статуса приближался, а многие шаги все еще не были реализованы или реализованы только частично, что порождало недоверие и неудовлетворенность и у участников переговоров, и среди общественности. Чехарда израильских премьер-министров — Ицхак Рабин (ум. 1995), Шимон Перес (1995–1996), Биньямин Нетаньяху (1996–1999) — привела к задержкам, откатам и невыполнению обещаний о передислокации войск и передаче территорий, что, в свою очередь, усиливало разочарование палестинцев и укрепляло их подозрения в отношении намерений Израиля. Администрация Клинтона, опасаясь полного срыва мирного процесса, попыталась спасти положение, пригласив палестинцев и израильтян провести переговоры на высшем уровне в Уай-Ривер (штат Мэриленд) и заставив их подтвердить приверженность обязательствам, которые они взяли на себя в Осло. Несмотря на огромные затраты сил и средств, результаты оказались неоднозначными: подписанный в Уай-Ривер меморандум позволил лишь выиграть немного времени — еще один год недовольства, топтания на месте и неопределенности[463].

Глава 11. От прорыва к провалу, 1995–2018 гг.

Теперь, по прошествии лет, ясно, что подписание в Вашингтоне 28 сентября 1995 г. подробно проработанного Израильско-палестинского временного соглашения по Западному берегу и сектору Газа стало кульминационным моментом мирного процесса Осло[464]. 31 октября к нему добавилось рамочное соглашение за подписями Махмуда Аббаса (Абу Мазена) и Йоси Бейлина[465] — «на бумаге» еще одно важное достижение, которое, однако, уже через несколько дней оказалось перечеркнуто убийством премьер-министра Израиля Ицхака Рабина. С этого момента началось крушение процесса, который должен был помочь израильтянам и палестинцам перейти от формальных деклараций о взаимном признании к окончательным договоренностям.

Вся философия мирного процесса 1990-х гг. строилась на предусмотренном временными соглашениями поэтапном продвижении к решению вопросов «постоянного статуса», параллельно с которым должно было вырабатываться взаимное доверие сторон. Но, как видно из главы 10, это продвижение — по словам одного разочарованного израильского министра — подорвала «фатальная симметрия» между продолжавшимся расширением израильских поселений, с одной стороны, и всплеском палестинского сопротивления — с другой. Занявшись «созданием на территориях плотной сети поселений, которая сужала жизненное пространство палестинского народа» — деятельностью, которая, напоминает нам Шломо Бен-Ами,не быланапрямую запрещена составителями Декларации принципов, — «Израиль до основания разрушил веру своих палестинских партнеров в мирный процесс». «Палестинцы, — пишет он далее, — ответили террором»[466]. После подписания соглашений в Осло палестинцы столкнулись не с ослаблением, а, напротив, с ужесточением израильской «матрицы контроля» над их передвижениями и повседневной жизнью на территориях. Их разочарование и обида росли вместе с увеличением численности еврейских поселенцев, которая подскочила с 247 000 человек в 1991 г. до 370 000 человек в 1999 г. Это не встречало осуждения со стороны США, несмотря на данные ими в преддверии Мадридской конференции письменные заверения, в которых они высказывали убежденность, «что участники конфликта не должны предпринимать односторонних действий, направленных на предрешение вопросов, которые могут быть решены только путем переговоров», и осуждали строительство поселений на оккупированных в 1967 г. территориях как «препятствие к миру». Палестинцы почувствовали себя обманутыми, когда поняли, что «США позволили Израилю… отрезать себе огромный кусок от пирога, о судьбе которого две стороны должны были вести переговоры»[467].

После эйфории, вызванной подписанием соглашений в Осло, многие израильтяне испытывали разочарование из-за все новых доказательств неспособности — или нежелания — Ясира Арафата обуздать террористов. Вскоре они пришли к выводу, что ему нельзя доверять: с переводом на английский или французский язык он говорил о мире с Израилем, а на арабском призывал своих сторонников рассматривать обязательства, взятые в Осло, как не более чем тактические шаги на пути к окончательной победе — возвращению всей Палестины. Его частые обращения к сюжетам и битвам из истории ислама, а также растущее внимание к вопросу Иерусалима не внушали израильтянам доверия и не предвещали прогресса в решении вопросов постоянного статуса[468]. «Подрывные элементы» с обеих сторон прибегали к спорадическим актам насилия, подталкивая и без того хрупкий мирный процесс к краху и зачастую провоцируя все более крупные столкновения в цепной реакции смертоносной эскалации и возмездия[469]. Когда стороны попытались перейти от подписания документов и публичных деклараций к практической реализации своих договоренностей, стало ясно, что «мир» и «нормализацию» они понимают по-разному, так же по-разному представляя себе, как должно выглядеть окончательное «завершение конфликта»[470].

Но даже несмотря на то, что потенциальные миротворцы столкнулись с ярко выраженной «нисходящей спиралью» в палестино-израильских отношениях[471], за 25 лет, прошедших с подписания соглашений в Осло, было выдвинуто более полудюжины серьезных дипломатических инициатив, направленных на то, чтобы сдвинуть мирный процесс с той мертвой точки, в которой он пребывал после 1995 г. Ни одна из этих инициатив не принесла плодов, но следует отметить, что в нижеперечисленных случаях лидеры все же предпринимали определенные усилия и шли на риск в попытках улучшить нестабильную ситуацию:

1. Cозванный США саммит в Кэмп-Дэвиде (11–25 июля 2000 г.);

2. Bстречи израильской и палестинской делегаций в Табе (январь 2001 г.);

3. Cаудовский региональный план 2002 г., позднее принятый Лигой арабских государств и оформленный в качестве Арабской мирной инициативы;

4. Попытки великих держав помочь израильтянам и палестинцам двигаться к миру с помощью Дорожной карты (с апреля 2003 г.);

5. Разработка бывшими членами делегаций модельных соглашений в рамках Женевской инициативы (конец 2003 г.);

6. Продлившиеся год переговоры на высоком уровне, начатые в Аннаполисе в ноябре 2007 г.;

7. Челночная дипломатия под эгидой госсекретаря США Джона Керри (март 2013 г. — март 2014 г.)[472].

Позже, уже когда писалась эта книга, чиновники администрации президента США Дональда Трампа вели незаметную работу, курсируя между сторонами в попытках выработать новое соглашение, которое можно было бы представить Израилю и палестинцам.

Мы начнем с обзора первых двух из этих попыток, а именно второго саммита в Кэмп-Дэвиде и встреч в Табе.

Второй саммит в Кэмп-Дэвиде

В середине 1990-х гг. мирный процесс, запущенный в Мадриде и Осло, забуксовал на попытках перейти от временных договоренностей к выполнению невыполненных обязательств, которое должно было в итоге привести к заключению окончательного соглашения. Победа на выборах Биньямина Нетаньяху в 1996 г. отразила разочарование израильтян в политике Партии труда по отношению к соглашениям в Осло, но в июне 1999 г. Партия труда вернулась к власти во главе с новым лидером. Эхуд Барак добился успеха, пообещав вывести израильские войска из Южного Ливана и продолжить дело Рабина, заключив мирный договор с Сирией, а также договорившись с палестинцами по неурегулированным вопросам постоянного статуса. Потерпев неудачу на переговорах с сирийцами в Шепердстауне в январе 2000 г.,[473] Барак убедил президента США, что ситуация критическая и израильско-палестинский саммит стоит связанных с ним рисков.

Второй саммит в Кэмп-Дэвиде, состоявшийся в июле 2000 г., как и первый, был полон драматических моментов; он продлился 15 дней, но его участникам не удалось повторить исторического успеха, достигнутого Анваром Садатом, Менахемом Бегином и Джимми Картером в 1978 г. На этот раз задача была гораздо труднее — сблизить позиции основных сторон по нерешенным вопросам постоянного статуса: беженцы и их право на возвращение, Иерусалим, территории, границы, поселения и безопасность. Несмотря на сокращение глубины некоторых расхождений и составление карт предполагаемого обмена территориями, результаты саммита разочаровывали — особенно в свете нереалистичных ожиданий, что эта встреча станет событием, которое определит возможность достижения окончательного соглашения, ставящего точку в конфликте. Саммит в Кэмп-Дэвиде закончился вежливым трехсторонним заявлением, пронизанным добрыми намерениями, но скрыть провал всего мероприятия было невозможно.

Эхуд Барак и Ясир Арафат разъехались по домам с пустыми руками; воцарилось настроение напряженного разочарования. Как съязвил один исследователь, второй саммит в Кэмп-Дэвиде «не привел к соглашению, зато породил… массу литературы о том, что пошло не так»[474]. Немедленно сложился очередной набор конкурирующих нарративов, призванных объяснить, кто виноват в неудаче в Кэмп-Дэвиде. Согласно первой версии, Барак сделал Арафату беспрецедентно «щедрое предложение» по прекращению конфликта, а палестинский лидер его отверг, не предложив ничего взамен, чем подтвердил, что не является серьезным партнером по мирному процессу. Согласно второй, Барак при беспрекословной поддержке американской делегации, выступившей в роли «адвоката Израиля», безуспешно давил на Арафата, пытаясь навязать ему неприемлемую сделку. Обе версии подразумевают свой тип критики в адрес американцев за их неудовлетворительную работу в роли посредника[475].

Переговоры в Табе

Несмотря на провал саммита в июле 2000 г. и вспышку насилия в сентябре (см. ниже), Барак и Арафат позволили своим ведущим переговорщикам продолжить работу в попытке преодолеть существующие разногласия. В конце декабря, перед самым уходом с поста президента, Билл Клинтон предпринял последнюю попытку подтолкнуть стороны к заключению соглашения, сформулировав «параметры», основанные на его личном понимании того, в чем стороны расходятся и где они могут отыскать точки соприкосновения[476]. Через несколько недель палестинская и израильская делегации приехали в египетский курортный город Таба, чтобы обсудить недавние предложения Клинтона. По общему мнению, за шесть дней, проведенных в Табе, сторонам действительно удалось сблизить позиции по ряду вопросов, но этого все равно оказалось недостаточно для парафирования или подписания соглашения[477].

Несмотря на последующие заявления некоторых участников этих переговоров о том, что израильтяне и палестинцы «никогда не были так близки к согласию», на деле стороны споткнулись на двух фундаментальных вопросах: палестинские беженцы и их «право на возвращение», а также принадлежность Иерусалима. Сложнейший вопрос о беженцах по-прежнему затрагивал самую суть представлений обеих сторон о своей идентичности и возможности своего выживания. И если проблемы в «папке 1967 г.» (то есть захваченные/оккупированные территории, поселения, безопасность и недавние беженцы) можно было бы постепенно решить, если бы переговоры продолжились, то с «папкой 1948 г.», где речь шла о репатриации семей самых первых беженцев и об их закрепленном в резолюции ГА ООН № 194 «праве на возвращение» в принадлежавшие им некогда дома на территории Израиля, все обстояло иначе. Ключевые вопросы о степени ответственности Израиля за судьбу палестинских беженцев, с одной стороны, и о признании права Израиля на дальнейшее существование в качестве родины еврейского народа, с другой, образовывали клубок противоречий. Они оказались неразрывно связаны: массовое возвращение потомков беженцев 1948 г. могло обернуться для Израиля утратой права на существование в качестве родины еврейского народа[478]. И без того непростую ситуацию осложняли все более громкие голоса евреев, бежавших после 1948 г. из арабских стран: они хотели, чтобы израильские переговорщики включили в повестку дня вопрос о компенсации за утраченное ими имущество, тем самым представляя проблемы еврейских и палестинских беженцев как параллельные, которые должны решаться в связке одна с другой[479].

Кроме того, участники переговоров в Кэмп-Дэвиде и Табе были не в состоянии снизить чувствительность израильского и палестинского общественного мнения к проблеме Иерусалима и как места, где располагаются и еврейские, и мусульманские святыни, и как столицы обоих государств. Для многих это оказалось неожиданностью, но Иерусалим (вновь) стал одним из самых трудноразрешимых вопросов — несмотря на множество изощренных предложений, которые на бумаге сулили раздел или совместное владение святым городом[480].

Оправившись от больших ожиданий и разочарований Кэмп-Дэвида, лидеры обеих сторон принялись искать удобные оправдания для своей недавней деятельности, перекладывая вину друг на друга и подогревая сомнения в доброй воле и намерениях своих бывших партнеров по мирному процессу. Вскоре надежды на оживление дипломатического процесса омрачила и затмила новая вспышка насилия — вторая палестинскаяинтифада.

В сентябре 2000 г. лидер оппозиции и глава партии Ликуд Ариэль Шарон посетил Храмовую гору — это был провокационный поступок, призванный продемонстрировать наличие у евреев права там молиться. Храмовая гора, как мы помним из событий 1928–1929 гг., — место, священное и для мусульман: для них этоаль-Харам аш-Шариф(«Благородное святилище»); на площади на ее вершине высится золотой купол мечети Омара, а рядом находится мечеть Аль-Акса (не такая фотогеничная, но еще более почитаемая). На следующий день возмущенная этим визитом толпа вооруженных камнями палестинских демонстрантов вступила в конфликт с израильской полицией, которая разогнала людей при помощи слезоточивого газа и боевых патронов, убив четверых и ранив 160 протестующих. По некоторым версиям, члены палестинских боевых отрядов были заранее готовы к такому столкновению, а визит Шарона явился скорее удобным поводом, чем самостоятельной причиной восстания.

Втораяинтифадазапомнилась широкой географией беспорядков, а также атаками и контратаками гораздо более кровопролитными по сравнению с первой (1987–1993), характерными признаками которой были летящие камни, бутылки с зажигательной смесью и резиновые пули. С сентября 2000 г. израильские войска и полиция открывали огонь на поражение даже против демонстраций солидарности, организованных палестинскими арабами — гражданами Израиля. Как и в конце 1920-х гг., страх мусульман перед посягательством евреев на их святыни подливал масла в огонь противостояния, которое стало известно какИнтифадаАль-Аксы.

Попытки Израиля и Палестинской национальной администрации (ПНА) возобновить переговоры по нерешенным вопросам затягивались, а число погибших и раненых, жертв ежедневных ножевых атак, перестрелок, действий террористов-смертников и жестких ответных операций военных росло. К началу 2005 г. жизни лишились 3135 палестинцев и 1137 израильтян, раненые исчислялись тысячами. Из рядов палестинских бойцов постоянно выходили все новые террористы-смертники, в основном молодые люди, готовые взрывать себя на израильских гражданских объектах, в автобусах и в торговых центрах. Израиль в ответ сносил жилые дома, устанавливал на дорогах контрольно-пропускные пункты и использовал свое превосходство в воздухе и на земле для борьбы с террористами — а эти меры серьезно осложняли повседневную жизнь множества невинных людей, не участвовавших в столкновениях[481]. Тогдашний американский посол в Израиле вспоминал:

И [глава ПНА Ясир] Арафат, и [израильский премьер-министр Ариэль] Шарон начали считать единственным приемлемым исходом полное поражение противника. Кровопролитие могло замедлиться, только когда обе стороны лишились бы сил. Эти годы терроризма и насилия разрушили всякое подобие доверия между израильтянами и палестинцами[482].

Со стороны Израиля ответом на палестинское насилие стали две сомнительные стратегии: целенаправленные убийства радикалов и террористов, а также строительство ограждений (во многих местах — заборов, в других — высоких бетонных стен), которые отделяли израильское население от палестинского. Израиль оправдывал такие ограждения как законную форму самозащиты против террористов-смертников и указывал на значительное сокращение числа попыток терактов в районах, защищенных таким образом. Палестинцы протестовали против разрушения их образа жизни и огромных неудобств, вызванных стеной, которая рассекала деревни, города и подъездные пути. Правозащитные группы помогали составлять официальные жалобы в отношении множества точек, где стена вторгалась на принадлежавшие палестинцам земли или выходила за пределы израильской территории, определенной условиями перемирия 1949 г. (так называемой «зеленой линии»). Некоторые комментаторы рассматривали строительство ограждений как возможный пролог к фактическому определению окончательных границ между еврейским Израилем и арабской Палестиной, как подготовку к последующему уходу Израиля с этих территорий. Многие израильтяне пришли к выводу, что в существующей атмосфере недоверия и враждебности, а также в отсутствие конструктивных переговоров их правительство должно провести разделение населения в одностороннем порядке, чтобы защитить интересы Израиля и удовлетворить насущные требования безопасности.

Отчасти из-за высокой степени милитаризацииИнтифадаАль-Аксы оказалась для палестинцев дорого обошедшимся и политически непродуктивным восстанием[483]. Эскалация насильственных атак против израильских объектов помогла привести к власти сторонника жесткой линии Ариэля Шарона, политика-генерала, прославившегося карательным рейдом в Кибию в 1953 г., антитеррористическими операциями в Газе в 1970–1971 гг., в ходе которых израильтяне сравнивали с землей жилые дома, поля и сады, а также вторжением в Ливан в 1982 г. В ответ на вторуюинтифадуШарон уничтожил значительную часть аппарата безопасности, административных учреждений и инфраструктуры ПНА, после чего осадил униженного Арафата в руинах его резиденции в Рамалле. Палестинские террористы-смертники сеяли хаос в израильских городах и поселках, оказывая негативное влияние на международное общественное мнение — что очень отличалось от сочувствия, которое палестинское сопротивление вызывало десятилетием ранее, во время первойинтифады, когда в СМИ ежедневно появлялись фото и видео, на которых палестинские юноши раскручивали пращи, швыряли камни и катили пылающие шины в сторону шеренг тяжеловооруженных израильских солдат. Хотя подвиги новоявленных мучеников за палестинское дело, может, и будоражили сердца воинствующих националистов, в итогеинтифадалишь усилила израильскую озабоченность безопасностью и лишила борьбу палестинцев за свою государственность международной поддержки, особенно когда насильственные проявления этой борьбы слились в сознании с терактами 11 сентября, направленными против американцев и осуществленными на американской земле.

Контекст, в котором начал восприниматься неурегулированный израильско-палестинский конфликт, изменился, помимо всего прочего, из-за угонов самолетов и атаки террористов-смертников «Аль-Каиды»{7} на Нью-Йорк и Вашингтон 11 сентября 2001 г. Лидеры США, а также многих западноевропейских государств, вынуждены были всерьез задуматься об угрозе, которую религиозные экстремисты, особенно те, кого называют «исламистами», представляют для населения их собственных стран. Американские президенты теперь уделяли больше внимания глобальной войне с терроризмом — войне против транснациональных группировок, базирующихся или действующих в странах Ближнего Востока и Африки. В течение двух следующих десятилетий западные лидеры постепенно перестали считать неурегулированный израильско-палестинский конфликт горячей точкой номер один, требующей их неотложного политического внимания или военных ресурсов.

И в самом деле, на Ближнем Востоке к тому времени возник ряд более сложных, опасных и в значительной степени не связанных с Палестиной проблем, которые теперь в первую очередь приковывали к себе внимание всего мира, частично затмив израильско-палестинский вопрос. К ним относились

• участие США и Запада в затяжной войне против талибов в Афганистане;

• война в Ираке, начатая президентом США Бушем в марте 2003 г. и затянувшаяся на годы, несмотря на все попытки объявить «миссию завершенной»;

• ядерные разработки Ирана и его воинственная внешняя политика в регионе, время от времени угрожающая Израилю и постоянно бросающая вызов соперничающему с Ираном саудовскому режиму;

• обострение напряженности между суннитами и шиитами и вспышки насилия по всему региону;

• стихийные восстания в ряде арабских стран в 2011 г. и позже, известные как «арабская весна»;

• жестокие и затяжные боевые действия с участием повстанческого движения, известного как «Исламское государство в Сирии», оно же ИГ{8};

• поддержанное Западом восстание против ливийского диктатора Муаммара Каддафи и последующее погружение страны в анархию, которая превратила Ливию в нефункционирующее государство;

• гражданская война в Сирии, которая привела к масштабной гуманитарной катастрофе, гибели и перемещению миллионов людей, перекинулась на соседние Турцию, Иорданию и Ливан и вылилась в неиссякающий поток беженцев в Европейский союз;

• обрушившая чудовищные беды на миллионы мирных жителей гражданская война в Йемене, в ходе которой марионеточные группировки, поддерживаемые коалицией, возглавляемой США и Саудовской Аравией, противостояли повстанцам, которых поддерживал Иран.

На меньшей по масштабу арене, на которой разворачивался собственно израильско-палестинский конфликт, послеИнтифадыАль-Аксы произошло еще несколько важных событий. 11 ноября 2004 г. в парижской больнице от загадочной болезни умер Ясир Арафат. На посту главы ПНА его сменил менее воинственный, но и не такой популярный Махмуд Аббас (Абу Мазен). В августе следующего года Израиль в одностороннем порядке вывел войска из Газы, одновременно переместив оттуда более 8000 поселенцев, несмотря на их бурные протесты. В этом неожиданном жесте многие увидели возможный прецедент для будущих шагов Израиля по эвакуации поселений с Западного берега. Это отступление было (ошибочно?) истолковано многими палестинцами как победа вооруженного сопротивления и помогло обеспечить движению ХАМАС решительную победу на выборах в Палестинский законодательный совет в конце января 2006 г. Нанеся серьезный удар по деградирующей политической системе и по руководству ФАТХ и ООП, бойцы ХАМАС в июне 2007 г. совершили переворот, после которого это фундаменталистское исламистское движение фактически управляло сектором Газа как отдельной территорией. Успехи ХАМАС, отвергнувшего подписанные ООП соглашения в Осло и верного идеологии непризнания еврейского государства, еще раз поставили под вопрос как мирный процесс, так и будущее Палестины как стабильного государства под единым политическим руководством. На момент написания этой книги ожесточенное соперничество между ХАМАС, правящим (заблокированной снаружи) Газой, и ПНА, которая под руководством ФАТХ управляет Западным берегом, продолжается уже более 10 лет, несмотря на периодические попытки их примирения при посредничестве Египта и других третьих сторон[484].

В Израиле потеря надежного партнера по мирному урегулированию способствовала росту популярности правых партий и стратегий, заодно повышая склонность властей к односторонним действиям в вопросах военных действий, безопасности и поселений. Разочарование и размывание взаимного доверия[485], начавшиеся после 1995 г., продолжало углубляться, развеивая оптимистические надежды и общепринятые представления о том, что двухгосударственное решение будет достигнуто путем переговоров (см. главу 13).

Глобальный подъем религиозного экстремизма тоже внес свой вклад в крах и без того шаткого мирного процесса. Как уже обсуждалось в главе 2, привнесение религиозной составляющей в конфликт, который мы считаем преимущественно национальным, отодвигает примирение еще дальше, особенно потому, что эта религиозная составляющая в последние десятилетия становится все более фундаменталистской. По одну сторону границы исламистское движение ХАМАС с 2007 г. управляет палестинцами сектора Газа и радикализирует их, а по другую сторону — ультранационалистическая политическая партия «Наш дом Израиль» во главе с Авигдором Либерманом и религиозно-националистическая партия «Еврейский дом» во главе с Нафтали Беннетом привлекают все больше голосов избирателей, превращаясь во влиятельную силу в коалиционной политике Израиля. Поселенцы Западного берега, опираясь на многолетнюю активность движения «Гуш Эмуним» («Союз верных»), в последние десятилетия «сумели поставить себя в центр политики, идеологии и экономики, так что еврейский национальный фундаментализм переместился с периферии в центр политической жизни» Израиля[486]. Кроме того, что активность фундаменталистов углубила раскол между политическими платформами и взглядами лидеров в Иерусалиме и Газе, их успехи способствуют поляризации и радикализации мнений все большего числа рядовых израильтян и палестинцев, расширяя круг истово верующих и сторонников жесткой линии. Как напоминает Бернард Льюис, когда «противоборствующие силы характеризуются не политикой или экономикой, а религией», конфликт становится конфликтом «не между соперничающими убеждениями, соперничающими истинами или соперничающими интересами», но скорее между «истиной» и «ложью»:

У приверженцев лжи нет ни прав в настоящем, ни надежд на будущее. Несомненный долг приверженцев истины — взять власть и использовать ее для распространения и защиты истины… Религиозные партии склонны к фундаментализму, а фундаментализм по своей природе безжалостен и бескомпромиссен[487].

На фоне раскручивающейся в ходеИнтифадыАль-Аксы спирали насилия шансы на мирное разрешение израильско-палестинского конфликта казались мизерными и с каждым месяцем становились все меньше. Граница между Израилем и сектором Газа стала главным очагом напряженности; ракетные и артиллерийские обстрелы, нападения, похищение людей и взрывы бомб заставили Израиль предпринять три массированных наступления на сектор. Первая операция, получившая название «Литой свинец», продлилась с 26 декабря 2008 г. по 18 января 2009 г. и включала в себя наземное вторжение. Она унесла жизни около 1400 палестинцев и 13 израильтян, а тысячи палестинцев и более 900 израильтян получили ранения. В ходе израильского наступления в Газе были частично или полностью разрушены тысячи частных домов и общественных зданий[488].

Вторую крупную операцию («Облачный столп») израильские войска начали 14 ноября 2012 г. в ответ на резкое усиление ракетных обстрелов Израиля со стороны сектора Газа. Массированные бомбардировки сектора продолжались восемь дней и привели к гибели 174 палестинцев и 6 израильтян. В каком-то смысле эта короткая война послужила испытанием новых или усовершенствованных вооружений и более сложных систем обороны с обеих сторон.

За непрочным перемирием, продлившимся 20 месяцев, последовала третья война в Газе, начавшаяся 8 июля 2014 г. Непосредственным поводом к ней послужило похищение и убийство трех израильских подростков на Западном берегу — преступление, в котором Израиль обвинил бойцов ХАМАС. Операция «Нерушимая скала» началась с воздушных и артиллерийских ударов Израиля по целям в секторе Газа, за которыми 16 июля последовало полномасштабное наземное наступление, продолжавшееся больше двух недель. 26 августа, после еще трех недель боев, вступило в силу соглашение о прекращении огня. Разрушения в результате нового раунда боевых действий были весьма обширны, а число погибших велико: более 2200 палестинцев и 72 израильтянина были убиты, тысячи ранены[489].

Столкнувшись с перспективой повторяющихся и даже обостряющихся вспышек насилия, несколько представителей внешних сил выступили с инициативами, направленными на то, чтобы реанимировать или заменить новым заглохший мирный процесс Осло, которому палестинские и израильские лидеры, казалось, непрерывно, если и не намеренно, «включали заднюю передачу»[490]. С началаинтифадыамериканские дипломаты и сотрудники ЦРУ регулярно посещали Ближний Восток, где, однако, завязли в попытках согласовать прекращение огня, чтобы разрядить ситуацию и тем самым проложить путь к возобновлению политических переговоров[491].

Президент США Джордж Буш, хотя и попытался дистанцироваться от активного стремления своего предшественника Билла Клинтона добиться прорыва в палестино-израильском мирном процессе, обнаружил, что не в состоянии оставаться в стороне от сложившейся патовой ситуации и бесконечного насилия, из-за которого страдали израильтяне и палестинцы. В политических заявлениях США все чаще звучали слова в поддержку двухгосударственного решения. На дипломатическом фронте США присоединились к резолюции Совета Безопасности ООН № 1397 (2002), в которой подтверждалось «видение региона как места, где два государства, Израиль и Палестина, живут бок о бок в пределах безопасных и признанных границ»[492], и образовали вместе с Россией, Европейским союзом и Организацией Объединенных Наций так называемую «четверку», которая в апреле 2003 г. подготовила Дорожную карту продвижения к постоянному урегулированию палестино-израильского конфликта в соответствии с принципом сосуществования двух государств на основе оценки выполнения сторонами своих обязательств[493]. Дорожная карта, подкрепленная в ноябре 2003 г. резолюцией № 1515 СБ ООН, на некоторое недолгое время определяла действия сторон и была построена на логике — так и нереализованной — поэтапных шагов и взаимных мер по укреплению доверия в рамках подготовки к реализации двухгосударственного решения. Первоначально оговоренные там сроки давно истекли, но концепция и прецедент остаются, по крайней мере на бумаге, потенциальным краеугольным камнем, опираясь на который можно будет возобновить поиски мира. Этот документ также стал и предпосылкой для начала переговоров в Аннаполисе в 2007 г.

Другой возможный путь для выхода из израильско-палестинского тупика предложили региональные игроки. В конце марта 2002 г. Лига арабских государств на саммите в Бейруте одобрила мирную инициативу Саудовской Аравии, которая более четко по сравнению с прежними арабскими предложениями обещала Израилю полное дипломатическое признание в обмен на его окончательный уход с территорий, захваченных в июне 1967 г.[494] Поначалу Израиль отреагировал на эту идею прохладно; саудовский план на несколько лет отложили в долгий ящик, ожидая новых энтузиастов, готовых его прорабатывать, и новых возможностей сдвинуть процесс с мертвой точки.

И действительно, на саммите Лиги арабских государств в Эр-Рияде в марте 2007 г. была сформулирована еще одна версия так называемой Арабской мирной инициативы[495]. Но хотя в условиях, предложенных Израилю арабским миром, содержались, если сравнивать их с прежними требованиями, дополнительные уступки, официальная реакция Израиля оставалась скептической и ни один тамошний политик не оказался готов рискнуть, предпринимая какие-либо действия на основе этого плана. Один аналитик утверждает, что, несмотря на двусмысленность формулировок и публичные заявления арабской стороны, демонстрирующие гибкость позиций, отказ Израиля от этого проекта был гарантирован, поскольку в нем подразумевалось полное признание «права палестинцев на возвращение» в родные дома на территории Израиля[496]. Несмотря на отсутствие энтузиазма со стороны Израиля, арабская инициатива помогла подготовить почву для проведения в конце 2007 г. под эгидой США международной конференции в Аннаполисе.

Исторические корни идеи искать выход из патовой ситуации, сложившейся вокруг Палестины/Израиля, в рамках самого региона, восходят ко временам Лоуренса, Фейсала и Вейцмана (1918–1919), а также к усилиям Филби, Вейцмана и Ибн Сауда в годы Второй мировой войны. Похоже, что этой же мыслью вдохновлялся и Барак Обама в 2016 г.[497] За нее же как за возможную основу для регионального сотрудничества и новых мирных инициатив выступают некоторые израильские аналитики:

Раз уж конфликт всегда характеризовался вовлеченностью арабских государств, было бы разумно использовать эту в любом случае существующую вовлеченность в попытке продвинуться вперед по региональному пути, особенно после столь длительного периода, в течение которого двусторонний израильско-палестинский процесс пребывал в тупике.

В свете растущей напряженности и конфронтации во взаимоотношениях Ирана, Турции, США и их ближневосточных союзников некоторым игрокам этот подход показался привлекательным в силу его стратегического потенциала, сулящего нормализацию и союзнические отношения между Израилем и «прагматичным суннитским лагерем»[498].

Третий из возможных проектов мира в начале 2000-х гг. был разработан группой палестинцев и израильтян, в основном бывших членов переговорных делегаций, которые на этот раз трудились в личном качестве, не имея на то официальных полномочий. Предложения Женевской инициативы — амбициозный документ, объединивший в своих подробно разработанных разделах различные частичные договоренности, достигнутые в ходе официальных переговоров в Кэмп-Дэвиде и Табе; в нем, однако, сохранялись те самые семена раздора, которые завели в тупик официальные переговоры в январе 2001 г. В какой-то момент сторонники Женевской инициативы активно искали поддержки на местах, пропагандируя свое видение среди палестинского и израильского населения в надежде (не осуществившейся) настроить общественное мнение против упирающихся лидеров и побудить последних пойти на политический риск ради установления мира[499].

В надежде найти выход из потенциально взрывоопасного тупика три американских президента один за другим прикладывали все новые и новые усилия к возобновлению мирного процесса. В отличие от своего предшественника Билла Клинтона, который в 2000 г. попытался добиться прорыва в последний момент перед тем, как оставить Овальный кабинет, Джордж Буш — младший посвятил многоуровневым израильско-палестинским переговорам целый год, в конце 2007 г. организовав международную конференцию в Аннаполисе. В марте 2013 г., в начале своего второго президентского срока, Барак Обама отправил госсекретаря Джона Керри в годичную миссию по мирному урегулированию, которая потребовала от того изнурительных разъездов по региону. Наконец, Дональд Трамп после вступления в должность в 2017 г. поручил своему зятю Джареду Кушнеру и его тщательно подобранной команде достичь амбициозной цели — заключить мирное соглашение там, где потерпели неудачу все его предшественники.

Аннаполис

До того как президент Буш решил предпринять масштабные усилия по достижению мира, перемены в расстановке региональных и внутренних игроков и сил не внушали надежд. Американское вмешательство в Ираке шло не лучшим образом, поэтому переориентация на урегулирование израильско-палестинского конфликта могла стать удобным способом отвлечь внимание. Как уже отмечалось, ПНА при Махмуде Аббасе распалась на две части: лидер ФАТХ Аббас контролировал Западный берег и в целом сотрудничал с Израилем по вопросам безопасности и по текущим проблемам, а воинственно настроенное движение ХАМАС управляло сектором Газа и угрожало израильским городам и кибуцам по ту сторону границы. Израиль тем временем прилагал все усилия, чтобы изолировать ХАМАС и свергнуть его режим, задействуя свою мощь для блокады сектора Газа, который он считал вражеской территорией. Из-за ливанской границы бойцы «Хезболлы» донимали израильские вооруженные силы похищениями людей, а также снайперскими и артиллерийскими обстрелами: Иран поставлял им ракеты, обладающие все большей поражающей мощью. В июле 2006 г. Израиль ответил массированной и дорогостоящей трансграничной операцией. Бои, гремевшие больше месяца, закончились гибелью более 1000 ливанцев и 161 израильтянина, тысячами раненых и огромным ущербом для инфраструктуры Южного Ливана. По всем признакам победа не досталась никому: война скорее продемонстрировала стойкость «Хезболлы» и ее способность наносить урон северу Израиля, чем израильскую тактическую подкованность и способность к сдерживанию.

Но наблюдались и сдвиги к лучшему: израильский премьер-министр Эхуд Ольмерт, сменивший на этом посту утратившего дееспособность вследствие болезни Ариэля Шарона, решился в декабре 2006 г. на смелый дипломатический шаг, пригласив главу ПНА Махмуда Аббаса в Иерусалим на переговоры, которыми открылась череда из их тридцати с лишним встреч один на один в течение ближайшего года. 27 ноября 2007 г. госсекретарь США Кондолиза Райс обеспечила этой местной инициативе американскую поддержку и придала ей новый импульс, созвав представителей полусотни стран и международных организаций в Аннаполис, чтобы «продемонстрировать широкое одобрение возобновлению израильско-палестинских мирных переговоров по вопросам постоянного статуса, с желаемым результатом в виде урегулирования конфликта на основе принципа двух государств». Перед конференцией также стояли задачи осуждения насилия, признания права Израиля на существование и подтверждения приверженности сторон всем предыдущим договоренностям[500].

Карта 11.1.Блоки поселений и обмен территориями, предложенный на переговорах в Аннаполисе в 2008 г.

Источник: Gershon Shafir, A Half Century of Occupation: Israel, Palestine, and the World’s Most Intractable Conflict. Oakland, CA: University of California Press, 2017, p. 119; copyright Shaul Arieli, Gershon Shafir, and the University of California Press. Используется с разрешения.

Разделавшись в Аннаполисе с формальностями, израильские и палестинские участники переговоров вернулись домой и разделились на дюжину совместных комиссий, чтобы продолжить серию интенсивных двусторонних встреч в духе Дорожной карты 2003 г. По вопросам границ (включая обмен территориями), безопасности и Иерусалима был, похоже, достигнут определенный прогресс сверх договоренностей второго саммита в Кэмп-Дэвиде и Табе. Были разработаны новые подробные карты (см. карту 11.1)[501].

Главы делегаций Ципи Ливни, Абу Ала (Ахмад Куреи) и Саиб Эрекат оттачивали формулировки в поисках компромисса, который Ольмерт и Аббас могли бы одобрить и представить каждый своей общественности. Переговоры шли параллельно (Ольмерт и Аббас, Ливни и Абу Ала) до сентября 2008 г., но результата не дали. К этому моменту обвинения в коррупции, преследовавшие израильского премьера наряду с критикой его действий во время войны с Ливаном в 2006 г., превратили Ольмерта в «хромую утку». В декабре 2008 г. после нескольких попыток возобновления переговоры окончательно остановились, и, когда очередная вспышка насилия переросла в новую войну в Газе, сторонам оставалось лишь отступить на прежние позиции.

Как и в случае с провалом второго саммита в Кэмп-Дэвиде, попытки разобраться в причинах срыва переговоров привели к появлению конкурирующих нарративов, по-своему распределяющих вину за очередную упущенную историческую возможность[502]. Если не считать нескольких конкретных разногласий, которые были устранены в ходе этих масштабных переговоров, опыт Аннаполиса ясно показал, как прочно обе стороны окопались за своими «красными линиями» по двум принципиальным вопросам: Израиль настаивал, чтобы палестинцы признали его национальным государством еврейского народа, а палестинцы настаивали, чтобы Израиль признал свою ответственность за судьбу палестинских беженцев 1948 г. и их право на возвращение[503].

Челночная дипломатия Керри

Выборы в Израиле в феврале 2009 г. вновь привели к власти Биньямина Нетаньяху, который немедленно объявил, что в любых будущих переговорах с палестинцами его правительство не будет связано никакими обязательствами или уступками из тех, что предлагали его предшественники. В начале 2011 г. журналисты-расследователи из «Аль-Джазиры» опубликовали обширную подборку секретных документов, слитых недовольным членом делегации ПНА на переговорах в Аннаполисе. Эта утечка показала масштаб уступок, на которые готовы были пойти стороны, посеяв сомнение в патриотизме переговорных команд и подорвав доверие к ним: хотя и в частном порядке, они демонстрировали очевидную готовность идти навстречу друг другу по ряду ключевых требований[504]. В то же самое время израильская международная политика при новом правительстве Нетаньяху стала более воинственной: в состав кабинета — который один из критиков назвал «чуть ли не наиболее агрессивно правым, шовинистическим и расистским правительством в истории Израиля»[505] — вошли люди, несогласные с двухгосударственным решением.

Премьер-министр стремился привлечь на свою сторону как сторонников двухгосударственного решения, так и тех, кто в него не верил, и потому определил условия, при которых Израиль согласится сосуществовать с будущим палестинским государством, таким образом:

Если мы получим гарантии демилитаризации и соблюдения требований безопасности Израиля и если палестинцы признают Израиль как государство еврейского народа, тогда мы будем готовы в рамках будущего мирного соглашения достичь решения, при котором демилитаризованное палестинское государство будет существовать рядом с еврейским государством[506].

Но переговоры все не возобновлялись, а условия на местах становились все хуже. Нарастали напряженность и общее уныние, продолжалось строительство поселений и трансграничное насилие, ухудшались условия жизни палестинцев в заблокированной Газе. В 2011 г. регион сотрясли массовые волнения «арабской весны», косвенным образом создавшие новую неопределенность в вопросе возобновления замершего израильско-палестинского мирного процесса. После того как мирные инициативы Ольмерта — Аббаса (2007–2008 гг.) потерпели крах, официальные лица ПНА переключились на международную дипломатическую активность, которая могла бы помочь продвижению палестинских требований и оказанию давления на Израиль. В ноябре 2012 г., например, Палестина присоединилась к Ватикану в качестве второго «государства, не являющегося членом ООН», но имеющего статус наблюдателя при организации[507].

В двусторонних отношениях израильтяне и палестинцы препирались насчет того, когда, если и при каких условиях они готовы снова сесть за стол переговоров, а неуверенность в возможности реализовать двухгосударственное решение все росла. В марте 2013 г. президент США Барак Обама приложил серьезные усилия к возобновлению переговоров, лично посетив Израиль и Рамаллу (город на территории ПНА). Его госсекретарю Джону Керри, который периодически бил тревогу по поводу исчезающих шансов урегулировать конфликт на основе принципа сосуществования двух государств, потребовалось четыре месяца и пять поездок в Израиль и на Западный берег только для того, чтобы определить условия, при которых сопротивляющиеся Нетаньяху и Аббас обязались бы возобновить переговоры по вопросам постоянного статуса. Невзирая на решительное давление со стороны американцев и «дух безотлагательности, оптимизма и энергичности», который привнес в процесс «поистине неутомимый»[508] Джон Керри, лидеры конфликтующих сторон вряд ли имели возможность пойти навстречу друг другу из-за настроений своих соотечественников. Среди них царило недоверие и звучали бесконечные жалобы на недобросовестность и невыполнение обязательств, особенно в отношении освобождения из израильских тюрем палестинских заключенных и объявлений о новых проектах израильского жилищного строительства на Западном берегу. Стараясь уложиться в заранее оговоренный и, возможно, неоправданно короткий девятимесячный переговорный период, участники консультаций отчаянно пытались устранить важнейшие разногласия, одобрить американское рамочное соглашение, а затем отыскать формулу, которая позволила бы продлить переговоры на дополнительный период[509]. В марте 2014 г., когда подошел крайний срок, разочарованный и разгневанный Махмуд Аббас, на которого посыпались обвинения в том, что он продает свой народ за гроши, пригрозил подписать ряд важных международных соглашений от имени «Государства Палестина». Будучи загнанным в угол на двусторонних переговорах при посредничестве США с сильным противником в лице Биньямина Нетаньяху, 1 апреля 2014 г. Аббас сыграл свою международную карту, подав заявки на присоединение к 15 институтам ООН. Результатом стало прекращение всех усилий Керри; три недели спустя, в ответ на неожиданное объявление о подписании соглашения о примирении между ПНА и ХАМАС, Израиль официально вышел из переговоров[510].

Один из уроков, который аналитики и мировые лидеры извлекли из этой неудачной попытки США, заключается в том, что руководство и общественность как Израиля, так и Палестины должныхотетьурегулирования сильнее, чем его хотят американцы, и должны быть готовы заплатить за него определенную цену. Ко всему прочему, Керри подвергся резкой критике со стороны палестинцев за неспособность сыграть роль «честного посредника»[511]. Несмотря на собственные энергичные усилия и помощь талантливой команды, Керри столкнулся с «крайне негативной обстановкой» на переговорах, где двум лидерам (которые в любом случае не были «гармоничной парой миротворцев») пришлось иметь дело с серьезной внутренней критикой и противодействием[512].

На момент написания книги (декабрь 2018 г.) сектор Газа, которым управляет ХАМАС, вновь превратился в серьезный очаг напряженности, чреватый началом новой полномасштабной войны. Почти 2 млн палестинцев живут в ужасающих условиях в районе, который называют «тюрьмой под открытым небом»: въезды и выезды из него с трех сторон контролирует Израиль, а с четвертой — Египет[513]. Несмотря на неустанные усилия посредников по прекращению огня, сектор продолжает служить плацдармом для запуска ракет, беспилотников и зажигательных воздушных змеев, поражающих израильское гражданское население и имущество, что провоцирует предсказуемо жесткие меры возмездия со стороны ЦАХАЛ.

Под большим знаком вопроса остаются и перспективы на дипломатическом фронте. Хотя мы все еще не знаем подробностей и результатов нового плана команды Трампа по израильско-палестинскому урегулированию, множество вопросов остается без ответов. Среди всей этой изменчивой неопределенности фундаментальный спор между израильтянами и палестинцами и многие из его тесно переплетенных основных противоречий остаются неразрешенными, что создает ситуацию тягостного тупика. Да, стороны проделали долгий путь от прежнего запрета на контакты и взаимного бойкота; да, позиции по многим спорным вопросам удалось сблизить после того, как израильтяне и палестинцы сняли взаимное табу на признание[514]. Но ключевые вопросы, которые их разделяют, и отсутствие веры в добрые намерения друг друга по-прежнему представляют собой серьезное препятствие на пути к прекращению этого конфликта длиной в 140 лет.

Глава 12. Как писать о конфликте

В предыдущих главах на 300 страницах я в самых общих чертах рассказал о почти 140-летнем израильско-палестинском и арабо-израильском конфликте. Цель моя состояла в следующем:

• дать представление о том, как конфликт разрастался с самых ранних своих стадий до регионального и глобального масштаба;

• помочь понять, как менялся конфликт в историческом контексте, не упуская из виду типы отношений и модели поведения, устойчивые на протяжении всего периода;

• описать стороны конфликта, их мотивы и эмоциональное содержание их противоречащих друг другу представлений о происходящем;

• попробовать разобраться, почему конфликт так упорно не поддается урегулированию, особенно в том, что касается нескольких неразрешенных, а возможно, и нерешаемых «основных противоречий»;

• перечислить важнейшие предметы разногласий между различными участниками конфликта, а также между историками, которые о нем пишут.

Из этого общего обзора можно в числе прочих сделать следующий вывод: каждая из сторон действовала и действует до сих пор под грузом непростого исторического наследия. Это наследие состоит из (1) накопленных обид на несправедливые, по мнению каждой из сторон, действия противной стороны; (2) постоянно подтверждаемого и обновляемого ощущения собственной правоты; (3) постоянно подтверждаемого и обновляемого ощущения себя жертвой, пострадавшей от рук противной стороны; (4) пессимизма, цинизма и отчаяния, порожденных чередой разочарований из-за неудачных попыток и упущенных возможностей положить конфликту конец. Как мы видели, между различными версиями общей для палестинцев и израильтян истории конфликта — их конкурирующими нарративами — не так-то легко перекинуть мосты. Склоняя голову перед реальностью, на предыдущих страницах я постарался беспристрастно подойти к многочисленным версиям истории конфликта и позволил каждому из противоборствующих нарративов «говорить» с читателем при минимальном редакторском вмешательстве.

В конце главы 2 мы обозначили три парадигмы, иллюстрирующие различные способы описания последних 140 лет конфликта (две из них отражены в выделенном нами втором основном противоречии). В этой главе мы подробнее рассмотрим, как посвященная конфликту историческая и политическая литература не только рассказывает о нем и описывает его, но и фактически участвует в нем и отражает его — а зачастую и искажает.

В предыдущих главах мы не раз сталкивались с примерами того, как одни и те же события могут совершенно по-разному интерпретироваться израильтянами и их группой поддержки, с одной стороны, и палестинцами и их группой поддержки — с другой. Каждая из сторон крепко держится за собственный нарратив и моментально отвергает конкурирующие версии, называя их мифами, пропагандой или ложью.

К сожалению, рассказывать об истории конфликта, располагая в нужном порядке и подкрепляя (правдивые) «факты» одной стороны, чтобы противопоставить их (ложным) «мифам» другой, — это популярный, но упрощенный способ объяснять конфликт непосвященным. Заодно такая подача призвана устранить неудобные сомнения среди верных и склонить на свою сторону колеблющихся. В таком подходе, за которым часто стоят реальные знания, есть своя привлекательность, но его следует тщательно анализировать на предмет множества свойственных ему недостатков. Слишком многое в сложной истории этого конфликта сводится теперь к битве междунашейистиной иихложью и пропагандой. Наша добродетель противопоставляется их злым намерениям, наше сопротивление (самооборона) — их агрессии, наши отчаяние и слабость — их подавляющей силе или несправедливому преимуществу.

За последние 140 лет сионисты/израильтяне и арабы/палестинцы неоднократно демонстрировали примеры подобного образа мысли. В том, что такая узость мышления свойственна самим конфликтующим сторонам в пылу борьбы, есть нечто естественное и настоящее. Но что происходит, когда писатели, журналисты, ученые и прочие интерпретаторы — отстоящие на шаг или дальше от реального конфликта — решают представлять его таким же бинарным способом? Не играют ли они роль адвокатов одной из сторон и не воспроизводят ли они ее версию истории?

Долгую историю этого конфликта сопровождала публикация избыточно большого числа грешащих однобокостью книг, брошюр и статей разного уровня изощренности. Многие из них претендуют на объективность, что в эпохуfake newsтем более иронично — и так же вводит в заблуждение. Простая подборка названий из разных десятилетий весьма показательна: «Палестина: реальность» (Palestine: The Reality, 1939), «Палестина сквозь туман пропаганды» (Palestine through the Fog of Propaganda, 1946), «Мифы и факты: краткое описание арабо-израильского конфликта» (Myths and Facts: A Concise Record of the Arab-Israeli Conflict, начиная с 1964 г.), «Поле битвы: факты и вымысел в Палестине»(Battleground: Fact and Fantasy in Palestine, начиная с 1973 г.), «Знай факты» (Know the Facts, 1985)[515].

Требовательные читатели вскоре обнаруживают, что истинная цель этих публикаций — набрать очки в бесконечных сражениях за общественное мнение между израильской/сионистской и палестинской/арабской точками зрения. Такие публикации лишь одна из репрезентаций этой борьбы, которая столь же стара, как и сам конфликт. Еще одна — привлечение к делу студентов-активистов, вооруженных «тезисами», которые помогают побеждать в спорах посредством риторических уловок, софистики и очернения противника. Меняются технологии и форматы, но многие из нынешних дебатов в СМИ и интернете следуют давно знакомой схеме: «нашифакты противихмифов». Стремление некоторых молодых людей уйти от такого бесплодного и крайне поляризованного освещения конфликта породило определенное количество достойных одобрения инициатив, однако в подавляющем большинстве случаев в нынешних университетах разгораются жаркие, а иногда и токсичные стычки между пропалестинскими и произраильскими студенческими группами поддержки. Интернет изобилует примерами подобного состязательного, в духе «око за око», изложения спорных вопросов; честные попытки беспристрастной подачи — редкое исключение[516].

Тем, кто желает отточить свои навыки ведения дебатов или продвижения интересов избранной стороны, такой состязательный способ представления конфликта полностью подходит. В числе основных веб-сайтов, которые служат этой цели, — раздел «Мифы и факты» на сайте Еврейской виртуальной библиотеки (Jewish Virtual Library), который открывается сразу при нажатии на ссылку «Арабо-израильский конфликт»; самые популярные пропалестинские сайты такого рода — это «Электронная интифада» (The Electronic Intifada) и «Память о Палестине» (Palestine Remembered)[517]. Но для тех, кто действительно стремится лучше понять, почему стороны воюют, смогут ли они когда-нибудь преодолеть свои разногласия и при каких условиях, преимущества нерассуждающей приверженности той или иной стороне сомнительны.

Одна из тревожных особенностей публикаций и веб-сайтов в стиле «мифы против фактов» — это высокая степень уверенности, которую они демонстрируют и которая в реальной жизни обычно не встречается. Истина редко бывает столь проста, а факты редко бывают такими однозначными, какими их выставляют идеологи подхода «мифы против фактов». Кроме того, для такого рода текстов характерна всепроникающая тенденция делать нелестные предположения о мотивах другой стороны; на самом же деле наша способность проникать в «истинные» мотивы других людей мизерна, ненадежна и часто ничем не лучше догадок.

Тем же, кто ищет точности фактов и честной оценки сил, задействованных в этом конфликте, не стоит полагаться на подход «мифы против фактов». В его основе — отбор и манипуляция данными, а также широкий ассортимент риторических уловок и приемов, применяемых с единственной целью — отстоять интересы той или иной стороны, что вряд ли может приблизить кого-то к беспристрастному знанию или критическому пониманию. Вряд ли этот подход будет полезен и тем, кто ищет пути выхода из израильско-палестинского тупика: разжигая конфронтацию, он лишь очерняет другую сторону и раскручивает цикл поляризации, самооправданий и взаимного шельмования.

А как насчет обителей учености, профессиональные стандарты которых вроде бы должны требовать объективности и точности? Действительно, профессора и студенты, изучающие историю и методологию истории, постоянно сталкиваются с вызовами, которые ставит перед нами предвзятость. Один из первых уроков, который им приходится усвоить, — это понимание пределов объективности; как они рано или поздно обнаруживают, идеальной объективности не существует. В конце концов, даже самый нейтральный и беспристрастный ученый вынужден прибегать к отбору (включению/исключению) и расстановке акцентов при построении своего хронологического или аналитического описания прошлого.

Илан Паппе, один из израильских «новых историков» (см. раздел «Израильские „новые историки“» ниже), признает эти трудности:

Описание истории основано на выборе и на решениях. На самом деле историческое повествование — это нечто большее, чем простое перечисление событий; это скорее способ извлечения сюжета из собранных фактов; историк должен решить, что включить, что исключить, что подчеркнуть и как структурировать повествование. В силу этого неизбежно, что текущие политические реалии влияют на интересы и ориентацию профессиональных историков, особенно когда речь идет о спорных вопросах[518].

Действительно, можно с уверенностью сказать, что любой ученый и преподаватель сознательно или бессознательно дополняет контекстом и личным отношением примитивный каркас любой истории, которую он воссоздает из событий прошлого. Вопрос следует ставить не о «предвзятости» или «непредвзятости», но о том,какая именнопредвзятость имеет место. Может ли ученый достичь такой степени осознанности, чтобы отслеживать и контролировать свои собственные предубеждения? Способен ли читатель распознать предвзятость автора (или сайта) и может ли это помочь ему лучше понять, как влияет эта предвзятость на излагаемую автором историю?

На читателя, который сталкивается с отличающимися друг от друга конкурирующими версиями истории — каждая из которых в той или иной степени предвзята, — ложится большая ответственность. Которая из них демонстрирует бо́льшую точность или полноту фактических данных? Какой способ представления фактов и мотивов исторических деятелей, предложенный тем или иным историком (или сайтом), кажется достойным большего доверия?[519] Внимательные читатели литературы, посвященной этой горячей теме, по своему опыту знают, что к заявлениям на обложках книг и рекламным проспектам издательств, восхваляющим объективность автора, следует относиться со здоровым скептицизмом; самые цветистые похвалы объективности часто маскируют совершеннейшую ее противоположность в том, что касается фактического уровня предвзятости и тенденциозности, демонстрируемой автором.

Поиск надежной и достоверной научной информации в этой области затруднен еще и переизбытком «историков-националистов», которых Сильвия Хаим в начале 1950-х гг. определила как ученых, которые посвящают свои «способности и научные труды прославлению [своей] нации или общины». Соглашаясь с тем, что «ни один историк не может работать, не имея определенной точки зрения», она критикует популярную книгу Джорджа Антониуса «Арабское пробуждение» (The Arab Awakening, 1938, см. обсуждение в главе 6), заявляя, что «Антониус придерживается националистической точки зрения» и, следовательно, «оценивать его нужно как историка-националиста»:

Это явление, несомненно, широко распространено, но тем не менее заслуживает осуждения… Поскольку он [историк] имеет дело с поступками людей, стоящих у власти, с добром и злом и вообще с тем, как люди поступают друг с другом, ему не позволено выставлять себя защитником одного небезупречного дела против другого небезупречного дела — а все политические дела небезупречны. Если он пытается так поступить, это свидетельствует лишь о его профессиональной несостоятельности[520].

Несколько десятилетий спустя редакторы одного сборника статей о конфликте описывали проблему академической предвзятости в схожих выражениях:

Даже среди ученых, которые должны быть объективными наблюдателями, конфликт вызывает глубокие эмоции… Ученые не застрахованы от страстей, обуревающих воюющие стороны, которые придерживаются разных версий истории, чтобы подкрепить свои притязания. Борьба, которой заняты эти ученые… проявляет себя в их противоречащих один другому доводах, аналогичных тем, к которым прибегают и сами участники конфликта[521].

Совсем недавно редактор «Энциклопедии палестинцев» (Encyclopedia of the Palestinians) сетовал на «слияние идеологии и науки» в области, где «доминируют приверженцы [той или иной стороны]… которые используют науку и журналистику, чтобы взбудоражить свой народ и получить поддержку мировой общественности — как оружие друг против друга в борьбе за Палестину»[522].

Все эти наблюдения очень хорошо иллюстрируют основные положения серии «Оспаривая прошлое», частью которой является эта книга. Историки вовсе не беспристрастные летописцы: они не только сообщают, но зачастую и усваивают, и развивают аргументы и позиции, выдвинутые конфликтующими сторонами. В последние несколько лет ученые стали еще активнее выстраиваться в боевые порядки, как будто шагая в ногу с обострением неразрешенного конфликта на местах. К сожалению, искаженное и поляризованное представление конфликта в научных работах, лекциях и на веб-сайтах встречается сегодня чаще, чем когда-либо. Более того, в академической среде стало обычным делом использовать свой научный авторитет, чтобы подкрепить одну версию истории конфликта и дискредитировать другую. Например, пропалестинская организация «Преподаватели за мир между Израилем и Палестиной» (Faculty for Israeli-Palestinian Peace) соревнуется с произраильской «Ученые за мир на Ближнем Востоке» (Scholars for Peace in the Middle East), организуя так называемые «образовательные» туры в регион и публикуя «исследования», которые, по сути, мудреным научным языком преподносят вариации на тему тенденциозного подхода «мифы против фактов», описанного ранее в этой главе[523]. Не так явно политизированы и больше ориентированы на исследования две американские организации: «Американский центр палестинских исследований» (Palestinian American Research Center, PARC), посвящающий усилия «повышению уровня научных знаний по вопросам Палестины, расширению круга экспертов, осведомленных о палестинских делах, и укреплению связей между палестинскими, американскими и зарубежными исследовательскими институтами и учеными», и Институт Израиля (Israel Institute), чья миссия — «расширять знания о современном Израиле путем предоставления доступных, инновационных образовательных возможностей в университетах и за их пределами»[524].

В университетах по всему миру все реже можно отыскать атмосферу безопасности, располагающую к спокойному и открытому обсуждению конфликта. Некоторые преподаватели и целые подразделения, опасаясь ввязываться в полемику (которая может поставить под угрозу финансирование или карьеру) и озабоченные углубившейся поляризацией, решили полностью отказаться от преподавания курсов по истории Израиля и Палестины. В Великобритании и других странах на эту печальную тенденцию отреагировали преподаванием «параллельных историй», что в высшей степени соответствует духу этой книги, посвященной конкурирующим нарративам[525].

Два ярких примера нынешних жарких баталий, которые ведутся в европейских, североамериканских и других университетах, — это движения «Студенческий дозор» (Campus‐Watch) и «Бойкот, отказ от инвестиций и санкции» (Boycott, Divestment and Sanctions, BDS). Миссия «Студенческого дозора» — разоблачение так называемой антиизраильской предвзятости в учебных материалах и лекциях; стиль его сайта и идея массовых рассылок по электронной почте позаимствованы у других организаций, чья цель — разоблачить и осудить ту трактовку конфликта, которую их создатели считают антиизраильской[526]. Зачастую реагируя на враждебность и запугивание в отношении евреев и произраильски настроенных студентов и профессоров, такие платформы, созданные, чтобы отстаивать интересы одной стороны и стыдить другую, лишь усугубляют ожесточенность, которая неизбежно сопровождает обычную академическую политику с ее личной неприязнью, борьбой за симпатии начальства и реальным идеологическим противостоянием. Это видно, например, по деятельности «Преподавательской программы коалиции „Израиль в университетах“» (Faculty Task Force of the Israel on Campus Coalition), «посвященной всем тем, кто борется против злопыхателей и клеветников Израиля и евреев в университетах по всему миру»[527]. В США этой организацией проводились целые общенациональные кампании, ставящие целью уничтожить профессиональную репутацию или лишить права на работу таких открыто пропалестинских ученых, как Норман Финкельштейн, Джозеф Массад и Надя Абу Эль-Хадж[528]. Работа, направленная на противодействие пропалестинским и антиизраильским активистам, интенсифицировалась с запуском в 2015 г. проекта под названием «Миссия „Канарейка“» (Canary Mission), девиз которого — «Если ты расист, мир должен об этом знать». Проект, избравший своей мишенью профессоров и студентов, критически настроенных по отношению к Израилю, — очередной этап кампании, которая длится уже несколько десятилетий и которую иногда обвиняют в маккартистской по духу охоте на ведьм и подавлении научной свободы[529].

На фоне этой боевитой произраильской активности в университетах возникло движение «Бойкот, отказ от инвестиций и санкции» — одна из самых успешных за последние десятилетия попыток мобилизовать общественность в поддержку палестинцев. Сама идея восходит к экономическим мерам борьбы (бойкоту и блокаде), которые Лига арабских государств с 1945 г. применяла против только возникавшего государства Израиль. Современное движение BDS зародилось в середине 2005 г. как неформальное объединение стихийных групп поддержки палестинцев, и действует оно в духе глобальной кампании, которая несколько десятилетий назад проводилась против южноафриканского режима апартеида. BDS работает в десятках университетов, проводя пропалестинские информационные мероприятия и так называемые «недели израильского апартеида». Активисты BDS побуждают организации, членами которых являются, — научные учреждения, профессиональные ассоциации, профсоюзы и церковные общины — принимать меры, которые побудили бы международное сообщество «прекратить поддерживать угнетение палестинцев и заставить Израиль соблюдать международное право»[530]. Наиболее заметный показатель успеха движения — случаи, когда известные артисты и спортсмены отказываются от выступлений и соревнований в Израиле, оргкомитеты международных соревнований не хотят приглашать израильских атлетов, а научные и культурные учреждения других стран прекращают сотрудничество с израильскими коллегами.

Успех и популярность движения, обличающего израильский «поселенческий колониализм, апартеид и оккупацию», вызывает большую озабоченность среди американских евреев и в Израиле, где даже было создано Министерство стратегического планирования, среди задач которого — борьба с BDS во всем мире. Сторонники Израиля в США отреагировали, в свою очередь, выдвижением законопроектов или принятием на уровне отдельных штатов и даже конгресса законов, которые предусматривают наказание для граждан и групп, поддерживающих BDS, что вызывает серьезные дебаты в свете конституционных гарантий свободы слова в США[531]. Резко поляризованные позиции сторонников и противников BDS спровоцировали ряд порой безобразных стычек в законодательных органах и муниципалитетах, но ярче всего они проявляются среди университетского руководства, преподавателей и студентов. Кроме того, воинственность BDS и его «враждебность к нормализации» оттолкнули многих левых евреев и других произраильских представителей левого фланга, ослабив потенциальный общий фронт всех тех, кто готов работать сообща, приближая прекращение израильской оккупации и появление по соседству с Израилем независимого палестинского государства[532].

Что в целом можно сказать о роли преподавательского корпуса и ученых со всеми их исследованиями, публикациями, лекциями и семинарами, посвященными этому конфликту? Выше я уже говорил, что при обсуждении дел человеческих идеальная объективность невозможна и некоторую предвзятость при описании исторических событий следует признать неизбежной. Многие, однако, согласны, что ученым все же желательно демонстрировать некоторую степень критического самоанализа, чтобы избежать откровенного влияния идеологии или политических симпатий на научную деятельность. Внимательные студенты и читатели должны быть бдительны к предвзятости и учитывать ее, когда они обдумывают и усваивают новый материал, предлагаемый экспертами и специалистами.

Если уж мы согласны, что у историков имеется собственное мнение, возникает вопрос: на каких условиях историки, изучающие палестино-израильский конфликт, должны делиться этим своим мнением? Немногие займут крайнюю позицию и станут утверждать, будто ученый должен или может оставаться полностью нейтральным и не браться судить о разумном и неразумном, по его мнению, или же о добре и зле. Большинство также согласится, что историк должен проявлять скорее эмпатию, чем антипатию к объектам своего исследования. Но где же провести грань между приемлемой и неприемлемой ролью личного мнения ученого в его исследованиях?

Вместо того чтобы пытаться установить критерии, опирающиеся на ложную дихотомию предвзятости/непредвзятости, давайте рассмотрим научные подходы к этому конфликту, используя шкалу междужеланиеминежеланиемученого сообщать свое личное мнение читателям или студентам. Ниже я приведу примеры работающих в этой области ученых, которые демонстрируют разную степень желания/нежелания включать личные оценки и суждения в свои публикации и лекции.

На одном конце спектра — ученые, которые полагают, что их основная цель сводится к установлению или уточнению фактических данных. Кто что сделал и кому? Когда? Сколько человек погибло? Работают они в первую очередь с архивными материалами и другими первоисточниками, а своей главной задачей считают выявить и представить факты и свидетельства в точной и последовательной форме. К обсуждению мотивов действующих лиц они подходят с осторожностью и умеренностью и в некотором смысле считают эту проблему вторичной по отношению к задаче установить достоверность фактов и позволить им говорить за себя.

Такие ученые неохотно выражают личное мнение о том, что, как им кажется, стороны сделали правильно или неправильно. Осознавая, что их собственный пол, социально-экономическое, религиозное и этническое происхождение уже оказывают определенное влияние на их работу, они стараются не делать далеко идущих выводов из своих исследований и не придавать им слишком личного характера. Таких ученых порой критикуют как интеллектуалов, запершихся в башне из слоновой кости, но они довольствуются тем, что обеспечивают полезный и достоверный исходный материал, оставляя другим право его изучать и строить на его основе теории. Сами же они предпочитают держаться в тени, не вступать в публичные дебаты и не занимать никаких позиций по спорным вопросам.

В своей научной деятельности я стараюсь придерживаться именно такого подхода, и работаю я в основном с дипломатическими документами. Я предпочитаю, чтобы мои читатели рассуждали самостоятельно и делали собственные выводы, опираясь на тексты и исторические записи, которые я и мои коллеги представляем их вниманию. Если я и высказываю свои личные мнения, то, как правило, для того чтобы подвергнуть критике суждение, которое считаю ошибочным, ложную оценку или попытку выдать желаемое за действительное. Моя личная предвзятость уже заложена в выборе, который я делаю: в выборе темы, о которой пишу, и мест, где я ищу и нахожу первичные данные и вторичные источники. Просеивая массу исследовательских материалов, я решаю использовать одни документы и научные труды (которые считаю более достоверными и уместными) и отложить в сторону другие (которые я считаю менее достоверными или уместными). Затем я решаю, как представить исторические данные и как вписать собранный материал в соответствующий контекст. Мое нежелание выходить за рамки этого выбора и высказываться по поводу действующих лиц и их мотивов объясняется, в частности, уважением и даже почтением и к объектам, и к читателям моих исследований, а также желанием уберечься от ловушек моей вполне человеческой склонности ошибаться.

Однако, обозревая всю область, в которой я работаю, можно заметить, что подобного рода самоограничение — подход не очень распространенный. Гораздо больше там ученых, которые считают, что должны занимать более активную позицию. Ави Шлаим, один из первого поколения «новых историков» (см. раздел «Израильские „новые историки“») писал: «Самая главная задача историка — не вести хронику, но оценивать. Дело историка — подвергнуть утверждения всех действующих лиц тщательной проверке и отвергнуть все те из них, которые, как бы трепетно к ним ни относились, не выдерживают такой проверки»[533]. В отличие от минималистского подхода такие взгляды определяют профессиональную ответственность как необходимость сообщать читателям не только факты, но и мнения и суждения автора.

Еще один пример ученого, который публично делится своим мнением, — Бенни Моррис. Его посвященные непростым темам научные труды отличаются бескомпромиссностью, и он не считает нужным воздерживаться от резкой критики, основанной на его собственной трактовке событий. В 1987 г. он опубликовал новаторскую и переворачивавшую устоявшиеся представления работу об обстоятельствах изгнания и исхода палестинских беженцев, опирающуюся прежде всего на сионистские и израильские первоисточники. Морриса и хвалили, и критиковали за его изложение событий 1947–1949 гг., включающее категоричные суждения и опровергающее распространенные среди израильтян и евреев удобные мифы о якобы добровольном исходе палестинцев и о безупречном поведении сионистских ополченцев и израильских солдат (см. главу 6). Моррис был представителем первого поколения «новых историков», бросивших вызов общепринятому в Израиле нарративу о событиях 1948 г. В критической рецензии на книгу, написанную Иланом Паппе (еще одним «новым историком»), Моррис рассказывает о своих поисках объективности и попытках не смешивать личные взгляды и научную работу:

Хотя историк, как любой гражданин, имеет политические взгляды и цели, его научная задача — попытаться установить истину об историческом событии или процессе, осветить прошлое настолько объективно и точно, насколько это возможно. [В отличие от Паппе] я верю в существование исторической истины; верю, что она существует независимо от субъективности ученого и может быть отделена от нее; что долг историка — попытаться достичь ее, используя как можно больше разнообразных источников. Историк, пытаясь вглядеться в туман прошлого, должен игнорировать современные политические реалии и обуздывать собственные политические предпочтения[534].

Однако отделить профессиональную деятельность историка от его убеждений и поступков как неравнодушного гражданина не так-то легко. Это ярко продемонстрировал тот же Моррис в 2002 г. Как и многие израильтяне, столкнувшиеся с ежедневным насилием второй интифады и раздосадованные провалом переговоров в Кэмп-Дэвиде и Табе в 2000–2001 гг., Моррис публично заявил, что потерял всякую надежду на примирение, и поделился своим разочарованием в палестинцах за их, по его мнению, нереалистичные цели и враждебные намерения[535]. Ави Шлаим, который считал препятствием на пути к миру именно израильтян, опубликовал в британской газетеThe Guardianстатью, где возразил своему бывшему товарищу по оружию и дистанцировался от него[536]. Два года спустя Моррис дал большое интервью, где позволил себе несколько весьма нелестных замечаний о мусульманах, арабском обществе и культуре — замечаний, которые некоторые сочли расистскими стереотипами[537]. Этот его выпад поднял важный вопрос: может ли историк продолжать писать честную и достойную доверия историю израильско-палестинского конфликта после того, как публично продемонстрировал такое отсутствие сочувствия к одному из объектов своего исследования и заявил, что «арабы хотят отнять у нас страну, они хотят нашей крови»[538]. И хотя некоторые рецензенты его опубликованного в 2008 г. масштабного исследования войны 1948 г. хвалили Морриса за то, что он отделяет личное мнение от научной работы, другие осудили привнесение им собственных, вызванных интифадой страхов в историческую трактовку событий 1948 г.[539] Позже, объявляя о смене области исследований, Моррис признался:

Десятилетия изучения конфликта… оставили у меня чувство глубокого отчаяния. Я сделал все, что мог. Я достаточно написал о конфликте, который не имеет решения, главным образом из-за того, что палестинцы настойчиво отвергают вариант создания двух государств для двух народов[540].

Бенни Моррис — один из множества изучающих арабо-израильский конфликт историков, которые щедро делятся с публикой не только результатами исследований, но и собственными взглядами. Они считают, что высказываться по спорным вопросам — это их профессиональная обязанность, и активно доносят свои суждения до читателей, студентов и прессы, критикуя позиции и поведение сторон конфликта. Встречаются и те, кто заходит еще дальше, воспринимая себя как публичных интеллектуалов, для которых палестино-израильский конфликт является лишь одним из предметов изучения и интереса в широком контексте защиты прав человека, поисков социальной справедливости или борьбы с угнетением и колониализмом. Они отказываются разделять свою узкую профессиональную сферу и свои широкие обязанности и обязательства как граждан мира, как людей, наконец. Такой большой угол обзора помогает им занимать четкую позицию в отношении правильных и неправильных, по их мнению, действий участников израильско-палестинского конфликта. Эти ученые-активисты не стесняются — а некоторые даже считают себя обязанными — судить о действиях, бездействии или мотивах противоборствующих сторон, а также распределять ответственность и вину за взаимную вражду, продолжающуюся несправедливость или недостижимость урегулирования.

Такие ученые-активисты иногда работают и вне академического сообщества, консультируя политиков, неправительственные организации и правозащитные группы. Тем самым они зачастую берут на себя роль защитника интересов одной из сторон — той, которую считают пострадавшей и чье дело открыто поддерживают. При этом, однако, они рискуют услышать обвинения в том, что их научная деятельность подчинена идеологии, что они ставят желание одержать верх в споре или политические симпатии выше интересов науки. И сколь бы похвальной и популярной ни была их политическая деятельность, преданность определенной идеологии или мировоззрению может заставлять таких ученых незаметно для самих себя отбирать факты и представлять их в искаженном виде — во исполнение обязательств, которые налагает на них политический активизм[541].

Пример такого подхода дает нам Илан Паппе. Ученик прославленных интеллектуалов Эдварда Саида и Ноама Хомского, израильтянин Паппе сначала работал в Хайфском университете, а позже перебрался в Эксетерский университет в Англии. В ранних работах Паппе придерживался стандартного стиля академических публикаций: его работе 1988 г. «Великобритания и арабо-израильский конфликт» (Britain and the Arab-Israeli Conflict)[542] свойственны все перечисленные выше особенности беспристрастного, сдержанного научного исследования. С тех пор, однако, он стал гораздо откровеннее демонстрировать в своих трудах и лекциях личные взгляды и политические симпатии. Он, что нетипично для израильского интеллектуала, не ограничился критикой сионистского нарратива и открыто принял конкурирующий палестинский нарратив, который и развивает в своих работах. В книге «История современной Палестины: одна земля, два народа» (A History of Modern Palestine: One Land, Two Peoples, опубликована в 2004 г., исправленное издание вышло в 2006-м) Паппе описывает свое кредо так:

Моя предвзятость очевидна, несмотря на желание коллег, чтобы я придерживался фактов и «истины» при реконструкции реалий прошлого. Я же считаю любые такие построения тщетными и самонадеянными. Эта книга написана человеком, который признается в сострадании колонизированным, но не колонизаторам, сочувствует оккупированным, а не оккупантам, встает на сторону трудящихся, а не их боссов. Он сочувствует женщинам в беде и не испытывает особого восхищения мужчинами при власти. Он не может оставаться равнодушным к страданиям детей и не станет воздерживаться от осуждения представителей старшего поколения. Короче говоря, мой подход субъективен, и часто, хоть и не всегда, я встаю на сторону побежденных, а не победителей[543].

Не менее откровенное признание в субъективности сделал и антрополог Тед Сведенборг, который выразил солидарность с палестинцами и их сопротивлением и признал, что его исследование восстания 1936–1939 гг. потребовало от него «определенных усилий, чтобы позабыть об академической подготовке в области антропологии и истории, которая предписывает искать объективную истину»[544].

Здесь уместно привести еще два примера таких вовлеченных ученых, ученых — политических активистов. Ведущий гарвардский эксперт по сектору Газа Сара Рой тонко и прочувствованно раскрывает свои личные взгляды и убеждения, отстаивая подход, который она называет «гуманистической наукой» о палестино-израильском конфликте. Рой, дочь еврея, пережившего Холокост, считает своим нравственным долгом разоблачать причины и инициаторов репрессий и возвышает голос в защиту палестинских жертв угнетения и экспроприации[545]. Израильский ученый Галия Голан схожим образом рассуждает о своей профессиональной ответственности и привилегированном положении, которые требуют от нее «не просто наблюдать, но наблюдать критически, критиковать, протестовать, использовать свое влияние». Голан — политолог, специалист по Советскому Союзу и бывший лидер движения «Шалом ахшав» («Мир сейчас»); она считает себя обязанной «бороться с теми и даже вредить тем, кто виновен в угнетении, ненависти и страхе»[546]. Для ученых, подобных этим двум женщинам, активная вовлеченность в борьбу за социальную справедливость определяет направленность их научного поиска в эту очень неспокойную область.

Наконец, поговорим о читателях и студентах, «потребителях» текстов и лекций, созданных преподавателями и экспертами, которые, как было показано в этой главе, по-разному определяют свой долг перед наукой. Студенты-как-потребители знакомятся с фактами и объяснениями, которые предлагают им их профессора — чьи личные взгляды на конфликт и идеологические предубеждения, как скрытые, так и явные, неизбежно отражаются в их книгах, статьях и лекциях. Студенты, заинтересованные в хороших оценках и академических успехах, уязвимы и могут сознательно или неосознанно стремиться угодить, произвести впечатление или как минимум не конфликтовать с профессорами — и потому подстраиваются под тайные предрассудки или хорошо известные взгляды последних вместо того, чтобы мыслить критически и участвовать в открытом обмене мнениями. Такое положение дел должно бы напоминать и потребителям (студентам), и поставщикам знаний (профессорам) о необходимости вести себя тактично и ответственно.

Я думаю, нам стоит с опаской относиться к научным работам, написанным людьми, которые четко идентифицируют себя с одной из враждующих сторон в оспариваемой истории Палестины/Израиля. Я уже говорил, что сам предпочитаю те тексты и лекции, авторы которых выражают свои личные взгляды сдержанно и осторожно. Я придерживаюсь традиционного, «позитивистского» подхода к историческим фактам, объективности и предвзятости; я сомневаюсь в достоинствах науки, основанной на релятивизме и на полном отказе от академической беспристрастности. Но я признаю, что в нашей области, к добру или к худу, преобладают ученые, тяготеющие к активизму и стремящиеся четко обозначить свое отношение. В защиту моих — соглашусь, малопопулярных — предпочтений позвольте мне процитировать слова Нортропа Фрая:

Ученый… сталкивается с теми же моральными дилеммами и смятением, что и другие люди. Возможно, тот особый тип информированности, который дает ему его занятие, только обостряет их. Но как ученый он есть то, что он предлагает обществу, а именно его исследования. Если он понимает как ценность этого дара, так и ценность того, ради чего он дается, то ему — в той мере, в какой он является ученым, — не нужны другие моральные ориентиры[547].

Из вышесказанного очевидно, что не существует правильного или неправильного способа преподавать историю этого конфликта или писать о нем. О нем пишут самые разные люди, которые придерживаются самых разных взглядов, и именно читатели/потребители должны оценивать публикации, лекции и выступления в соответствии с теми критериями, которые они для себя определили. Ниже приводится скромный перечень профессиональных целей, соответствия которым читатели могут с полным правом ожидать от трудов, посвященных истории этого конфликта:

• обеспечивать базовую фактическую точность и передавать историческую канву на основе достоверных (и, при наличии, многочисленных) источников;

• устанавливать, где это оправдано, причинно-следственную связь между одним действием и другим, а также предлагать альтернативные гипотезы, объясняющие связь между событиями;

• помещать информацию в контекст, помогая читателю лучше понять мотивы, позиции, решения и поведение действующих лиц;

• выявлять закономерности, которые углубляют наше понимание сил, способствовавших возникновению конфликта и его продолжению;

• беспристрастно анализировать представления и иллюзии всех действующих лиц, не выступая в защиту какого-либо конкретного нарратива;

• опровергать заблуждения и неверные интерпретации, независимо от их происхождения, предоставляя убедительные доказательства обратного.

Когда в архивах открылся доступ к материалам 1948 г. и новое поколение ученых с жадностью принялось изучать историю по этим первоисточникам, диссертации и монографии, в которых прошлое подвергалось пересмотру, хлынули рекой. В конце 1980-х гг. в Израиле зародилось особое научное направление, идейное и активистское, яркими представителями которого стали Бенни Моррис, Ави Шлаим и Илан Паппе — ученые с «миссией»[548], деятельность которых, несмотря на различия в их методологии и идеологических пристрастиях, критики воспринимали как «крестовый поход»[549] под знаменем «новых историков».

Одной из задач, которые ставила перед собой эта когорта ученых, было опровергнуть ряд мифов, связанных с распространенным сионистским нарративом омилхэмэт ха-ацмаут(Войне за независимость 1948 г.), оглянувшись на нее спустя четыре десятилетия. Эти авторы с большим сочувствием писали о палестинских жертвах сионистского успеха и критиковали собственных лидеров — опьяненных победами и ожесточившихся, едва они получили власть. Некоторые люди внутри Израиля, а также многие палестинцы и критики Израиля в других странах приветствовали появление этих новых историков — и у них были на то свои причины. Израильтяне с нетерпением ожидали, что эти новые исследования помогут скорректировать и пересмотреть общепринятые версии истории, которым была свойственна передозировка самовосхваления, нехватка самокритики и чрезмерно близорукая перспектива. Многие были согласны с тем, что само начало таких дискуссий может пойти на пользу изучению и описанию истории конфликта.

Но немало людей в Израиле и еврейском мире были потрясены тем, в каком нелицеприятном свете новые историки изображали их прежних героев и героинь[550]. Не все были рады услышать, что сионистский эпос и история создания Израиля запятнаны «первородным грехом» того, как новоиспеченные израильтяне обошлись с палестинцами. Свежие исследования событий 1948 г., казалось, показывали, что создание государства вовсе не было чудесной победой затравленных жертв, заставляя израильтян сомневаться в своем представлении о себе как о «горстке против полчищ», как о Давиде, вышедшем против Голиафа.

В конце 1980-х и в 1990-е гг. недовольство израильской публики новыми историками (которых часто ошибочно объединяют с открыто «постсионистскими» и антисионистскими израильскими и еврейскими учеными) было весьма ощутимым, и оно породило серьезное сопротивление им[551]. Одни критиковали новых историков за то, что те не учли дисбаланса в доступности документальных источников, который естественным образом привел к непропорционально острой критике в адрес сионистских и израильских руководителей, тогда как о том, что думали и делали в то время арабские и палестинские лидеры, не говорилось ничего или почти ничего. Другие высказывались резче, обвиняя новых историков в том, что те без разбора режут священных коров в эгоистичной погоне за славой и карьерным ростом. Третьи обвиняли этих ученых в том, что ими движет дух противоречия, или, хуже того, в «суицидальной» ненависти к себе и своему народу[552].

У феномена новых историков, помимо того что он возбудил оживленные и порой некрасивые публичные исторические дебаты среди израильтян и евреев, имелись и другие последствия. Оставшаяся часть этой главы будет посвящена двум из них, а именно:

(1) росту популярности подхода, который при изучении причин кажущейся недостижимости арабо-израильского мира ставит в центр внимания упущенные возможности,

(2) влиянию этого специфически израильского явления на тенденции в палестинской историографии.

Отыскивать и использовать окна возможностей, продвигая интересы своего народа, — прямая обязанность лидеров и государственных деятелей. Похожая задача стоит и перед исследователями и аналитиками, которые, пусть и не вставая с кресел и рассуждая ретроспективно, должны анализировать историю конфликтов и указывать на упущенные возможности для мирного урегулирования.

У таких упражнений по анализу прошлого может быть две цели: возложить вину на потерпевших неудачу лидеров или же узнать больше о природе конфликта и о шансах на его окончательное разрешение. Пристрастные и полемически настроенные авторы преследуют первую цель, в то время как ученые и политические консультанты тяготеют, скорее, ко второй. На следующих страницах мы рассмотрим оба варианта использования метода упущенных возможностей.

Многие из израильских новых историков изображали арабо-израильский конфликт так, будто он в первую очередь является чередой упущенных возможностей достижения мира. Люди, рассуждающие подобным образом, ставят перед собой цель понять, почему не удалось достичь мира, а также разоблачить и осудить ту сторону или стороны, на которые возлагается ответственность за эти предполагаемые упущенные возможности. Однако сужать дискуссию до этого единственного аспекта и предполагать некую степень ретроспективной уверенности в том, что только «могло бы случиться», — значит упрощать гораздо более масштабные и сложные явления, которые следует рассматривать в совокупности и как составляющие самого конфликта, и как причины, по которым он до сих пор не урегулирован.

Подход, который помещает в центр внимания упущенные возможности, представляет собой разновидность анализа альтернативных сценариев (контрфактического анализа) — а это область интересов философов и специалистов по международным отношениям. Контрфактический анализ в значительной степени опирается на умозрительные предположения[553]:если бы только А сделал (или не сделал) Б, то В точно/возможно сделал бы (или не сделал бы) Д. Пример такого рода исторического подхода — анализ следующего предположения: «Если быГитлер и нацистская партия не пришли в 1933 г. к власти в Германии,тосионистское движение, может быть, не переполнило бы подмандатную Палестину еврейскими иммигрантами;и тогдапалестинцы,возможно,смогли бы создать арабское государство с еврейским меньшинством». Во многих смыслах это и впрямь увлекательное и популярное занятие[554], но в качестве методологии исторического исследования оно в высшей степени проблематично. У нас нет никакой возможности узнать, как та или иная сторона могла бы отреагировать на гипотетические возможности. Предположения в духе «если бы… тогда» и «что, если…» имеют дело с воображаемыми событиями и их еще более воображаемыми последствиями, которые мы не можем ни установить, ни подтвердить, даже если невероятно хорошо научились делать выводы задним числом.

Чтобы по-настоящему разобраться в судьбе переговорных попыток, мы должны выйти за рамки модели «что, если…» и изучить весь комплекс взаимосвязанных причин, объясняющих, почему одни переговоры терпят неудачу, а другие приводят к успеху[555]. «Добрая воля» и «искреннее стремление» к «миру» (пять растяжимых, субъективных и неточных слов, охватывающих широкий спектр условий) — не единственные определяющие факторы. Тот, кто обращает внимание только на них, часто поспешно осуждает одну из сторон за вероломство, из-за которого была упущена очередная возможность положить конец конфликту. Такой подход обычно является частью схемы, которая, по мнению автора, доказывает, что арабские, палестинские, сионистские или израильские руководители не были по-настоящему заинтересованы в мире, и это позволяет ему обвинить ту или иную сторону в затягивании конфликта[556]. Подобные мысленные эксперименты не всегда полезны и разумны, хотя и могут сослужить службу людям, защищающим интересы той или иной стороны.

Наиболее известные примеры подхода упущенных возможностей представлены, как я уже отмечал, в трудах новых историков, которые в большинстве своем считают израильских лидеров виновными в том, что после войны 1948 г. было упущено множество шансов прекратить конфликт. Это видно, например, в раннем исследовании Ави Шлаима, посвященном сирийскому лидеру Хусни аз-Заиму, а также в более поздних его работах «Сговор через Иордан» (Collusion across the Jordan) и «Железная стена» (The Iron Wall)[557]. В частности, Шлаим и другие новые историки критикуют израильское руководство за то, что оно не приложило достаточно усилий к преобразованию ограниченных соглашений о перемирии, подписанных в 1949 г., в более обширные и прочные мирные договоры и не пошло навстречу предложениям арабской стороны. Они приводят архивные свидетельства, указывающие на то, что и Давид Бен-Гурион, и даже такие «голуби», как Моше Черток/Шарет и Абба Эвен, принимали сознательные решения, направленные на удержание захваченных в ходе войны территорий, и не желали идти на сделку, которая предполагала бы переговоры о цене, которую (побежденные) арабские государства запросили бы за подписание мирного договора, — то есть об отводе войск от линий перемирия к границам, предусмотренным одобренным ООН в ноябре 1947 г. планом раздела, и репатриации палестинских беженцев[558].

В ответ на это традиционная сионистско-израильская историография обычно вспоминает о сорвавшемся в 1919 г. соглашении Хаима Вейцмана с эмиром Фейсалом как о наиболее ярком примере серьезности усилий сионистов по получению согласия арабов на осуществление в Палестине сионистской программы[559]. В период мандата сионистские официальные лица были открыты для инициатив другой стороны и часто следовали этим инициативам, чтобы избежать критики за то, что упустили шанс добиться прорыва в переговорах[560]. Проблема, по их мнению, заключалась не в них, а в нежелании арабов смириться с проектом еврейского национального дома и продолжением еврейской иммиграции.

Некоторые ученые пытались продуманнее использовать подход упущенных возможностей и появившиеся в их распоряжении архивные материалы. В 1991 г. Итамар Рабинович из Тель-Авивского университета опубликовал книгу «Невыбранная дорога: ранние арабо-израильские переговоры» (The Road Not Taken: Early Arab-Israeli Negotiations)[561]. Толчком к ее написанию послужила статья нового историка Ави Шлаима, посвященная переговорам с участием Хусни аз-Заима, в которой Шлаим обвинил Израиль в том, что тот «растранжирил» «исторический шанс» заключить мир с сирийским лидером (которого вскоре свергли и убили)[562]. Отказываясь от намерения защищать кого-либо из действующих лиц, определять меру их вины или фокусироваться на, как он говорит, «вечно интригующем вопросе „упущенных возможностей“», Рабинович писал свою книгу в явном стремлении скомпенсировать распространенность подхода упущенных возможностей, которым порой злоупотребляли новые историки.

Не оспаривая напрямую вновь открывшиеся свидетельства недальновидности израильского руководства конца 1940-х — начала 1950-х гг., Рабинович более равномерно распределяет между конфликтующими сторонами ответственность за неудачу в достижении мира. Опираясь на свои глубокие познания в области арабской региональной политики и на более широкий спектр первичных и вторичных источников, он внимательно изучает вопрос о том, действительно ли кто-то из представителей арабской стороны был готов заключить мир с Израилем,если быизраильтяне проявили больше желания идти на уступки. Подвергая тщательному анализу три исторических примера, относящиеся к периоду после 1948 г., Рабинович доказывает, что ни один из потенциальных партнеров Израиля по мирному процессу в Сирии, Египте или Иордании не был в состоянии выполнить соглашение, если бы таковое было достигнуто, «доведя дело до конца» вопреки внутренней оппозиции — даже если бы израильтяне были более сговорчивыми или уступчивыми. Отказываясь от упрощенного и обвинительного отношения к упущенным возможностям, Рабинович предлагает модель тщательного анализа, результаты которого можно проверять, уточнять или опровергать в ходе дальнейших исследований или по мере появления дополнительных источников. Схожие шквалы научных споров поднимались и по поводу того, упустили ли израильские лидеры возможность мирного урегулирования с палестинцами в 1967–1968 гг. или с Египтом в начале 1970-х гг.[563]

Конечно, контрфактическому анализу подвергают действия не только сионистского и израильского руководства — есть немало авторов, которые манипулируют подходом упущенных возможностей, обвиняя в недостижимости мира арабов и палестинцев. Покойный израильский дипломат Абба Эвен однажды сострил, что арабы «никогда не упустят возможность упустить возможность», и израильтяне часто повторяли это клише, критикуя другую сторону по мере того, как окно возможностей то открывалось, то снова захлопывалось. Как правило, израильтяне используют эту остроумную фразу в контексте «перекладывания вины», продвигая тем самым выгодную для себя точку зрения, согласно которой в то время, как Израиль всегда готов пойти на жертвы ради мира, арабы и палестинцы почему-то никак не могут воспользоваться шансом — из-за закоренелой враждебности, нехватки политической ловкости, неспособности понять свои собственные интересы, проклятия некомпетентного руководства или под действием какого-то безудержного антиизраильского порыва, который оказывается равно, если не более вредным для них самих, чем для их противников[564].

Другие авторы в качестве причины упущенных возможностей называют палестинский «экстремизм» и «отрицание реальности». Они часто указывают на отказ палестинцев согласиться с докладами комиссии Пиля (1937) и Специального комитета ООН по Палестине (1947), а также с предлагавшимися тогда картами. Приведу одно особенно полемичное применение подхода упущенных возможностей:

Бессмысленные страдания, которые палестинское руководство и элиты навлекали на свой собственный народ и на всех, с кем сталкивались (евреев, иорданцев, ливанцев и жертв терроризма по всему миру), являются прямым результатом их одержимости справедливостью. Если бы они пожелали пойти на неизбежный исторический компромисс, они могли бы создать палестинское государство еще в 1947 г., причем на гораздо большей территории, чем сегодняшние Западный берег и сектор Газа[565].

В дополнение к обвинительному тону (это настоящий виктимблейминг — перекладывание вины на жертву) эта позиция упускает из виду важные детали, которые помогают объяснить, почему палестинцы не могли — или, исходя из их же интересов, возможно, даже не должны были — принимать эти предложения.

Несомненно, эти классические упущенные возможности необходимо рассмотреть подробнее, во всех их нюансах. Относительно того, что могло бы произойти, если бы палестинское руководство согласилось с докладом Пиля, можно высказать следующие сомнения и соображения.

1. Неясно, остались бы в этом случае в силе предложения Пиля о границах, отводившие еврейскому мини-государству (государству-анклаву) примерно 20 % территории западной Палестины (Галилея и побережье Средиземного моря к северу от Тель-Авива), учитывая, что сионистское руководство энергично с ними не соглашалось, пусть даже и объявив о своем принципиальном согласии с докладом Пиля.

2. Неясно, насколько жизнеспособным было бы арабское государство в том виде, в каком оно предлагалось Пилем: арабские районы разделенной Палестины под управлением верного союзника Британии, эмира Абдаллы.

3. Неясно, возможно ли было осуществить необходимый обмен населением. Дисбаланс в демографическом распределении евреев и арабов в двух предложенных Пилем государствах потребовал бы корректировки границ и — что было еще сложнее и, возможно, даже вообще неосуществимо — перемещения населения. Около 225 000 арабов оказались бы в границах еврейского государства (с еврейским населением в 396 000 человек), а 1250 евреев — на территории арабского государства[566].

В противовес распространенному использованию подхода упущенных возможностей для перекладывания ответственности в наши дни с его помощью проводится и более серьезный и беспристрастный исторический анализ, который, в частности, пытается ответить на вопрос о том, как обернулось бы дело, если бы палестинцы в решающие моменты своей истории повели себя иначе. Лишились бы они своей родины, уступив ее сионистам, или пришли бы к приемлемому соглашению с ними? Например, в главе 4 рассказывается, как в 1922–1923 гг. палестинцы отвергли британские предложения об ограниченном самоуправлении. В своем неопубликованном исследовании, посвященном упущенным палестинцами возможностям[567], Филип Маттар внимательно изучает и сам этот эпизод, и тот контекст, в котором палестинские лидеры решили отказаться от трех британских предложений подряд (выборный законодательный совет, назначаемый консультативный совет и Арабское агентство по образцу Еврейского агентства). Маттар задается вопросом, не лишили ли палестинские лидеры свой народ инструмента, который мог бы замедлить продвижение сионизма и повысить их собственные шансы на создание государства, когда решили бойкотировать эти британские инициативы, предполагавшие создание институтов ограниченного самоуправления.

Тщательно изучив широкий спектр первоисточников, Маттар приходит к выводу, что отказ в 1922 г. от предложения о создании законодательного совета был серьезной тактической ошибкой. Этим решением, утверждает он, палестинцы лишили себя площадки для регулярного общения с британскими чиновниками, в то время как Еврейское агентство продолжало консультировать власти Палестины в Иерусалиме, а к мнению Сионистской организации прислушивались и в британском правительстве в Лондоне, и в Лиге Наций в Женеве[568]. Отвергнув предложения 1922–1923 гг., палестинцы лишились еще и механизма, который позволял бы им на регулярной основе добиваться от Великобритании выполнения второй части ее двойного обязательства (см. главу 4), закрепленного в декларации Бальфура и мандате. Регулярные заседания совета, пусть они, скорее всего, и стали бы ареной препирательств и политического позерства, проходили бы под председательством либерального верховного комиссара сэра Герберта Сэмюэла. Сам совет позволил бы палестинцам и сионистам работать сообща, ко взаимной выгоде решая текущие экономические, социальные и культурные вопросы, а также выстраивая личные отношения, которые могли бы побудить некоторых людей по крайней мере смягчить свои политические позиции и начать поиск точек соприкосновения. Даже если допустить, что по «острым вопросам» вроде квот на иммиграцию стороны договориться не смогли бы, законодательный совет, обладающий полномочиями вводить правовые нормы и одобрять бюджеты, предоставил бы палестинцам, утверждает Маттар, кое-какие инструменты для защиты и модернизации их общины, что позволило бы ей успешнее конкурировать с европеизированным еврейским ишувом.

Маттар не утверждает, что самого по себе участия палестинцев в работе совета было бы достаточно, чтобы остановить поток еврейской иммиграции и скупку земель, учитывая общее неравенство сил сионистов и палестинцев. Но, по мнению ученого, «палестинцы оказались бы в гораздо более выгодном положении, чем то, в котором они оказались», если согласились бы участвовать в работе законодательного совета:

Не имея четкой стратегии ни противостояния, ни сотрудничества [по отношению к британским властям], они позволили ишуву расти, создавая военные и правительственные институты. Их лидеры часто встречались с британскими чиновниками, но только для того, чтобы протестовать, требовать, угрожать или умолять, что почти никогда не приводило к политическим переменам.

Сомнения палестинцев по поводу участия, которое по умолчанию подразумевало бы согласие с проектом еврейского национального дома и с условиями мандата, понятны, и все же «они могли бы получить больше, работая во власти, чем оставаясь вне ее». Они помогали бы писать законы. Они могли бы официально участвовать в распределении расходов и определении квот на еврейскую иммиграцию. Они использовали бы свое положение, чтобы критиковать британскую политику и искать поддержки в Великобритании и по всему миру. Самое главное, они поставили бы себя в положение, которое позволяло бы им требовать большего.

В отличие от полемического использования доводов, продемонстрированного выше, и от апологетики, утверждающей, что судьба Палестины была бы иной, если бы только палестинцы послушались Рагиба Нашашиби и приняли эти и другие британские предложения[569], метод Маттара состоит в том, чтобы изучать подобные эпизоды, опираясь на широкий спектр достоверных свидетельств. Его выводы не менее решительны, чем те, что приводились выше, но тон их совершенно иной:

Желая полной справедливости вместо справедливости достижимой, [палестинцы] не добились ничего и в итоге потеряли свои дома, земли и родину. Игнорируя практическую политику и позволив только идеологии и эмоциям руководить их планами и действиями, они гарантировали свою неудачу.

Еще один достойный внимания пример продуманного применения подхода упущенных возможностей к изучению принятых палестинцами решений предлагает книга Рашида Халиди «Железная клетка» (The Iron Cage), в которой поднимается ряд важных вопросов о том, что палестинцы могли бы сделать по-другому.

• Могли ли они еще до 1939 г. пойти на компромисс и согласиться с существованием еврейского национального дома в рамках арабского государства в Палестине?

• Если бы они поступили именно таким образом, оказало бы это какое-либо влияние на мощный импульс сионистского движения к созданию независимого еврейского государства в Палестине или нет?

• Добились бы палестинцы большего, если бы гораздо раньше начали сопротивляться британцам вооруженными методами?

• Пошло бы им на пользу, если бы они смогли остановить восстание 1936–1939 гг. и извлечь из этого политическую выгоду?

Рассматривая варианты и возможные исходы всех этих «что, если…» в обстоятельствах 1930-х и 1940-х гг., Халиди приходит к выводу, что «трудно или невозможно» представить себе такое развитие ситуации, которое привело бы к созданию палестинского государства или же к компромиссу между сионистскими и палестинскими национальными устремлениями[570]. Аналогичный тщательный контрфактический анализ можно применить для изучения вопроса о том, следует ли винить палестинцев, или им следует винить самих себя за упущенную возможность остановить или сдержать расширение еврейского национального дома, которой они лишились в мае 1939 г., когда не согласились с Белой книгой Макдональда и не воспользовались ее благоприятными для них положениями (см. главу 5).

Независимо от того, согласны мы или не согласны с тем или иным набором выводов, подход, сосредоточивающий внимание на упущенных возможностях, может стать полезным инструментом для анализа позиций, занятых сторонами. Однако, как уже отмечалось, такой анализ подразумевает отказ от примитивной определенности и перекладывания вины.

Почему критическая, ревизионистская история конфликта возникла и расцвела среди израильских, а не среди палестинских историков? И почему до сих пор не появилось палестинского аналога израильского феномена «новых историков»?

Отчасти объяснение носит технический характер, но быстро оказывается, что оно связано с текущей динамикой самого конфликта. По ряду причин первичные источники в виде дипломатической переписки и аналитических записок более многочисленны и доступны на израильской стороне. Западная традиция открытых государственных архивов, как правило, не приживается в арабском мире. Палестинская община, лишенная государства и рассеянная по планете, не имеет институций и ресурсов, необходимых для накопления официальной документации по истории Палестины, сравнимых с ресурсами Центрального сионистского архива или Государственного архива Израиля. Многие годы палестинцы полагались на расположенные в Бейруте Исследовательский центр Организации освобождения Палестины и Институт палестинских исследований, которые собирали и хранили соответствующие фрагменты национального наследия; но основная тяжесть задачи по сохранению документов ложилась на семьи и отдельных людей. Сегодня недостаток письменных свидетельств частично компенсируется усилиями нового поколения собирателей устной истории[571].

Дисбаланс сил двух сторон также влияет на написание истории этого конфликта. Илан Паппе утверждал, что Израиль не только колонизировал палестинские земли, но и на много лет «колонизировал» палестинскую историю:

В целом израильские историки доносили мысль, что израильтяне были жертвами конфликта и в борьбе за Палестину являлись стороной рациональной, в то время как палестинцы были иррациональными, если не фанатичными, неуступчивыми и аморальными… Сильная сторона… имеет возможность писать историю более эффективным способом. В нашем конкретном случае [Израиль] создал государство и использовал государственный аппарат для успешной пропаганды своего нарратива как перед внутренней, так и перед зарубежной аудиторией. Слабая сторона [т. е. палестинцы]… была занята национально-освободительной борьбой и не могла помогать своим историкам в противодействии пропаганде другой стороны[572].

Этот дисбаланс привел, в частности, к тому, что первые исторические труды, написанные палестинцами, были скорее «формой сопротивления посредством формулирования национального палестинского нарратива» и больше напоминали, по словам одного палестинского историка, «эмоциональные тирады и прямую националистическую пропаганду, чем поиски истины»[573].

Отвергая или игнорируя доводы о дисбалансе сил, некоторые вовлеченные в диалог с палестинцами израильтяне заявляли, что теперь, когда новые историки подвергли их болезненному процессу разрушения мифов, палестинской стороне настало время сделать то же самое. Почему, спрашивают они, мы не видим столь же энергичной кампании по переписыванию палестинской истории, почему ее мифы и нарративы не подвергаются столь же тщательной проверке?

На этот вызов с израильской стороны палестинцы предлагают сразу несколько ответов. Пока конфликт продолжается в его нынешнем виде, отмечают они, израильские историки имеют возможность относительно легко и безнаказанно критиковать свою историю, «историю победителей», рискуя нанести лишь незначительный ущерб национальному самосознанию и (возможно, но не обязательно) своему карьерному росту. К палестинским ученым по этой логике нельзя подходить с той же меркой. Будучи представителями слабой, проигравшей стороны и живя в основном в условиях оккупации или в качестве гостей в недемократических государствах, палестинские историки не могут позволить себе роскошь открыто нападать на лидеров или режимы, а также резать национальных священных коров, нынешних и прошлых. Наконец, им, как и многим израильтянам, претит заниматься самокритикой, которая может стать оружием или утешением для врага, а то и повредить национальной борьбе палестинцев.

Есть и еще одна причина, по которой палестинцы не рвутся в крестовый поход по примеру израильских новых историков. Как отмечает Рашид Халиди, результаты работы израильских новых историков в значительной степени подтверждают фактическую точность «многих элементов стандартного палестинского нарратива»[574] — таким образом, палестинским ученым остается не так много того, что можно развенчать. Некоторые палестинцы заходят еще дальше и рассматривают появление израильских новых историков просто как запоздалое признание несостоятельности «прежней, искаженной официальной истории» сионизма и Израиля, как доказательство верности и обоснованности палестинского нарратива, согласно которому палестинцы есть жертвы сионистского колониализма. Палестинский поэт Закария Мухаммед писал:

Потребность в израильских новых историках вытекает из существования истории, которая не выдерживает серьезной критики. В конце концов… какой серьезный историк назовет сионистское движение национально-освободительным?.. Палестинец рассматривает израильского нового историка скорее как покаявшегося историка, чем как нового. Его история — это не более чем «покаяние» перед «жрецом истории». Это признание в грехах, и не более того. Палестинский историк, с другой стороны, не может покаяться, поскольку ему не в чем исповедаться перед «жрецом истории»[575].

Однако Халиди не только признает, что палестинский националистический нарратив «содержит свою долю мифов», но и перечисляет несколько мифов о «сионисте-как-другом», которые в первую очередь заслуживают развенчания. Важно, что этот работающий в Колумбийском университете ученый критикует палестинцев за «редукционистский взгляд на сионизм как на не более чем колониальное предприятие»:

Это предприятие было и остается колониальным по отношению к коренному арабскому населению Палестины; однако палестинцы не понимают или отказываются признать, что сионизмтакже[курсив автора] служил национальным движением зарождающегося израильского государственного образования, создаваемого за их счет. Ничто не мешает этим двум положениям быть верными одновременно[576].

Такие резкие расхождения во взглядах между израильскими и палестинскими историками красноречиво свидетельствуют, насколько далеки друг от друга авторы оспариваемых версий истории Израиля и Палестины. Похожие дилеммы и споры возникали начиная с 1993 г. в связи с написанием и пересмотром израильских и палестинских школьных учебников[577]. Несмотря на некоторые интересные и оригинальные эксперименты в классах — в частности, проект параллельного преподавания израильского и палестинского нарративов, разработанный Институтом исследования мира на Ближнем Востоке, — их первые результаты оказались неутешительными, прежде всего потому, что последствия конфликта по-прежнему ощущаются в обыденной жизни[578].

Даже когда ученые встречаются, чтобы откровенно пообщаться на нейтральной территории, их взаимодействие не всегда внушает надежду. В 2003 г. на закрытом международном симпозиуме, организованном Всемирным фондом мира и Белферовским центром науки и международных отношений при Школе государственного управления имени Кеннеди в Гарвардском университете, куда были приглашены эксперты по нарративам двух сторон, дискуссии проходили в крайне напряженной атмосфере[579]. В то время как участники с израильской стороны, представлявшие широкий политический спектр от правоцентристов до крайних левых, в присутствии своих палестинских коллег в разной мере критиковали израильский национальный нарратив, палестинские ученые отказывались сходным образом упражняться в самокритике. Живущий в Израиле палестинский социальный психолог Надим Рухана воспользовался своим выступлением, чтобы обрушиться на Израиль за насилие, отчуждение и угнетение («сионистскую культуру силы»). Еврейское государство, по его словам, по-прежнему подвергает палестинцев всему этому и поэтому их нельзя винить за то, что они ему сопротивляются[580]. В ответ израильский историк и борец за мир Мордехай Бар-Он признал реальность палестинских проблем, но обиделся на обвинительный уклон выступления своего коллеги, которое, по его мнению, отказывает ему, стремящемуся к миру израильтянину, в существовании. Он раскритиковал Рухану за то, что тот продемонстрировал все достойные осуждения черты «исключающего» нарратива, и предложил палестинцам и израильтянам заняться его «самокритичным пересмотром», преследуя при этом три цели:

(1) Обнаружить в превалирующем нарративе идеологию исключающего национализма и самооправдания, а потом избавиться от нее.

(2) Отказаться от упрощенных обобщений и навешивания ярлыков, раскрывая всю сложность обсуждаемых событий, мотивов и причинно-следственных связей.

(3) Попытаться понять мотивы и логику поведения «врага» и формулировать нарратив с максимальной чуткостью к противоположной стороне, с состраданием к людям и с глубоким пониманием трагической природы конфликта.

Сомнительно, что предложенные Бар-Оном ориентиры произвели какое-либо впечатление на палестинских участников этого закрытого семинара[581].

Покойный Эдвард Саид приветствовал появление израильских новых историков, какой бы ограниченной ни была их готовность частично отказаться от сионистского нарратива в пользу палестинского, как возможность для обеих сторон вступить в диалог, внимательно пересматривая собственную историю с новой критической точки зрения[582]. Однако из опыта симпозиума в Гарварде и других похожих мероприятий становится ясно, что организовать совместный палестино-израильский проект по пересмотру истории, опровержению мифов и критике национальных нарративов — задача крайне сложная.

Глава 13. Как подходить к препятствиям

Израильско-палестинский конфликт в своей нынешней ипостаси продолжает сопротивляться усилиям по его разрешению. Затяжной и непримиримый характер этой проблемы позволяет предположить, что она никогда не будет окончательно решена путем компромисса, снятия разногласий и устранения несправедливостей[583]. Вероятно, как я и предположил в главе 1, этим конфликтом можно толькоуправлять, удерживая тлеющее недовольство на низком, «приемлемом» уровне. Но даже те, кто стремится к такой скромной цели, знают, как легко не устраненные противоречия на местах могут внезапно перерасти в крупный региональный или международный кризис. Как нам лучше подходить к застарелым препятствиям на пути к согласию и миру между сторонами? И как мы можем преодолеть препоны, мешающие нам самим — исследователям, наблюдателям или активистам — как можно точнее понять оспариваемые версии истории израильтян и палестинцев?

В разные моменты перечисление проблем, разделяющих израильтян и палестинцев, может выглядеть по-разному. Один такой полезный список можно составить, вспомнив нерешенные вопросы «постоянного статуса», выделенные в соглашениях, подписанных в 1993 г. в Осло. Если смотреть из 2018 г. и не обращать внимания на неумолкающие споры о жизнеспособности двухгосударственного решения (которые мы обсудим в этой главе), представляется, что проблемы это следующие:

• как поддерживать и укреплять приверженность всех сторон существованиюи палестинского, и израильского государства;

• как достичь договоренностей по делимитацииграницмежду государством Израиль и будущим независимым палестинским государством, существование которого будет признано на (какой доле?) Западного берега реки Иордан и в секторе Газа, и как согласовать график вывода израильских войск из районов, которые должны быть переданы Палестине;

• какова будет судьбаеврейских поселений, построенных после 1967 г. на Западном берегу: какие там и останутся и в обмен на какие территории, а какие придется эвакуировать;

• какиемеры безопасностибудут согласованы между двумя будущими соседними государствами;

• как быть с возвращением и/или компенсациейпалестинским беженцам, которые были изгнаны или бежали во время войн 1948 и 1967 гг.; сколько их вернется в Палестину, а сколько в Израиль; как быть с требованием Израиля о компенсации евреям, которые вынуждены были покинуть арабские страны в результате войн 1948, 1956 и 1967 гг.;

• какой режим может быть установлен дляИерусалима, на который в качестве национальной столицы претендуют и израильтяне, и палестинцы и который считается священным городом сотнями миллионов мусульман, христиан и иудеев; может ли он стать совместно управляемым или разделенным городом; под чьим суверенитетом он останется.

Если проанализировать минимальные требования сторон, или «красные линии» по вышеперечисленному списку проблем, а также зачастую поразительную способность и израильтян, и палестинцев противостоять давлению, подталкивающему их к коррекции этих минимальных требований, неудивительно, что конфликт представляется неразрешимым.

Шансы достичь согласия между палестинцами и израильтянами кажутся еще ниже, если, не ограничиваясь подобными перечислениями проблем, принять во внимание другие движущие силы конфликта — те, что уходят корнями в оспариваемые версии истории и конкурирующие нарративы сторон. Как мы видели в главе 11, увязывание конкретных вопросов (Иерусалим, границы, беженцы, безопасность) с неосязаемыми и неизмеримыми понятиями вроде «справедливость» и «признание» стало важной причиной провала нескольких последних раундов переговоров. Участники переговоров с палестинской стороны настаивали на мире, основанном на «справедливости», которую они определяют как признание Израилем своей роли в создании проблемы палестинских беженцев и извинение за нее — декларативный акт с серьезными для еврейского государства демографическими последствиями, вытекающими из реализации «права [палестинских беженцев] на возвращение»[584]. Со своей стороны, израильские участники переговоров все чаще говорят о необходимости закрепления в любом соглашении какой-либо формулировки признания палестинцами права Израиля на существование в качестве еврейского государства[585]. Сейчас каждая из сторон с невиданным ранее упрямством настаивает, что рассмотрит вопрос об объявлении конфликта законченным только после того, как другая подтвердит, что согласна с ключевыми компонентами ее нарратива, — а это представляет собой практически готовый рецепт продления и углубления безвыходного положения. Как отмечает Ашер Сассер, «требования обеих сторон об отказе другой от своего нарратива» — это «бессмысленные упражнения, без которых мирные переговоры вполне могли бы обойтись»[586].

Когда стороны подобным образом переключаются с разговора обинтересахна разговоры оправах, мы из сферы обсуждаемого попадаем в сферу, где обсуждение невозможно. Уважаемый палестинский профессор философии и организатор высшего образования Сари Нусейбе мудро заметил:

Наши абсолютные права — историческое право евреев на родину предков и права палестинцев на отнятую у них страну — находятся в фундаментальном конфликте и фактически исключают друг друга… Чем больше исторической справедливости требует каждая из сторон, тем меньше удовлетворяются ее реальные национальные интересы. Справедливость и интересы вступают в конфликт[587].

Эту же мысль развивает Наташа Гилл, которая предупреждает, что «на рынке переговоров» настаивание на «правах» и «признании» становится «инструментом непримиримости», показательным примером «тех самых проблем, которые ставят мирный процесс на колени»[588].

Приведенный выше исторический обзор подтверждает такие наблюдения и позволяет предположить, что единственно возможным «миром» между Израилем и палестинцами будет мир ограниченный (вероятно, точнее было бы называть его «перемирием»), основанный на более узких интересах, по которым стороны могут себе позволить пойти на компромисс. Для обеих сторон этот мир будет мало похож на окончательное прекращение конфликта, к которому стремятся так многие.

Как было показано в главе 11, опыт участников переговоров в Табе, проходивших в начале 2001 г., работа авторов Женевской инициативы 2003 г., а также карты обмена территориями, составленные в ходе переговоров в Аннаполисе в 2007–2008 гг., свидетельствуют, что в тех случаях, когда стороны тщательно обдумывают формулировки и работают в духе компромисса, преодоление разногласий по основным вопросам не является чем-то недостижимым. Однако в отсутствие на местах обладающих политической волей и поддержкой общества лидеров, готовых пойти на риск и высказаться в пользу компромисса, конфликт останется неразрешенным и периодически будет проявляться в виде насилия или репрессий.

Из опыта прошлых лет, увы, не почерпнешь простых уроков о том, как палестинцы и израильтяне могли бы сдвинуться с нынешней нестабильной мертвой точки в сторону мира и согласия. Однако понимание оспариваемых версий истории сторон может помочь нам точнее осознать сложность разделяющих их противоречий, а также глубину обид и неуверенности, которую ощущают все участники конфликта. Это осознание подсказывает тем, кто желает реалистичного решения, искать в прошлом скорее примерных указаний на то, «чтоне сработает», чем ответа на вопрос «чтосработает». В целом обращаться к прошлому полезнее всего для того, чтобы не допустить недооценки препятствий, которые необходимо будет преодолеть для достижения реального прогресса в решении стоящей перед нами задачи.

Задумываясь об «образе будущего»[589], приходится признать, что существует не так уж много возможностей придумать что-то, что кардинально отличалось бы от предложений прошлого. Участники сегодняшних дискуссий будут осознанно или неосознанно опираться на какие-то из множества планов и идей прошедших десятилетий, а былые неудачи неизбежно будут ограничивать их в выборе вариантов. Кроме того, необходимо учитывать накопленный сторонами исторический багаж, который каждая из них выложит на стол переговоров, как только таковой появится.

В последние десятилетия все активнее ведутся непростые философские, политические и демографические дебаты о том, какое из решений обеспечит израильтянам и палестинцам наилучшее будущее — одногосударственное или двухгосударственное. Теоретически выбор, похоже, сводится только к двум вариантам:

(1) два отдельных суверенных государства для двух народов, разделивших между собой территорию, которую арабы называют Филастин, а евреи — Эрец-Исраэль; этот план часто называют разделом или решением на основе принципа двух государств;

(2) одно суверенное государство для израильтян и палестинцев — «одногосударственное решение», — но с широким разнообразием вариантов конституционного устройства этого единого государства, населенного двумя народами, от унитарного до двунационального, кантонального или конфедеративного[590].

Рассуждая логически, если не принимать во внимание апокалиптический сценарий, в котором одна из сторон полностью уничтожит, изгонит, подчинит или поглотит другую, эти два варианта являются единственно возможными.

Решение на основе принципа двух государств по-прежнему рассматривается многими как вариант по умолчанию. Действительно, оно восходит к декларации Бальфура и британскому мандату с закрепленными в них формулами двойных обязательств. Еще комиссия Пиля в 1937 г. и Специальный комитет ООН по Палестине в 1947 г. рекомендовали разделить страну на арабское и еврейское государства. Эта идея стала отправной точкой для почти всех международных усилий по установлению мира, начиная с резолюции СБ ООН № 242 (1967) и заканчивая резолюцией № 1850 (2008), в которой Совет Безопасности вновь подтвердил «свое видение региона как места, где два демократических государства — Израиль и Палестина — живут бок о бок в мире в пределах безопасных и признанных границ»[591]. В 2017 г., отмечая Международный день солидарности с палестинским народом, Генеральная Ассамблея ООН поддержала решение о двух государствах, подтвердив свою резолюцию от 1947 г., в которой рекомендовалось разделить Палестину на арабское и еврейское государства[592]. Инициативы администраций США от Клинтона до Буша и Обамы также основывались на таких формулах, как «идея двух государств — Израиля и суверенной, независимой и жизнеспособной Палестины, живущих бок о бок в мире и безопасности»[593].

Важно отметить: когда Ицхак Рабин и Ясир Арафат подписали в 1993 г. соглашения в Осло и письма о взаимном признании, стороны официально взяли на себя обязательство придерживаться этого типа решения. Не отстают от них и их общества. Хотя уровень поддержки двухгосударственного решения среди израильтян и палестинцев колебался на протяжении многих лет, часто снижаясь в ответ на политические декларации, невозможность сдвинуть мирный процесс с мертвой точки и вспышки насилия, среди израильтян он находился между 60 и 70 % от всего населения, в то время как среди палестинцев Западного берега и сектора Газа он был несколько ниже и составлял от 35 до 65 %[594]. В последние годы эта поддержка несколько сократилась из-за того, что переговоры зашли в тупик, а сомнения в возможности достичь приемлемого решения на основе принципа двух государств звучат все чаще; в конце 2017 г. уровень поддержки впервые за все время упал ниже 50 % как среди палестинцев, так и среди израильских евреев[595]. Однако, как уже бывало в прошлом, появление авторитетных лидеров, выступающих с подробно проработанным, конкретным предложением, вполне может развернуть эти нисходящие тенденции в обратную сторону. «Если бы лидеры Израиля и Палестины набрались смелости и сделали то, что необходимо для достижения двухгосударственного решения, — уверен Ашер Сассер, — большинство населения поддержало бы их»[596].

Либеральные сионисты, которые считают, что Израиль должен быть и «еврейским», и «демократическим» одновременно, составляют одну из важнейших групп поддержки двухгосударственного решения. Обеспокоенные известными демографическими прогнозами[597], согласно которым на территории от Средиземного моря до реки Иордан большинство населения в конце концов будут составлять арабы, они считают необходимым провести границы таким образом, чтобы сохранить на новой, уменьшенной территории еврейское большинство, позволив палестинцам создать свою собственную, отдельную страну и управлять ею. Эта мотивация и позиция все чаще находит отклик у ведущих израильских политиков, включая и многих правоцентристов[598].

Однако затянувшийся тупик в переговорах, которым закончились неоднократные попытки сторон достичь окончательного урегулирования, пробудил хор скептиков всех политических мастей, которые будто бы соревнуются в том, кто остроумнее объявит о кончине двухгосударственного решения. Один автор, к примеру, от души высмеивает тех, кто поддался «двухгосударственному заблуждению», а уважаемый ученый вызвал шквал критики, описав «мираж» «двухгосударственной иллюзии», которой обманываются верующие в «индустрию мирного процесса»[599]. Звучат и практические возражения относительно географической и политической возможности создать два жизнеспособных сопредельных государства, одно из которых было бы по преимуществу еврейским, а другое — по преимуществу палестинским, при учете всех обменов землями и населением, какие для этого потребуются. Сторонники двухгосударственного варианта отвечают собственными демографическими расчетами и топографическими исследованиями — один веб-сайт недавно даже начал ежемесячно публиковать сводный «двухгосударственный индекс»[600].

Предложить жизнеспособную альтернативу, однако, остается делом столь же непростым, как и воплотить в жизнь двухгосударственное решение. Муаммар Каддафи неоднократно выдвигал идею создания единого государства под названием Изратина и даже придумал для него флаг — по мнению покойного ливийского диктатора, такое решение могло бы принести мир израильтянам, палестинцам и всему Ближнему Востоку[601]. Сегодня серьезные предложения по созданию единого государства появляются все чаще, и в настоящее время их спектр довольно широк. Разница между ними часто сводится к тому, будет ли будущее государственное образование преимущественно еврейским или преимущественно арабским при наличии значительного меньшинства второго народа. С одной стороны, «израильское решение» Каролины Глик предполагает создание Большого Израиля с палестинским меньшинством; земли, захваченные в 1967 г. (кроме сектора Газа), предлагается просто аннексировать[602]. (Сторонники израильского решения обычно не согласны с общепринятыми прогнозами, по которым на этой территории образуется арабскоебольшинство[603].)

С другой стороны, такие активисты, как Омар Баргути, выступают за «светское демократическое государство в исторической Палестине» — решение, которое потребовало бы «этнической деколонизации», или десионизации Израиля[604]. Во многом сторонники современного одногосударственного решения являются преемниками левых интеллектуалов, которые с 1969 по 1974 г. убеждали Организацию освобождения Палестины (ООП) выступить за создание единого светского демократического государства, в котором арабское большинство и еврейское меньшинство будут пользоваться равными правами — после того как последнее откажется от сионизма[605]. Рост популярности этого варианта возмущает сторонников Израиля, которые считают одногосударственную повестку, как и кампанию «Бойкот, отказ от инвестиций и санкции», «излюбленным орудием политической войны против Израиля и сионистского проекта», способствующим «ускоряющейся делегитимизации Израиля среди ученых и интеллигенции, а также в политических элитах Запада — делегитимизации, усугубляемой отчасти действиями самого Израиля, в частности строительством поселений»[606]. Рассматривая ситуацию под другим углом, социолог и противник оккупации Гершон Шафир тщательно проанализировал осуществимость нескольких вариантов создания единого государства и нашел их несостоятельными, несмотря на всю их популярность в определенных идеологических кругах[607].

Отчаяние, вызванное отсутствием прогресса на пути к миру, заставило некоторых мыслить нестандартно и задуматься о федеративном или конфедеративном устройстве. Кое-какие из этих изобретательных современных идей осознанно или неосознанно опираются на похожие предложения, уже выдвигавшиеся в прошлом. Один из вариантов — создание единого федеративного государства, включающего в себя палестинскую и израильскую национальные единицы или параллельные политические образования, под вывесками вроде «два государства/одна родина» или «конфедерализм»[608]. Такой гибридный вариант напоминает идею двунационального государства, которую в период мандата вынашивала группа либеральных еврейских интеллектуалов — ее некоторое время поддерживал Англо-американский комитет по вопросу о Палестине (см. главу 6). Сегодня сторонники такого решения немногочисленны, но активны, и они пытаются повлиять на общественное мнение, заручившись поддержкой знаменитостей.

Недавно появился еще один, заметно отличающийся от предыдущего вариант под названием «федеративное движение». В его основе, как и в основе «израильского решения» Глик, лежит представление о едином еврейском государстве на всей территории Большого Израиля, но тут оно гарантировало бы палестинцам не только гражданские права, но и кантональную автономию по всем вопросам, за исключением обороны и международных отношений[609]. Структурно этот план напоминает предложения по кантонизации подмандатной Палестины, еще в 1930-е гг. выдвинутые рядом британских, сионистских и палестинских деятелей[610]. Идеи в нем заложены практически те же, что и в «плане автономии» Менахема Бегина, который в 1978–1982 гг. надеялся удержать палестинцев Западного берега и сектора Газа под властью Израиля, предложив им личную автономию и местное самоуправление вместо полноценного национально-политического самоопределения, которого добивалась ООП (см. главу 8). Как и все ему подобные, предложение израильского федеративного движения недотягивает даже до элементарного признаниянациональныхинтересов и требований большинства палестинцев.

Несмотря на признаки нарастающей поддержки одногосударственного решения на политической периферии, кропотливый анализ позиций и интересов непосредственных участников конфликта в исторической Палестине — израильтян, палестинцев, иорданцев и различных составляющих их групп, проживающих на этой земле, — приводит Ашера Сассера к однозначному выводу:

Преобладающим консенсусом и наиболее реалистичным из вариантов по-прежнему являются два государства для двух народов к западу от реки [Иордан]… Разделение на два государства по-прежнему дает наибольшую надежду как на мирное урегулирование политических разногласий между израильскими евреями и палестинцами, так и на осуществление их соответствующих прав на этнокультурное самоопределение[611].

В согласии и с этим выводом, и с представленным в этой книге подходом конкурирующих нарративов, я тоже склонен заключить, что двухгосударственное решение при всех его недостатках — это единственная надежда приблизить израильтян и палестинцев к некой пусть и несовершенной форме мирного сосуществования. Это убеждение подкрепляется историческим анализом взглядов и позиций тех, кто непосредственно переживал или внимательно изучал конфликт, — от Давида Бен-Гуриона и Авни Абд аль-Хади, которых я цитировал ранее, до заинтересованных наблюдателей, наших современников (см. раздел «Говоря начистоту» в этой главе). Этот тезис можно подкрепить, вернувшись к наблюдениям, сделанным в докладе комиссии Пиля в 1937 г. (см. главу 5), и развив их. Посетив Палестину и выслушав показания десятков видных представителей обеих сторон, члены комиссии констатировали «неразрешимый конфликт… между двумя национальными общинами в узких границах одной маленькой страны»[612]. Они посчитали, что между ними «нет ничего общего»:

Арабская община — преимущественно азиатская по своему характеру, еврейская община — преимущественно европейская. Они отличаются и по религии, и по языку. Их культурная и социальная жизнь, их образ мышления и поведения столь же несовместимы, как и их национальные чаяния. Эти последние являются самым крупным препятствием на пути к миру… Утверждать, что [общее] палестинское гражданство имеет какой-то моральный смысл, — это вредное притворство. Ни арабы, ни евреи не чувствуют никакой принадлежности к единому государству.

Предлагая раздел Палестины в качестве единственного выхода, дающего надежду на решение проблемы, члены комиссии тогда, в 1937 г., писали так — в обстоятельствах и на языке того времени:

Очевидно, проблема не может быть решена путем предоставления арабам или евреям всего, чего они хотят. Ответ на вопрос «Кто же из них в конце концов будет управлять Палестиной?» должен быть таким: «Ни те ни другие». Мы не думаем, что какой-либо здравомыслящий государственный деятель предположит… что Британия должна передать под власть арабов 400 000 евреев, чей въезд в Палестину осуществлялся по большей части при поддержке британского правительства и с одобрения Лиги Наций; или что, если евреи станут большинством, миллион или около того арабов должны быть отданы под их власть. Но, хотя ни одна из рас не может, по справедливости, управлятьвсейПалестиной, мы не видим причин, по которым, если бы это было осуществимо, каждая из них не могла бы управлять еечастью.

Признавая, что идея раздела маленькой страны уже рассматривалась ранее и была отвергнута из-за ожидаемых на этом пути трудностей, члены комиссии, тем не менее, приходят к выводу, что «эти трудности не кажутся столь непреодолимыми, как трудности, присущие… любому другому устройству… Раздел, очевидно, создаст по крайней мере возможность конечного мира. Мы не предвидим такой возможности ни в каком другом плане».

Эта констатация ситуации, сложившейся к 1937 г., выглядит не менее актуальной даже с поправкой на нынешнее положение дел. Приведенный в этой книге обзор оспариваемых версий истории Израиля/Палестины, включая последние попытки переговоров (встречи в Табе; Дорожная карта; Арабская мирная инициатива; Женевская инициатива; переговоры в Аннаполисе; посредничество Керри), только подтверждает, что формула, основанная на идее двух государств для двух народов, — единственная, которая может однажды дать проблеск надежды, несмотря на взлеты и падения популярности предсказаний о кончине этого варианта. «И для израильтян, и для палестинцев, — пишет израильский ученый, — двухгосударственное решение не идеал, но меньшее из зол»[613].

Список по-прежнему нерешенных вопросов, рассмотренный ранее в этой главе, дает лишь частичное представление о том, с какими препятствиями придется столкнуться, прежде чем мы сможем рассчитывать на выход из давнего тупика в сторону какого-то окончательного урегулирования. Помимо этих материальных проблем существует целый рядэкзистенциальныхинематериальныхпрепятствий, которые, как представляется, преодолеть гораздо сложнее. Как переплетаются эти материальные и нематериальные препятствия, нагляднее всего видно при рассмотрении одиннадцати основных противоречий, которые мы выделили, изучая эволюцию конфликта:

1. Кто был здесь первым и чья это земля изначально?

2. Было ли сионистское решение еврейского вопроса еврейским вариантом национального возрождения и освободительной борьбы, охватившей тогда весь мир? Или же сионизм был частью агрессивной европейской колониальной экспансии на Ближнем Востоке, сутью и смыслом которой была эксплуатация, ограбление и угнетение коренного населения?

3. Не создали ли или не усугубили ли британцы конфликт между палестинскими арабами и евреями-сионистами, необоснованно отдавая предпочтение одной стороне?

4. Были ли протесты и требования палестинских лидеров законным проявлением подлинного национального чувства палестинцев?

5. Что сионизм принес коренному населению Палестины и всего региона — пользу или вред?

6. Оправдан ли переход [палестинцев][арабов][сионистов][израильтян] к насилию, или он подлежит осуждению?

7. Какую связь, если таковая имеется, следует установить между уничтожением европейского еврейства в ходе Холокоста и вопросом о том, кто должен править Палестиной/Израилем?

8. Была ли резолюция ГА ООН № 181 законной реализацией полномочий Организации Объединенных Наций в рамках международного права и разумно ли поступили арабские государства и палестинцы, когда они ее отвергли?

9. Как палестинцы стали беженцами в 1948–1949 гг.? И почему они остаются ими так долго?

10. Следует ли считать земли на Западном берегу реки Иордан, захваченные Израилем в июне 1967 г., оккупированной территорией и имеет ли Израиль право строить там еврейские поселения?

11. Каковы истинные намерения палестинцев и ООП — ликвидировать еврейское государство Израиль и заменить его арабским государством Палестина? Или же создать на части исторической Палестины палестинское арабское государство, которое будет сосуществовать с израильским еврейским государством?

Эти вопросы остаются нерешенными; вероятно, они в принципе не могут быть решены как самими сторонами конфликта, так и теми, кто пишет или высказывается о нем. Изучая оспариваемые версии истории израильтян и палестинцев под углом этих взаимосвязанных противоречий, мы получаем более четкое представление о препятствиях, которые необходимо преодолеть, чтобы когда-нибудь разрешить этот спор. Совокупность этих одиннадцати «тупиков» и делает арабо-израильский конфликт таким затяжным — и, вероятно, неразрешимым.

Возможно, самым важным дополнительным препятствием, которое играет свою роль во всех перечисленных основных противоречиях, является склонность каждой из сторон возлагать ответственность на другую, считая ее первопричиной всех своих несчастий. Израильтяне и палестинцы упорно видят себя жертвами, пострадавшими от действий другой стороны, — и не просто жертвами, но (по меткому выражению Бенни Морриса)праведнымижертвами. В ряде недавних исследований, где изучается этот образ мысли, он рассматривается как, возможно, главное препятствие к установлению мира и согласия между израильтянами и палестинцами[614]. Израильский писатель и борец за мир Амос Оз заметил, что, «даже когда этот конфликт уйдет в историю, глубокие разногласия все равно сохранятся… и ни одна из сторон никогда не откажется от своих претензий на роль жертвы». С этим, по его мнению, сторонам нужно просто жить и работать[615].

Важный компонент этого свойственного каждой из сторон отношения — всепроникающее ощущение уязвимости. Марван Муашер, первый посол Иордании в Израиле, приступивший к работе в середине 1990-х гг., описывает свои впечатления так:

Прежде всего меня поразило глубокое чувство беззащитности, которое испытывал средний израильтянин. Я вырос в арабском обществе, уверенном, что его безопасности постоянно угрожает региональная держава, колоссальная военная машина, из-за которой была потеряна Палестина и возникла так и не решенная проблема беженцев, — держава, которая оккупировала земли, принадлежащие трем арабским государствам. Только приехав в Израиль, я обнаружил, что это чувство взаимно. Израильтяне тоже видят себя беззащитными людьми посреди «враждебного» окружения. Каждая сторона испытывает неподдельный страх перед другой и убеждена, что та угрожает ее безопасности на личном и экзистенциальном уровне. Обе стороны объединяет и еще одно: практически полное непонимание глубины ощущения беззащитности другой[616].

Не менее поразительные открытия ждут израильтян, которым выпала возможность пожить среди палестинцев и арабов, деля с ними повседневные заботы. Те, кто занят налаживанием диалога, подчеркивают важность преодоления собственных страхов и неуверенности, чтобы обрести способность сопереживать столь же искреннему чувству уязвимостидругого.

Нигде это ощущение уязвимости и беззащитности, которое стороны так стремятся монополизировать, не проявляется настолько ярко, как в параллельных израильской и палестинской травмах Холокоста и Накбы. Именно в них эксперты все чаще видят источник того отношения, которое мешает взаимопониманию между израильтянами и палестинцами. Дан Бар-Он и Салиба Сарсар пишут:

В целом стороны оплакивают собственные антропогенные катаклизмы отдельно друг от друга. В глубине души они боятся, что признание трагедии «другого» обоснует его моральное превосходство и будет означать согласие с его коллективным [смыслом существования]. Для палестинцев признать еврейскую боль в связи с Холокостом означает принять моральное обоснование для создания государства Израиль. Для израильских евреев признать боль палестинских беженцев 1948 г. означает разделить ответственность за их бедственное положение и подтвердить их право на возвращение[617].

Один из способов, которым израильтяне, палестинцы и налаживающие диалог группы преодолевают этот двусторонний и глубоко укоренившийся психологический барьер, — мероприятия, направленные на повышение восприимчивости палестинцев и израильских евреев к боли и страхам друг друга. Писатели и публичные интеллектуалы время от времени проявляют эмпатию по таким чувствительным для второй стороны вопросам[618], но среди населения в целом она встречается редко. Профессионалы и просто люди, которые прикладывают усилия к воспитанию в духе мира, проводят тренинги по развитию эмпатии и обучают сострадательному слушанию, уверены, что в качестве первого шага к примирению необходимо преодолеть негативное отношение к «другому» и научиться ему сопереживать[619]. Для некоторых все начинается с экспериментов на местном уровне — таких, как совместное обучение палестинских и израильских детей (например, в школах «Рука об руку» или в рамках учебной программы на основе двух конкурирующих нарративов, разработанной Институтом исследования мира на Ближнем Востоке) или деревня Неве Шалом / Вахат-ас-Салам («Оазис мира»), где евреи и палестинцы живут бок о бок[620].

Программы, посвященные Холокосту и Накбе, не избегают самых чувствительных тем. Организаторы специальных поездок в нацистские концентрационные лагеря ставят перед собой задачу познакомить палестинскую арабскую общину не только с реальностью и конкретными событиями Холокоста, но и с тем фактом, что даже спустя несколько поколений Холокост все еще оказывает огромное влияние на сознание их сограждан-евреев[621]. Благодаря нескольким своим выступлениям в Кнессете, приуроченным к Международному дню памяти жертв Холокоста, депутат Ахмад Тиби стал самым заметным из тех представителей палестинской арабской общины, которые проявляют чуткость к израильским и еврейским страхам, решительно осуждая отрицание Холокоста[622]. Израильские общественные организации вроде «Зохрот» («Они помнят») стараются сделать так, чтобы израильские евреи умом и сердцем приняли страдания и ощущение утраты, которые все еще переживаются палестинцами после Накбы[623].

Отчасти реагируя на возросшую после 2000 г. политизацию палестинского арабского меньшинства в Израиле (см. главу 11), националистически настроенные депутаты израильского Кнессета продвигают законы, под страхом наказания запрещающие палестинцам публично выражать память о Накбе и признающие всякую подобную деятельность угрозой государству. Эти проекты вытекают из многолетних неофициальных, но целенаправленных попыток приуменьшить значение этого события и заставить палестинцев о нем забыть[624]. Однако подобные законы могут лишь подтолкнуть еще больше палестинцев к выводу, что израильтяне хотят продолжить «дело» Накбы, стирая события 1948 г. из памяти нынешних поколений[625]. Такая деятельность только добавляет убедительности обвинениям, будто сионистские и израильские лидеры все это время сознательно стремились очистить эту землю от ее исконных обитателей и расширить границы Израиля, чтобы освободить место для еще большего числа евреев.

Ощущение себя жертвой, свойственное израильтянам — это современное воплощение исторических, укорененных в культуре, передававшихся среди евреев из поколения в поколение страхов — часто возникавшего ощущения, что «весь мир против нас». Угрозы в адрес евреев и нападения на них моментально возрождают эти страхи. С самых первых контактов с арабами османской Палестины евреи-сионисты неверно истолковывали враждебность, которую проявляли к ним палестинцы, как очередной пример хорошо знакомого им погромного антисемитизма, а не как сопротивление местного населения иностранным «захватчикам», которые хотят отобрать у них землю. Точно так же многие израильские евреи сегодня не способны увидеть в палестинском насилии сопротивление оккупации или инструмент борьбы за собственное государство. Евреи и израильтяне убедили себя — а политические демагоги и их громкие лозунги помогли им в этом, — будто конфликт продолжается, потому что на другой стороне попросту «не с кем говорить», потому что «весь мир против них», и, как следствие,эйн брира— у израильтян «нет выбора», кроме как постоянно сражаться с арабами, которые, как многие твердо уверены, не успокоятся, пока не уничтожат Израиль.

Понятно, почему немногие палестинцы — подавленные собственными поражениями, рассеянием, лишением собственности и продолжающимися ежедневными унижениями со стороны, казалось бы, всемогущих израильтян — могут посочувствовать жалобам врага на его беззащитность. Палестинский народ живет еще и с ощущением оставленности из-за того, что в ответ на все их жалобы мировая общественность и арабские «братья» в регионе обещают поддержку лишь на словах, а на деле могущественный Израиль игнорирует их при поддержке западных держав и мирового еврейства. Возможно, оскорбленные чувства палестинцев несколько успокоил рост в мире солидарности с палестинским нарративом и палестинской борьбой, а также успехи международной кампании «Бойкот, отказ от инвестиций и санкции», бросающей вызов Израилю и оказывающей на него давление.

Введение в действие в 1950 г. израильского Закона о возвращении[626], гарантирующего автоматическое предоставление израильского гражданства любому еврею, который за ним обратится, стало демонстративным ответом Израиля враждебному или равнодушному миру, который не дал убежища евреям, пытавшимся спастись от Холокоста. Однако в глазах палестинцев этот закон еще раз доказывает, что Израиль стремится покончить с палестинским присутствием, не позволяя беженцам вернуться в дома, принадлежавшие им до 1948 г., и отказывая им в праве, которое подтверждено пунктом 11 резолюции ГА ООН № 194. В сочетании с давним отказом Израиля признавать эту резолюцию и с принятием в стране законов, подчеркивающих еврейский характер государства[627], создается впечатление, что на момент написания этой книги израильское правительство и еврейское население страны очень далеки от того, чтобы сопереживать страданиям своих сограждан-палестинцев.

Выйти за рамки таких взаимно-негативных образов «другого» и враждебного отношения к нему не просто. Израильтяне и палестинцы, не способные отказаться от роли праведных жертв, часто предъявляют свои претензии и отвергают встречные претензии другой стороны с помощью некой замкнутой логики, которую, как кажется, невозможно опровергнуть. В крайней ее форме каждая из сторон как будто заявляет:

У противника нет аргументов, позиция нашей стороны безупречна. Их нарратив — сплошная пропаганда, обсуждать тут нечего. Так что пусть конфликт продолжается до тех пор, пока мы не одержим окончательную победу — сколько бы времени это ни заняло.

Оптимисты укажут на свидетельства того, что в тех случаях, когда до подобного герметичного менталитета удается достучаться, внеся в него толику эмпатии, некоторые перемены к лучшему все-таки возможны. Поколения социальных психологов экспериментировали со способами разрешения конфликтов в малых группах в надежде использовать уроки, полученные в лаборатории, в реальном мире межэтнических и межгосударственных конфликтов[628]. Многие — хотя и не все[629] — исследователи считают попытки пробудить взаимную эмпатию первым шагом к разрешению любого конфликта и примирению.

Давайте представим себе типичный диалог, построенный таким образом, чтобы его участникам открылась возможность увидеть боль другого. Первым шагом может стать признание одной из сторон, каким бы неохотным и нерешительным оно ни было:

Хорошо, мы согласны, что у другой стороны, быть может, есть убедительные доводы по отдельным ее претензиям. Нарратив другой стороны может содержать какие-то веские аргументы, а наш может нуждаться в незначительном пересмотре. Но их нарратив все равно в основном является продуктом эгоистичной пропаганды и не отменяет истинности нашего более обоснованного нарратива. Обсуждение некоторых аспектов конфликта возможно, но только если другая сторона проявит встречную готовность изменить свои взгляды.

Диалог может выйти за рамки этого простого вступления, если его участники — благодаря личному контакту, или книге, или кинофильму — получат свидетельства, которые позволят им сделать следующий шаг на пути к эмпатии. Возможно, они найдут в себе смелость сказать:

Нарратив другой стороны отличается от нашего, но для них он так же убедителен. Всем нам нужно, отказавшись от предвзятости, узнать больше о нарративе другого, как бы некомфортно мы себя при этом ни чувствовали. Оба нарратива могут содержать ошибки и неверные интерпретации, но их можно устранить в ходе дальнейшего обсуждения. Вступая в уважительный диалог о наших двух конфликтующих нарративах, мы можем углубить взаимопонимание.

Те, кто прокладывает путь к миру и согласию, стремятся помочь участникам переговоров, лидерам общественного мнения и политическим руководителям обеих сторон эволюционировать в своем мышлении до того уровня, когда они смогут вступить в такой открытый разговор о взаимных страхах и конфликтующих нарративах. Но добиться этих перемен будет нелегко, поскольку они потребуют очень непростого (а для некоторых немыслимого) пересмотра базовых убеждений. Согласиться с обоснованностью важных компонентов нарратива противника означает допустить крайне тревожную мысль, что твои собственные права и привилегии могут вдруг оказаться не такими законными, как виделось ранее. Это подразумевает принятие вины и ответственности за ущерб, нанесенный другой стороне, за несправедливость по отношению к ней, разрушение укоренившейся за поколения веры, что твоя сторона была безвинной жертвой другой.

К несчастью, ни исторический опыт, ни нынешние настроения не позволяют надеяться, что стороны переступят через свою одержимость претензией на роль единственной жертвы или что они хоть сколько-то близки к признанию своей доли ответственности за совершенные в прошлом ошибки или причиненные друг другу несчастья. Тем не менее будущие миротворцы, вероятно, продолжат прилагать усилия к прояснению и уточнению причин, заставляющих каждую из сторон считать себя жертвой, приветствуя, например, призывы к сопереживанию и самоанализу, подобные смелому обращению Галии Голан к соотечественникам: «Мы, израильтяне, должны признать свою причастность к изгнанию палестинцев в 1948 г. и его символическое значение для сегодняшних палестинцев. Это может причинить боль, но это нас не убьет»[630]. Некоторые критики могут не согласиться с этим заявлением, указав, что такое признание страданий палестинцев, какова бы ни была его символическая ценность, даст им право требовать возмещения ущерба, начиная с возвращения и/или компенсации перемещенным лицам — что возвращает нас к клубку неснимаемых основных противоречий. Другие критики могут в принципе сомневаться, что изменения в установках способны как-то повлиять на поведение людей на местах в этом напряженном, асимметричном и всегда потенциально взрывоопасном конфликте.

Почти невозможно представить, чтобы люди, вовлеченные в этот конфликт, совершили непростой когнитивный скачок, описанный в нашем воображаемом диалоге. Вероятно, наиболее реалистичной целью для миротворцев будет найти способы снизить уровень напряженности и насилия на местах на длительный период — что стало бы, как отмечалось ранее, не более чем «перемирием», — продолжая при этом попытки точно определить минимальные требуемые от сторон шаги, которые обеспечили бы их более стабильное сосуществование. Некоторым читателям этого может показаться мало. Но с точки зрения реального опыта многих жителей Израиля/Палестины это будет огромным достижением. Это стало бы долгожданной альтернативой периодически повторяющейся в истории последовательности событий, состоящей из вспышек жестокости, вооруженных столкновений и эскалации насилия — насилия, не способствующего ни справедливости, ни безопасности, которых так отчаянно жаждут столь многие палестинцы и израильтяне.

Перейдем от непосредственных участников конфликта к «некомбатантам», сторонним наблюдателям, которые сами участия в борьбе не принимают, но стремятся лучше понять суть израильско-палестинского конфликта. Получить представление об оспариваемых вопросах и конкурирующих нарративах сторон — значит познакомиться лишь с одним измерением задачи, с которой мы сталкиваемся, пытаясь разобраться в этом споре. То, как мы формулируем или анализируем эти вопросы, может либо благоприятствовать нашим усилиям, либо мешать им. Кроме того, как мы видели в главах 2 и 12, существует целый ряд аспектов, которые ученые и другие наблюдатели добавляют — часто с печальными последствиями — к и без того непрерывно оспариваемым версиям истории. Вместо того чтобы прояснять картину, эти дополнительные аспекты зачастую лишь искажают ее и вносят новую путаницу, еще сильнее затрудняя нам задачу понимания конфликта.

Ниже приводится краткий перечень рекомендаций, объясняющий, чего следует избегать, если мы хотим с максимальной пользой заострить внимание на оспариваемых версиях истории арабов, израильтян и палестинцев, чтобы лучше понять их неразрешенный конфликт.

1. Не тратьте силы на попытки победить в спорах, в которых невозможно победить

Учитывая и отражая реализм и пессимизм, которые демонстрируют сами стороны, мы, изучив истоки и эволюцию современного арабо-израильского конфликта в главах с 3-й по 11-ю, выделили ряд неразрешенных, а иногда и тесно увязанных противоречий между сторонами. И хотя читатели вольны рассуждать, можно ли было не завязнуть в них, если бы имевшиеся возможности использовались, а не упускались (см. следующий подраздел «Не используйте подход упущенных возможностей в качестве инструмента перекладывания вины»), я считаю, что бóльшая часть из одиннадцати обозначенных в этой книге основных противоречий по сути своей неразрешима — как практически, на местах, так и теоретически, на уровне дебатов и дискуссий.

Учитывая, что каждая из сторон упорно считает себя единственной праведной жертвой, ни одна из них не может согласиться с позицией другой. Даже если прибегать к самым искусным, красноречивым и страстным аргументам, ни у одной из них нет ни малейшего шанса убедить другую изменить свое мнение. В этих спорах нельзя победить, потому что любое перечисление верных фактов или иное толкование тех фактов, что вы считаете неверными, порочными или упущенными, обычно не оказывает никакого влияния на оппонента; стороны просто не могут выйти из этого тупика.

Я вовсе не предлагаю самим сторонам отказаться от этих споров только потому, что победить в них невозможно. Скорее, я рекомендую тем, кто желает по-настоящему понять суть конфликта, не тратить время и силы на попытки доказать правоту или неправоту той или иной стороны, а ограничиться внимательным анализом позиций, которые они так страстно отстаивают при обсуждении основных противоречий. Хотя изучение всех аспектов этих спорных вопросов всегда полезно, а в некоторых случаях и необходимо, исследования, цель которых —разрешитьэти противоречия илипобедитьв этих дискуссиях, могут казаться плодотворными, но в итоге не приносят никакой пользы.

2. Не используйте подход упущенных возможностей в качестве инструмента перекладывания вины

Как было показано в главе 12, тщательный контрфактический анализ позволяет многое узнать о сторонах конфликта и о его развитии. Следует, однако, остерегаться соблазна прибегнуть к упрощенным объяснениям, рассуждая о том, почему мира (или победы) добиться не удалось. Никакой пользы — если не считать таковой опыт участия в дискуссии или продвижение интересов избранной стороны — нельзя извлечь, если тратить драгоценное исследовательское время и энергию на попытки доказать, что в некой упущенной возможности для достижения мира виноваты палестинцы, или арабы, или израильтяне, или какой-то конкретный лидер.

Однако реалистичный анализ и глубокое понимание вероятно упущенных возможностей могут оказаться полезными для выяснения того, что в прошлом пошло не так. Для достижения наилучших результатов исследование не должно быть продиктовано актуальной повесткой. Каждый случай должен изучаться с использованием всего спектра доступных источников и в соответствии со строгой научной методологией. Такой исторический анализ, в свою очередь, может дать толчок продуктивным дискуссиям о том, стоит ли принимать или отвергать современные предложения о мире; в некоторых случаях знание об упущенных в прошлом возможностях может быть полезно людям, принимающим решения сегодня, когда они стоят на собственных стратегических развилках.

3. Отделяйте вопросы истины от вопросов справедливости

Многие из тех, кто пишет и говорит об оспариваемых версиях истории палестинцев и израильтян, вдохновляются высокими идеалами истины и справедливости. Евреи и христиане, чтущие Ветхий завет, могут, например, сослаться на псалом 84, где говорится, что «правда и мир облобызаются; истина возникнет из земли, и правда приникнет с небес». В своей исторической речи в израильском Кнессете президент Египта Анвар Садат говорил о себе как о добром мусульманине, исполняющем «священную миссию», и раз десять призвал к «прочному миру, основанному на справедливости»[631].

При обсуждении истории этого конфликта практически невозможно обойти соображения справедливости — устранение причиненного вреда, борьбу против угнетения, оккупации или ущемления прав, страстное стремление обрести родину, желание защититься от насилия и террора. Нет сомнений, что противоборствующими сторонами и их группами поддержки движет жажда истины и справедливости. Но, как мы убедились, внесение в повестку дня пунктов, определяемых как вопросы справедливости, признания и прав, не раз приводило к срыву переговоров, которые могли бы помочь установлению мира.

В поисках правды и справедливости, как мы их себе представляем, мы обычно обращаемся за указаниями и вдохновением к политикам, активистам, а также духовным и общественным лидерам. Однако мне неясно, до какой степени нам стоит полагаться в этом вопросе на ученых и историков, которые читают лекции или пишут книги об этом или любом другом конфликте. Задаваясь вопросами справедливости, ученые неизбежно включаются в защиту интересов одной из сторон. Когда ученые или профессора берутся отстаивать мнение одной из сторон или ее представление о справедливости как единственно правильное и стоящее, их лекции и публикации, преследующие такую цель, могут сослужить плохую службу студентам и читателям, которые ждут — и заслуживают — беспристрастного изложения конфликтующих требований, взглядов и опыта обеих сторон наряду с их представлениями о самих себе.

В своих научных работах и лекциях ученым лучше не отдавать предпочтения какому-то из нарративов и не поддерживать претензии одной из сторон. Мне кажется, что это похвальная цель и она требует лишь минимального самоограничения, которого, увы, в последние годы недостает научным кругам. Даже сочувствуя объектам своего исследования, ученые принесут больше пользы своим студентам и читателям, если не станут подражать образу мысли «мы (добро) против них (зла)», который демонстрируют сами противоборствующие стороны, а постараются от него дистанцироваться. На общественно-политической арене, в средствах массовой информации и в низовой политической активности есть достаточно возможностей отстаивать справедливость и удовлетворять претензии, так что переносить эти темы в учебный процесс и в научную деятельность нет никакой необходимости.

4. Избегайте опасности принимать желаемое за действительное

Большинство неравнодушных людей, ориентированных на решение проблем, считают, что и этот конфликт когда-нибудь должен быть разрешен. Стороны несут такие чудовищные человеческие потери, говорят они, что онпросто не можетдлиться вечно. Многие из тех, кто пишет о конфликте, изучает его и читает о нем лекции, ставят перед собой исключительно гуманную цель: узнать, как лучше положить ему конец. Люди хотят верить — и не могут не верить, — что так или иначе, рано или поздно «свет в конце туннеля» обязательно появится.

Эти естественные и благородные реакции таят в себе несколько опасностей. Одна из них — сосредоточенность на том, как, по мнению наблюдателя, вседолжно было бытьв прошлом илидолжно бытьсейчас, часто в ущерб точному представлению о том, что было и есть на самом деле. Гуманитарные или миротворческие порывы — к счастью, на мой взгляд — неистребимы, но их не следует реализовывать, смягчая, замалчивая или приукрашивая суровую реальность оспариваемых версий истории обеих сторон: чтона самом делепроизошло и как сторонына самом делесебя чувствовали, как они действовали и реагировали, какими бы неприятными ни были порой эта история и эта реальность.

Определенная низовая активность в поддержку мира между израильтянами и арабами существовала всегда, но особенно она усилилась в короткий период оптимизма, последовавший за подписанием соглашений в Осло в 1993 г. Десяток лет неправительственные организации в Израиле, Палестине и других странах выдвигали новые миротворческие инициативы, направленные на преодоление страхов, урегулирование разногласий и укрепление взаимопонимания между народами[632]. Однако климат для такой деятельности заметно ухудшился после начала Интифады Аль-Аксы в 2000 г. Несмотря на разочарование, постигшее многих убежденных борцов за мир, самые стойкие из них продолжают работать над достижением взаимопонимания. Как мы видели в главе 11, такое их стремление нашло свое выражение в Женевской инициативе, возникшей в конце 2003 г. Это детище израильтян и палестинцев, имеющих недавний практический опыт ведения переговоров, — прекрасный пример реалистичного идеализма, которому удается не принимать желаемое за действительное[633]. В той мере, в какой миротворческие усилия опираются на глубокое понимание оспариваемых версий истории израильтян и палестинцев, они могут способствовать росту восприимчивости к реальным позициям, опыту и чувствам обеих сторон, позволяя наблюдателям и просто неравнодушным людям лучше понять, какие разногласия нужно преодолеть.

В заключение позвольте мне, припомнив жесткие оценки, которые почти столетие назад давали конфликту Давид Бен-Гурион и Авни Абд аль-Хади (см. главу 1), привести слова двух израильтян и двух палестинцев, рассуждающих о сути их до сих пор неурегулированного спора. Хотя все они формулируют свои оценки в терминах столкновения национализмов или столкновения нарративов, степень принятия ими нарратива другой стороны существенно различается, а пути к разрешению конфликта им видятся разные.

Мордехай Бар-Он лично участвовал в войне 1948 г., в 1950-х гг. служил начальником канцелярии главы генштаба Моше Даяна, а затем стал ученым и борцом за мир. Он предложил следующее определение:

Столетней давности конфликт между сионистским движением и арабским национальным движением не является ни результатом ошибки, совершенной одной из сторон, ни результатом непонимания одной из сторон истинных мотивов другой. Ожесточенная конфронтация была неизбежна с того момента, когда в конце XIX в. евреи решили восстановить свой национальный суверенитет в Палестине — на земле, которую они всегда называли Землей Израиля (Эрец-Исраэль), но которая была занята другим народом. Корни конфликта лежат в трагическом столкновении двух систем мотивации и двух процессов, которые изначально были независимы друг от друга, но с течением времени прочно переплелись и столкнулись лоб в лоб[634].

Похожей точки зрения придерживается историк Шломо Бен-Ами, израильтянин марокканского происхождения, который был членом кабинета Эхуда Барака и возглавлял израильскую делегацию на вторых переговорах в Кэмп-Дэвиде. Его мемуары носят название «Шрамы войны, раны мира: израильско-арабская трагедия» (Scars of War, Wounds of Peace: The Israeli‐Arab Tragedy). Он пишет:

Именно тотальный и абсолютный характер израильско-палестинского конфликта сделал его столь затяжным. Ведь это не просто война за территорию или банальный пограничный спор; это столкновение прав и памяти. Тоска по одним и тем же пейзажам, взаимоисключающие претензии на владение землей, религиозными святынями и символами, а также этос лишенчества и беженства, на который обе стороны претендуют как на свою монополию, делают их национальные нарративы практически несовместимыми[635].

Проницательные палестинцы также вполне ясно формулировали, что, по их мнению, лежит в основе конфликта. Ахмад Самих Халиди, работающий в Лондоне аналитик и участник переговоров второго трека, пишет, оспаривая требование Израиля о признании палестинцами права Израиля на существование в качестве государства еврейского народа:

Палестинцы не считают, что историческое присутствие евреев на этой земле и их связь с ней влекут за собой преимущественные права на нее. Палестина какнашародина создавалась на протяжении пятнадцати с лишним столетий непрерывного арабо-мусульманского присутствия; только превосходящая сила и колониальные махинации лишили нас этой земли. Мы полностью отвергаем сионистский нарратив, согласно которому дома, построенные нашими предками, земля, которую они возделывали веками, и святыни, которые они возводили и в которых молились, на самом деле вовсе не принадлежали нам, а наше стремление защитить их было неправомерным и порочным с точки зрения морали: [сионистское утверждение, что] с самого начала мы не имели никакого права на все это… [Мы отвергаем довод, что] причиной конфликта стало не покушение сионистов на арабские земли и права, а несогласие с ним арабов… Мы понимаем, что сегодня в Израиле преобладает еврейское большинство и что характер государства отражает этот факт. Но мы не можем разорвать нить, связующую прошлое с настоящим и, что неизбежно, с будущим[636].

И наконец, называя сионистско-израильский и палестинский нарративы «непримиримыми», покойный Эдвард Саид определяет их столкновение следующим образом:

Израильтяне говорят, что они вели освободительную войну и так добились независимости; палестинцы говорят, что их общество было разрушено, а большая часть населения изгнана…

Конфликт представляется неразрешимым, потому что это спор за одну и ту же землю между двумя народами, которые считали, что имеют на нее законное право, и надеялись, что другая сторона со временем сдастся или уйдет. Одна сторона выиграла войну [в 1948 г.], другая — проиграла, но и сейчас [в начале 1999 г.] это противостояние глубоко как никогда. Мы, палестинцы, спрашиваем, почему еврей, рожденный в Варшаве или Нью-Йорке, имеет право здесь поселиться (по израильскому Закону о возвращении), а у нас, людей, живших здесь веками, такого права нет…

Невозможно игнорировать тот факт, что в 1948 г. один народ вытеснил другой, совершив тем самым вопиющую несправедливость. Параллельное прочтение палестинской и еврейской истории не только позволяет со всей остротой почувствовать трагедию Холокоста и того, что позднее произошло с палестинцами, но и показывает, как в ходе совместного существования израильтян и палестинцев с 1948 г. один народ, палестинцы, нес непропорционально большое бремя боли и потерь[637].

Возможно, с четырьмя приведенными здесь истолкованиями конфликта согласятся не все, но это честные отправные точки, подлинные голоса представителей противоборствующих сторон, чья откровенность может помочь нам лучше понять, в чем на самом деле заключается этот конфликт, почему он еще не разрешен и почему он, возможно, никогда не будет полностью разрешен.

Хронология

Библиография

The Israel-Arab Reader— see under: Laqueur.

The Israeli-Palestinian Conflict: A Documentary Record, 1967–1990— see under: Lukacs. 1948: sixty years after (2008). Special issue ofPalestine-Israel Journal of Politics, Economics and Culture15: 1–2.

Abbas, M. [Abu Mazen] (1995).Through Secret Channels: The Road to Oslo: Senior PLO Leader Abu Mazen’s Revealing Story of the Negotiations with Israel. Concord, MA: Paul [Reading: Garnet].

Abbasi, M. (2008). The end of Arab Tiberias: the 1948 Battle for the City.Journal of Palestine Studies37 (3): 6–29.

Abboushi, W. F. (1985).The Unmaking of Palestine. Wisbech, UK: Middle East and North African Studies Press/Boulder, CO: Lynne Rienner.

Abcarius, M. F. (1946).Palestine through the Fog of Propaganda, introducted by Major-General Sir E. L. Spears. Hutchinson [Westport, CT: Hyperion Press reprint 1976]. London/New York [etc.]

Abdel-Jawad, S. (2006). The Arab and Palestinian narratives of the 1948 war. In:Israeli and Palestinian Narratives of Conflict: History’s Double Helix(ed. R. I. Rotberg), 72–114. Bloomington/Indianapolis: Indiana University Press.

Abu El-Haj, N. (2001).Facts on the Ground: Archeological Practice and Territorial Self-Fashioning in Israeli Society. Chicago: University of Chicago Press.

Abu El-Haj, N. (2002). Producing (Arti) facts: archaeology and power during the British mandate of Palestine.Israel Studies7 (2): 33–61.

Abu Lughod, I. (ed.) (1987).The Transformation of Palestine: Essays on the Origins and Development of the Arab-Israeli Conflict, 2e, foreword by Arnold J. Toynbee. Evanston, IL: Northwestern University Press.

Abu-Amr, Z. (1993). Hamas: a historical and political background.Journal of Palestine Studies22 (4): 5–19.

Abuelaish, I. (2010).I Shall Not Hate: A Gaza Doctor’s Journey. Foreword by Sally Armstrong. Toronto: Random House Canada.

Abulof, U. (2014). National Ethics in ethnic conflicts: the Zionist ‘Iron Wall’ and the ‘Arab question’.Ethnic and Racial Studies37 (14): 2653–2669.

Abunimah, A. (2006).One Country: A Bold Proposal to End the Israeli-Palestinian Impasse. New York: Metropolitan.

Abunimah, A. (2008). Israel’s ‘Auschwitz borders’ revisited,The Electronic Intifada, 7 December 2008, accessed online 10 May 2018 at https://electronicintifada.net/content/israels-auschwitz-borders-revisited/7847.

Abu-Nimer, M. (1999).Dialogue, Conflict Resolution and Change: Arab-Jewish Encounters in Israel. Albany, NY: State University of New York Press.

Abu-Odeh, A. (1999).Jordanians, Palestinians and the Hashemite Kingdom in the Middle East Peace Process. Washington, DC: United States Institute of Peace Press.

Abu-Sharif, B. and Mahnaimi, U. (1995).Best of Enemies: The Memoirs of Bassam Abu-Sharif and Uzi Mahnaimi. Boston, MA: Little, Brown.

Adam, H. and Moodley, K. (2005).Seeking Mandela: Peacemaking between Israelis and Palestinians. Philadelphia, PA: Temple University Press.

Adwan, S. and Bar-On, D. (2012).Eyal Naveh, and PRIME, Side by Side: Parallel Histories of Israel-Palestine. New York: The New Press.

Agha, H., Feldman, S., Khalidi, A., and Schiff, Z. (2003).Track-II Diplomacy: Lessons from the Middle East. Cambridge, MA: MIT Press.

Alami, M. (1949). The lesson of Palestine.Middle East Journal3 (4): 373–405.

Albright, M. (2003). With Bill Woodward,Madame Secretary. New York: Miramax.

Albright, M. (2008). With Bill Woodward,Memo to the President Elect: How We Can Restore America’s Reputation and Leadership. New York: HarperCollins.

Alon, I. and Bar-Tal, D. (eds.) (2016).The Role of Trust in Conflict Resolution: The Israeli-Palestinian Case and Beyond. Cham, Switzerland: Springer.

Alterman, J. B. (ed.) (1998).Sadat and His Legacy: Egypt and the World, 1977–1997.

Washington, DC: Washington Institute for Near East Policy.

Anderson, P. (2015). The house of Zion.New Left Review96: 5–37.

Antonius, G. (1946).The Arab Awakening: The Story of the Arab National Movement. New York: G. P. Putnam’s Sons [orig. London: Hamish Hamilton, 1938; reprinted New York: Capricorn, 1965].

Anziska, S. (2018).Preventing Palestine: A Political History from Camp David to Oslo. Princeton University Press.

Appleby, J., Hunt, L., and Jacob, M. (1994).Telling the Truth about History. New York/London: W. W. Norton.

Arab Executive Committee, Memorandum on the White Paper of October 1930, prepared by Aouni Abdul-Hadi, Jerusalem, December 1930, reproduced inDocuments of the Palestinian National Movement, 1918–1939: From the Papers of Akram Zuaytir(ed. Bayan Nuwayhid al-Hout). Beirut: Institute for Palestine Studies, 1979, doc. 167 [pp. 333–353].

Arab Higher Committee,Memorandum Submitted by the Arab Higher Committee to the Permanent Mandates Commission and the Secretary of State for the Colonies, [Jerusalem] dated 23 July 1937, reprinted inThe Rise of Israelv. 17,Arab-Jewish Relations, 1921–1937(ed. and introduced by Aaron S. Klieman). New York/London: Garland Publishing, 1987, 216–230.

Aronson, G. (1987).Creating Facts: Israel, Palestinian and the West Bank. Washington, DC: Institute for Palestine Studies.

Avineri, S. (1981).The Making of Modern Zionism: Intellectual Origins of the Jewish State. New York.

Avineri, S. (1985). The socialist Zionism of Chaim Arlosoroff.Jerusalem Quarterly34: 68–87.

Avneri, A. L. (1984).The Claim of Dispossession: Jewish Land-Settlement and the Arabs, 1878–1948. New Brunswick, NJ: Transaction Books (transl. from the Hebrew [1980] by the Kfar-Blum Translation Group).

Avnery, U. (1971).Israel without Zionism: A Plan for Peace in the Middle East. New York: Collier.

Avnery, U. (1986).My Friend, the Enemy. Westport, CT: Lawrence Hill.

Avnery, U. (2014). Crusaders and Zionists, 11 October 2014, accessed 3 June 2018 at http://zope.gush-shalom.org/home/en/channels/avnery/1412954246.

Avnery, U. (2017). Crusaders and Zionists, 2 September 2017, accessed 3 June 2018 at http://zope.gush-shalom.org/home/en/channels/avnery/1504285130.

Baconi, T. (2018).Hamas Contained: The Rise and Pacification of Palestinian Resistance. Redwood City, CA: Stanford University Press.

Baihum, M. J. (1957). Arabism and Jewry in Syria, transl. in:Arab Nationalism: An Anthology(ed. and introduced by Sylvia G. Haim). 1962, 128–146. Berkeley/Los Angeles: University of California Press.

Barak, E. (2005). The myths spread about Camp David are baseless. In:The Camp David Summit — What Went Wrong? Americans, Israelis, and Palestinians Analyze the Failure of the Boldest Attempt Ever to Resolve the Palestinian-Israeli Conflict(ed. S. Shamir and B. Maddy-Weitzman), 117–147. Brighton, UK/Portland, OR: Sussex Academic Press.

Bard, M. G. (ed.) (2012).Myths and Facts: A Guide to the Arab-Israeli Conflict, rev. and updated ed. Chevy Chase, MD: American-Israeli Cooperative Enterprise downloaded 19 May 2018 from http://www.jewishvirtuallibrary.org/jsource/myths3/MythsEnglish2012.pdf.

Barghouti, O. (2011).BDS: Boycott, Divestment, Sanctions: The Global Struggle for Palestinian Rights. Chicago: Haymarket.

Bar-On, D. and Adwan, S. (2006). The psychology of better dialogue between two separate but interdependent narratives. In:Israeli and Palestinian Narratives of Conflict: History’s Double Helix(ed. R. I. Rotberg), 205–224. Bloomington/Indianapolis: Indiana University Press.

Bar-On, D. and Sarsar, S. (2004). Bridging the unbridgeable: the Holocaust and al-Nakba.Palestine-Israel Journal11 (1): 63–70.

Bar-On, M. (1994).The Gates of Gaza: Israel’s Road to Suez and Back, 1955–1957, transl. Ruth Rossing. New York: St. Martin’s Press.

Bar-On, M. (1998). Historiography as an educational project: the Historians’ debate in Israel and the Middle East peace process. In:The Middle East Peace Process: Interdisciplinary Perspectives(ed. I. Peleg), 21–38. Albany: State University of New York Press.

Bar-On, M. (ed.) (2004).A Never-Ending Conflict: A Guide to Israeli Military History. Westport, CT/London: Praeger.

Bar-On, M. (2006). Three days in Sevres, October 1956.History Workshop Journal62: 172–186.

Bar-On, M. (2007). Remembering 1948: personal recollections, collective memory, and the search for ‘what really happened’. In:Making Israel(ed. B. Morris), 29–46. Ann Arbor: University of Michigan Press.

Bar-On, M. (2008). Cleansing history of its content: some critical comments on Ilan Pappe’sThe Ethnic Cleansing of Palestine. Journal of Israeli History27 (2): 269–275.

Bar-On, M., Morris, B., and Golani, M. (2002). Reassessing Israel’s road to Sinai/Suez, 1956: a trialogue. In:Traditions and Transitions in Israel Studies: Books on Israel Volume 6(ed. L. Z. Eisenberg, N. Caplan, N. B. Sokoloff and M. Abu-Nimer), 3–41. Albany: State University of New York Press.

Bar-Siman-Tov, Y. (1980).The Israeli-Egyptian War of Attrition, 1969–1970. New York: Columbia University Press.

Bar-Siman-Tov, Y. (2014).Justice and Peace in the Israeli-Palestinian Conflict(ed. A. M. Kacowitz). London/New York: Routledge.

Bar-Yaacov, N. (1967).The Israeli-Syrian Armistice: Problems of Implementation, 1949–1966. Jerusalem: Magnes Press (Hebrew University).

Bauer, Y. (1965–1966). From cooperation to resistance: the Haganah 1938–1946.Middle Eastern StudiesII, 182–210.

Bauer, Y. (1970).From Diplomacy to Resistance: A History of Jewish Palestine, 1939–1945, transl. Alton M. Winters. Philadelphia, PA: Jewish Publication Society.

Bauer, Y. (1982).A History of the Holocaust. Danbury, CT: Franklin Watts. Bauer, Y. (2001).Rethinking the Holocaust. New Haven, CT/London: Yale University Press.

Beauchamp, Z. (2015). It’s over: why the Palestinians are finally giving up on Obama and the US peace process.Vox, 22 January 2015, accessed 7 August 2018 at https://www.vox.com/2015/1/22/7324107/palestinian-abbas-peace-process.

Becker, T. (2011). «The claim for recognition of Israel as a Jewish State: a reassessment», Washington Institute, Policy Focus No. 108, February 2011, accessed 3 May 2018 at http://www.washingtoninstitute.org/policy-analysis/view/theclaim-for-recognition-of-israel-as-a-jewish-state-a-reassessment.

Begin, M. (1972).The Revolt [Story of the Irgun], foreword by Rabbi Meir Kahane. Los Angeles: Nash Publishing [orig. New York: Schuman/London: W. H. Allen, 1948/1951].

Beilin, Y. (1999).Touching Peace: From the Oslo Accord to a Final Agreement, transl. from the Hebrew by Philip Simpson. London: Weidenfeld and Nicolson.

Beilin, Y. (2018). Palestinian diplomatic campaign gaining traction.al-Monitor, 14 August 2018, accessed 16 August 2018 at www.al-monitor.com/pulse/originals/2018/08/israel-palestine-united-nations-developing-countries.html.

Bell, J. B. (1977).Terror out of Zion: Irgun Zvai Leumi, LEHI, and the Palestine Underground, 1929–1949. New York: St. Martin’s Press [reissued asTerror out of Zion: The Fight for Israeli Independence, with a new introduction by the author and a foreword by Moshe Arens, New Brunswick, NJ: Transaction, 1996].

Ben-Ami, S. (2005). So close and yet so far: lessons from the Israeli-Palestinian peace process.Israel Studies10 (2): 72–90.

Ben-Ami, S. (2006).Scars of War, Wounds of Peace: The Israeli-Arab Tragedy. Oxford/New York: Oxford University Press.

Ben-David, C. (1994). Heroes under attack.The Jerusalem Report, 29 December, 12–17.

Ben-Gurion, D. (1972).My Talks with Arab Leaders, transl. Aryeh Rubinstein and Misha Louvish (ed. M. Louvish). Jerusalem: Keter.

Ben-Gurion, D. (1987). Our friend: what Wingate did for us. In:Jewish Observer and Middle East Review, 27 September 1963, 15–16, reproduced inFrom Haven to Conquest: Readings in Zionism and the Palestine Problem until 1948, 2e (ed. and introduced by Walid Khalidi), 382–387. Beirut: 1971. Washington, DC: Institute for Palestine Studies.

Benvenisti, M. (1986).Conflicts and Contradictions. New York: Villard Books.

Benvenisti, M. (2000).Sacred Landscape: The Buried History of the Holy Land since 1948, transl.Maxine Kaufman-Lacusta. Berkeley/London: University of California Press.

Ben-Yehuda, H. (2000). Policy transformation in the Middle East: arms control regimes and national security reconciled. In:Review Essays in Israel Studies: Books on Israel, Vol. V(ed. L. Z. Eisenberg and N. Caplan), 173–191. Albany: State University of New York Press.

Ben-Yehuda, N. (1995).The Masada Myth: Collective Memory and Mythmaking in Israel. Madison: The University of Wisconsin Press.

Berger, E. (1965).The Covenant and the Sword: Arab-Israeli Relations, 1948–1956. Toronto: University of Toronto Press [London: Routledge and Kegan Paul].

Bickerton, I. J. and Klausner, C. L. (2010).A History of the Arab-Israeli Conflict, 6e. Upper Saddle River, NJ: Pearson/Prentice Hall.

Biger, G. (2008). The boundaries of Israel-Palestine, past, present and future: a critical geographical view.Israel Studies13 (1): 68–93.

Bishara, M. (2001).Palestine/Israel: Peace or Apartheid: Prospects for Resolving the Conflict. London: Zed Books/Halifax, NS: Fernwood.

Bisharat, G. E. (2013). Mobilizing Palestinians in support of one state. In:The Failure of the Two-State Solution: The Prospects of One State in the Israel-Palestine Conflict(ed. H. A. Faris), 231–247. London: I. B. Tauris/New York: Palgrave Macmillan.

Black, I. (2017).Enemies and Neighbours: Arabs and Jews in Palestine and Israel, 1917–2017. London: Penguin/New York: Grove Atlantic.

Blechman, B. M. (1972). The impact of Israel’s reprisals on behavior of the bordering Arab nations directed at Israel.Journal of Conflict Resolution16 (2): 155–181.

Boutros-Ghali, B. (1997).Egypt’s Road to Jerusalem. New York: Random House.

Bowden, T. (1975). The politics of the Arab rebellion in Palestine, 1936–1939.Middle Eastern StudiesXI (2): 148–174.

Bowersock, G. W. (1985). Palestine: ancient history and modern politics.Journal of Palestine Studies56: 49–57, reproduced inBlaming the Victims: Spurious Scholarship and the Palestinian Question(ed. Edward W. Said and Christopher Hitchens). London: Verso, 2001, 181–191.

Brand, L. A. (1988).Palestinians in the Arab World: Institution Building and the Search for State. New York: Columbia University Press.

Brecher, M. (1972).The Foreign Policy System of Israel: Setting. Images, Process, London/Toronto/Melbourne: Oxford University Press.

Brecher, M. (1975).Decisions in Israel’s Foreign Policy. New Haven, CT: Yale University Press.

Brecher, M. (2017).Dynamics of the Arab-Israel Conflict. Past and Present: Intellectual Odyssey II. Palgrave Macmillan.

Brecher, M. and Wilkenfeld, J. (2000).A Study of Crisis. Ann Arbor: The University of Michigan Press.

Bregman, A. (2013). The Deal that never was: Israel’s clandestine negotiations with Syria, 1991–2000. In:Israel’s Clandestine Diplomacies(ed. C. Jones and T. T. Petersen), 225–240. London: Hurst.

Bronstein, E. (2005). The Nakba in Hebrew: Israeli-Jewish awareness of the Palestinian catastrophe and internal refugees. In:Catastrophe Remembered: Palestine, Israel and the Internal Refugees: Essays in Memory of Edward W. Said(ed. N. Masalha), 214–241. London/New York: Zed Books.

Bruno, M. (1972). Israeli policy in the ‘administered territories’. In:Israel, the Arabs and the Middle East(ed. I. Howe and C. Gershman), 249–265. New York: Bantam.

Brzezinski, Z. (1983).Power and Principle: Memoirs of the National Security Advisor, 1977–1981. New York: Farrar, Straus and Giroux.

Budd, E. N. (2013).Conflicted Are the Peacemakers: Israeli and Palestinian Moderates and the Death of Oslo. Bloomsbury: New York/London.

Buehrig, E. H. (1971).The UN and the Palestinian Refugees: A Study in Nonterritorial Administration. Bloomington: Indiana University Press.

Burg, A. (2008).The Holocaust Is Over: We Must Rise from Its Ashes. London: Palgrave-Macmillan.

Burg, A. (2018).In Days to Come: A New Hope for Israel, transl. Joel Greenberg. New York: Nation Books.

Burns, E. L.M. (1963).Between Arab and Israeli. New York: Ivan Obolensky.

Caplan, N. (1977). Arab-Jewish contacts in Palestine after the First World War.Journal of Contemporary HistoryXII (4): 635–668.

Caplan, N. (1978). Negotiation and the Arab-Israeli conflict.Jerusalem Quarterly6: 3–19.

Caplan, N. (1983). Faisal Ibn Husain and the Zionists: a re-examination with documents.International History Review(4): 561–614.

Caplan, N. (1994). Zionist visions of Palestine, 1917–1936.The Muslim WorldLXXXIV (1–2): 19–35.

Caplan, N. (1999). The Holocaust and the Arab-Israeli conflict. In:So Others Will Remember: Holocaust History and Survivor Testimony(ed. R. Headland), 82–97.

Montreal: Vehicule Press.

Caplan, N. (2005). The ‘Sharettist option’ revisited. In:Arab-Jewish Relations: From Conflict to Resolution? Essays in Honour of Prof. Moshe Ma’oz(ed. E. Podeh and A. Kaufman), 64–73. Brighton: Sussex Academic Press.

Caplan, N. (2012). Victimhood in Israeli and Palestinian National Narratives.Bustan: The Middle East Book Review3: 1–19.

Caplan, N. (2015).Futile Diplomacy, Vol. I: Early Arab-Zionist Negotiation Attempts, 1913–1931. London: [Frank Cass, 1983]: Routledge RLE.

Caplan, N. (2015).Futile Diplomacy, Vol. II: Arab-Zionist Negotiations and the End of the Mandate. London: [Frank Cass, 1986]: Routledge RLE.

Caplan, N. (2015).Futile Diplomacy, Vol. III: The United Nations, the Great Powers and Middle East Peacemaking, 1948–1954. London: [Frank Cass, 1997]: Routledge RLE.

Caplan, N. (2015).Futile Diplomacy, Vol. IV: Operation Alpha and the Failure of Anglo-American Coercive Diplomacy in the Arab-Israeli Conflict, 1954–1956. London: [Frank Cass, 1997]: Routledge RLE.

Caplan, N. (2015).Palestine Jewry and the Arab Question, 1917–1925. London: [Frank Cass, 1978]: Routledge RLE.

Carter, J. (1982).Keeping Faith: Memoirs of a President. New York: Bantam.

Cattan, H. (1976).Palestine and International Law: The Legal Aspects of the Arab-Israel Conflict, 2e, foreword by W. T. Mallison, Jr. London: Longman.

Chapman, C. (1992).Whose Promised Land?updated ed. Oxford: Lion Publishing.

Chazan, M. (2009). Goldmann’s initiative to meet with Nasser in 1970. In:Nahum Goldmann: Statesman without a State(ed. M. A. Raider). Albany, NY: SUNY Press, ch. 13.

Childers, E. B. (1987). The other exodus. In:The Spectator(London), 12 May 1961, reproduced inFrom Haven to Conquest: Readings in Zionism and the Palestine Problem until 1948, 2e (ed. and introduced by Walid Khalidi), 795–806. Beirut: 1971.

Washington, DC: Institute for Palestine Studies.

Childers, E. B. (1987). The wordless wish: from citizens to refugees. In:The Transformation of Palestine, 2e (ed. I. A. Lughod), 165–202. Evanston, IL: Northwestern University Press.

Chill, D. S. (1976).The Arab Boycott of Israel: Economic Aggression and World Reaction. New York: Praeger.

Chomsky, N. (1974).Peace in the Middle East? Reflections on Justice and Nationhood. New York.

Chomsky, N. and Pappe, I. (2015).On Palestine(ed. F. Barat). Chicago: Haymarket Books.

Christison, K. (1989). The Arab-Israeli policy of George Shultz.Journal of Palestine Studies18 (2): 29–47.

Cleveland, W. (2005).A History of the Modern Middle East. Boulder, CO: Westview Press.

Cohen, A. (1970).Israel and the Arab World. New York: Funk and Wagnalls.

Cohen, G. (1966).Woman of Violence: Memoirs of a Young Terrorist, 1943–1948, transl. Hillel Halkin. New York: Holt, Rinehart and Winston.

Cohen, I. (1945).The Zionist Movement. London: Frederick Muller.

Cohen, M. J. (1973). Sir Arthur Wauchope, the Army, and the rebellion in Palestine, 1936.Middle Eastern StudiesIX: 19–34.

Cohen, M. J. (1982).Palestine and the Great Powers, 1945–1948. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Cohen, M. J. (1988). Churchill and the Balfour Declaration: the interpretation, 1920–1922. In:The Great Powers in the Middle East, 1919–1939(ed. U. Dann), 91–108. New York/London: Holmes and Meier.

Cohen, A. (1998).Israel and the Bomb. New York: Columbia University Press.

Cohen, S. (2001).States of Denial, Knowing about Atrocities and Suffering. Cambridge, UK/Malden, MA: Polity/Blackwell.

Cohen, S. (2005). Intractability and the Israeli-Palestinian conflict. In:Grasping the Nettle: Analyzing Cases of Intractable Conflict(ed. C. Crocker, F. O. Hampson and P. R. Aall), 343–355. Washington, DC: United States Institute of Peace Press.

Cohen, H. (2008).Army of Shadows: Palestinian Collaboration with Zionism, 1917–1948, transl. Haim Watzman. Berkeley/Los Angeles: University of California Press.

Cohen, H. (2015).Year Zero of the Arab-Israeli Conflict 1929, transl. Haim Watzman. UPNE/Brandeis University Press [Schusterman Series in Israel Studies].

Collins-Kreiner, N., Mansfeld, Y., and Kliot, N. (2006). The reflection of a political conflict in mapping: the case of Israel’s borders and frontiers.Middle Eastern Studies42 (3): 381–408.

Corbin, J. (1994).Gaza First: The Secret Norway Channel to Peace between Israel and the PLO. London: Bloomsbury.

Crocker, C. A., Hampson, F. O., and Aall, P. (eds.) (2005).Grasping the Nettle: Analyzing Cases of Intractable Conflict. Washington, DC: United States Institute of Peace Press.

Cromer, G. (2001). Amalek as other, other as Amalek: interpreting a violent biblical narrative.Qualitative Sociology24 (2): 191–202.

Crossman, R. (1947).Palestine Mission: A Personal Record. New York: Harper and Bros.

Crum, B. (1947).Behind the Silken Curtain: A Personal Account of Anglo-American Diplomacy in Palestine and the Middle East. New York: Simon and Schuster.

Curtis, M. (ed.) (1971).People and Politics in the Middle East. New Brunswick, NJ: Transaction Books/E. P. Dutton [proceedings of the annual conference of the American Academic Association for Peace in the Middle East].

Curtis, M., Neyer, J., Waxman, C. I., and Pollack, A. (eds.) (1975).The Palestinians: People, History, Politics. New Brunswick, NJ: Transaction Books [prepared under the auspices of the American Academic Association for Peace in the Middle East].

Dann, U. (ed.) (1988).The Great Powers in the Middle East, 1919–1939. New York/London: Holmes and Meier.

Dann, U. (1989). Glubb’s ouster and its aftermath. In:King Hussein and the Challenge of Arab Radicalism: Jordan, 1955–1967(ed. U. Dann), 31–38. New York/Oxford: Oxford University Press.

Davis, U. (1987).Israel: An Apartheid State. London: Zed Books.

Davis, U. (2003).Apartheid Israel: Possibilities for the Struggle Within. London: Zed Books.

Dawidowicz, L. S. (1986).The War against the Jews, 1933–1945. New York, etc: Bantam Books.

Dayan, M. (1955). Israel’s border and security problems.Foreign Affairs33 (2): 250–267.

Dayan, M. (1966).Diary of the Sinai Campaign. New York: Harper and Row.

Dayan, M. (1978).Living with the Bible. London: Weidenfeld and Nicolson.

Dayan, M. (1981).Breakthrough: A Personal Account of the Egypt-Israel Peace Negotiations. London: Weidenfeld and Nicolson.

Dekel, E. (1973).Briha: Flight to the Homeland, transl. from the Hebrew by Dina Ettinger (ed. G. Hirschler). New York: Herzl Press.

Dershowitz, A. (1972). Civil liberties in Israel: the problem of preventive detention. In:Israel, the Arabs and the Middle East(ed. I. Howe and C. Gershman), 266–299. New York: Bantam.

Dershowitz, A. (2003).The Case for Israel. New York: John Wiley.

Dessouki, A. E.H. (1973). Arab intellectuals and al-Nakba: the search for fundamentalism.Middle Eastern StudiesIX: 187–195.

Diamant, E. (2008). Return to Haifa confronts Holocaust victims with Palestinian refugees.Palestine-Israel Journal of Politics, Economics and Culture15 (1–2): 210–212.

Doumani, B. (2007). Rediscovering Ottoman Palestine: rewriting Palestinians into history. In:The Israel/Palestine Question: A Reader, 2e (ed. I. Pappe), 11–39. London/New York: Routledge.

Dowek, E. (2001).Israeli-Egyptian Relations, 1980–2000, foreword by Yitshak Shamir. London: Frank Cass.

Dowty, A. (1998).The Jewish State: A Century Later. Berkeley/Los Angeles/London: University of California Press.

Dowty, A. (2017).Israel/Palestine, 4e. Malden, MA/Cambridge, UK: Polity Press.

Dowty, A. (2018). Israelis and Palestinians: has the gap narrowed?Israel Studies23 (3): 228–236.

Dowty, A. (ed.) (2019).The Israel/Palestine Reader. Malden, MA/Cambridge, UK: Polity Press.

Dumper, M. (2002).The Politics of Sacred Space: The Old City of Jerusalem in the Middle East Conflict. Boulder, CO: Lynne Rienner.

Eban, A. (1975). Some unsystematic thinking about the Arab-Israeli conflict. In:Dynamics of a Conflict: A Re-Examination of the Arab-Israeli Conflict(ed. G. Sheffer), 349–366. Atlantic Highlands, NJ: Humanities Press.

Eban, A. (1976). Israel, anti-Semitism and the united nations.Jerusalem Quarterly1: 110–120.

Eban, A. (1977).An Autobiography. New York: Random House.

Eban, A. (1992).Personal Witness: Israel through My Eyes. New York: G. P. Putnam’s Sons.

Efrat, E. (2000). Jerusalem: partition plans for a Holy City. In:Israel: The First Hundred Years, Vol. 2, From War to Peace?(ed. E. Karsh), 238–257. London: Frank Cass.

Eiland, G. (2010).Regional Alternatives to the Two-State Solution. Ramat Gan: Begin Sadat Center for Strategic Studies, 1 January 2010, accessed online 15 July 2018 at https://besacenter.org/policy-memorandum/regional-alternatives-to-the-two-state-solution-2-2.

Eisen, R. (2011).The Peace and Violence of Judaism: From the Bible to Modern Zionism. Oxford/New York: Oxford University Press.

Eisenberg, L. Z. and Caplan, N. (eds.) (2000).Review Essays in Israel Studies: Books on Israel, Volume V. Albany: State University of New York Press.

Eisenberg, L. Z. and Caplan, N. (2010).Negotiating Arab-Israeli Peace: Patterns, Problems, Possibilities, 2e. Bloomington/Indianapolis: Indiana University Press.

Eisenberg, L. Z., Caplan, N., Sokoloff, N. B., and Abu-Nimer, M. (eds.) (2002).Traditions and Transitions in Israel Studies: Books on Israel Volume 6. Albany: State University of New York Press.

Elam, Yigal, «Haganah, Irgunand ‘Stern’: who did what?»Jerusalem Quarterly23 (1982), 70–8.

Eldar, A. (2002). The refugee problem at Taba: Akiva Eldar interviews Yossi Beilin and Nabil Sha’ath.Palestine-Israel Journal of Politics, Economics and Culture9 (2): 12–23.

Elon, A. (1971).The Israelis: Founders and Sons. New York: Holt, Rinehart and Winston.

Elpeleg, Z. (1993).The Grand Mufti: Haj Amin al-Hussaini, founder of the Palestinian National Movement, transl. David Harvey (ed. S. Himelstein). London: Frank Cass.

Engel, D. (2009).Zionism. Harlow, UK: Pearson/Longmans.

ESCO Foundation for Palestine, Inc (1947).Palestine: A Study of Jewish, Arab, and British Policies, vol. 2. New Haven, CT: Yale University Press.

Evans, R. J. (1999).Defense of History. London/New York: W. W. Norton.

Evron, B. (1981). The Holocaust: learning the wrong lessons.Journal of Palestine Studies10 (3): 16–25.

Faris, H. A. (ed.) (2013).The Failure of the Two-State Solution: The Prospects of One State in the Israel-Palestine Conflict. London: I. B. Tauris/New York: Palgrave Macmillan.

Farouk-Alli, A. (ed.) (2007).The Future of Palestine and Israel: From Colonial Roots to Postcolonial Realities. Midrand, South Africa: Institute for Global Dialogue.

Feinberg, N. (1977). The question of sovereignty over Palestine. In:On an Arab Jurist’s Approach to Zionism and the State of Israel, reproduced inThe Arab-Israeli Conflict: Readings and Documents, abridged and rev. ed. (ed. J. N. Moore), 63–65. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Feinberg, N. (1979).Studies in International Law: With Special Reference to the Arab-Israel Conflict. Jerusalem: Magnes Press, Hebrew University.

Feuerverger, G. (2001).Oasis of Dreams: Teaching and Learning Peace in a Jewish-Palestinian Village in Israel. New York: Routledge.

Finkelstein, N. G. (2001). Disinformation and the Palestine question: the not-sostrange case of Joan Peters’sFrom Time Immemorial. In:Blaming the Victims: Spurious Scholarship and the Palestinian Question(ed. E. W. Said and C. Hitchens), 33–69. London: Verso.

Finkelstein, N. G. (2003).Image and Reality of the Israel-Palestine Conflict, 2e, new and rev. ed. New York, London: W. W. Norton, Verso.

Finkelstein, I. and Asher Silberman, N. (2001).The Bible Unearthed: Archaeology’s New Vision of Ancient Israel and the Origin of Its Sacred Texts. New York: Free Press.

Firestone, R. (2001).Children of Abraham: An Introduction to Judaism for Muslims. Hoboken, NJ: Ktav.

Fischbach, M. R. (2005). Palestinian and Mizrahi Jewish property claims in discourse and diplomacy. In:Exile and Return: Predicaments of Palestinians and Jews(ed. A. M. Lesch and I. S. Lustick), 207–224. Philadelphia: University of Pennsylvania Press.

Fischbach, M. R. (2008). Palestinian refugee compensation and Israeli counterclaims for Jewish property in Arab countries.Journal of Palestine Studies38 (1): 6–24.

Fishman, H. and Lavie, E. (2010).The Peace Process: Seventeen Plans in Ten Years: An Assessment of the Initiatives to Resolve the Israeli Palestinian Conflict over the Past Decade. Tel Aviv: Peres Center for Peace and Ramallah Palestine Center for Strategic Studies. Accessed 18 May 2018 at http://www.upsite.co.il/uploaded/files/1339_e72d9b241ada1a51328fe21fe6b9795f.pdf.

Fishman, J. (2011). «A disaster of another kind»: Zionism = racism, its beginning, and the war of Delegitimization against Israel.Israel Journal of Foreign Affairs5 (3): 75–92.

Flapan, S. (1979).Zionism and the Palestinians.New York: Barnes and Noble/London: Croom Helm.

Flapan, S. (ed.) (1979).When Enemies Dare to Talk: An Israeli-Palestinian Debate (5/6 September 1978). London: Croom Helm.

Flapan, S. (1987).The Birth of Israel: Myths and Realities. New York: Pantheon.

Forsythe, D. P. (1972).United Nations Peacemaking: The Conciliation Commission for Palestine.Baltimore, MD/London: Johns Hopkins University Press.

Freiberg, D. (2007).To Survive Sobibor, transl. Barbara Doron. Jerusalem/New York: Gefen.

Friedman, I. (1973).The Question of Palestine, 1914–1918: British-Jewish-Arab Relations. London: Routledge and Kegan Paul.

Friedman, I. (2000).Palestine, a Twice-Promised Land?New Brunswick, NJ: Transaction Publishers.

Friedman, R. I. (1992).Zealots for Zion: Inside Israel’s West Bank Settlement Movement. New York: Random House.

From Haven to Conquest: Readings in Zionism and the Palestine Problem until 1948(ed. and introduced by Walid Khalidi). Beirut: 1971; 2nd printing, Washington, DC: Institute for Palestine Studies, 1987.

Frye, N. (1967). The knowledge of good and evil. In: N. Frye, Stuart Hampshire, and Conor Cruise O’Brien.The Morality of Scholarship(ed. M. Black), 3–28. Ithaca, NY: Cornell University Press.

Frye, N., Hampshire, S., and O’Brien, C. C. (1967).The Morality of Scholarship(ed. M. Black). Ithaca, NY: Cornell University Press.

Gabbay, R. E. (1959).A Political Study of the Arab-Jewish Conflict: The Arab Refugee Problem (a Case Study). Geneva: Librairie E. Droz [Paris: Librairie Minard].

Galnoor, Y. (1995).The Partition of Palestine: Decision Crossroads in the Zionist Movement. Albany: State University of New York Press.

Garcia-Granados, J. (1948).The Birth of Israel: The Drama as I Saw it. New York: Knopf.

Garfinkle, A. M. (1991). Genesis. In:The Arab-Israeli Conflict: Perspectives, 2e (ed. A. Z. Rubinstein). New York: HarperCollins ch. 1.

Garfinkle, A. M. (1991). On the origin, meaning, use and abuse of a phrase.Middle Eastern Studies27 (4): 539–550.

Gat, M. (2012).Search of a Peace Settlement: Egypt and Israel between the Wars, 1967–1973. London: Palgrave Macmillan.

Gavison, R. (2010).The Law of Return at Sixty Years: History, Ideology, Justification. Jerusalem: Metzilah Center for Zionist, Jewish, Liberal and Humanist Thought.

Gazit, M. (1997). Egypt and Israel — was there a peace opportunity missed in 1971?Journal of Contemporary History32 (1): 97–115.

Gazit, M. (2002).Israeli Diplomacy and the Quest for Peace. London: Frank Cass.

Gazit, S. (2003).Trapped Fools: Thirty Years of Israeli Policy in the Territories, introduction by Shimon Peres. London: Frank Cass.

Geddes, C. L. (1991).A Documentary History of the Arab-Israeli Conflict(ed. and with historical introductions by Charles L. Geddes). New York, etc: Praeger.

Gelber, Y. (2007). The history of Zionist historiography: from apologetics to denial. In:Making Israel(ed. B. Morris), 47–80. Ann Arbor: University of Michigan Press.

Gelber, Y. (2011).Nation and History: Israeli Historiography between Zionism and Post-Zionism. London/Portland, OR: Valentine Mitchell.

Gendzier, I. L. (ed.) (1969).A Middle East Reader. Indianapolis/New York: Pegasus.

Gershoni, I. (1988). Rejecting the West: the image of the West in the teachings of the Muslim brotherhood, 1928–1939. In:The Great Powers in the Middle East, 1919–1939(ed. U. Dann), 370–390. New York/London: Holmes and Meier.

Gerson, A. (1978).Israel, the West Bank and International Law. London/Totowa, NJ: Frank Cass.

Gerstenfeld, M. (ed.) (2007).Academics Against Israel and the Jews. Jerusalem Center for Public Affairs, downloaded 5 July 2018 from http://jcpa.org/wp-content/uploads/2008/04/academics.pdf.

Gervasi, F. (1967).The Case for Israel, foreword by Abba Eban. New York: Viking Press.

Ghanem, A. (2013). Palestinians in Israel and Binationalism: escape from the impasse. In:The Failure of the Two-State Solution: The Prospects of One State in the Israel-Palestine Conflict(ed. H. A. Faris), 257–268. London: I. B. Tauris/New York: Palgrave Macmillan.

Gilbert, M. (2012).The Routledge Atlas of the Arab-Israeli Conflict, 10e. London/New York: Routledge.

Gill, N. (2007). The Arab Peace plan: say no to rights, recognition,Forward, 6 June.

Gill, N. (2013). Mediation perspectives: how to prevent the clash of narratives from undermining Israeli-Palestinian peace talks.CSS Blog Network, 2 September 2013, accessed 21 May 2018 at https://isnblog.ethz.ch/conflict/mediation-perspectives-how-to-prevent-the-clash-of-narratives-from-undermining-israeli-palestinian-peace-talks.

Gill, N. (2015).Inside the Box: Using Integrative Simulations to Teach Conflict, Negotiation and Mediation. Zurich: Center for Security Studies.

Gill, N. (2016). Let Israelis and Palestinians be enemies.Forward, 16 May.

Ginor, I. (2002). Under the yellow Arab helmet gleamed blue Russian eyes: operationKavkazand the war of attrition.Cold War History3 (1): 129–156.

Ginor, I. and Remez, G. (2006). The spymaster, the communist, and foxbats over Dimona: the USSR’s motive for instigating the six-day war.Israel Studies11 (2): 88–130.

Glick, C. B. (2014).The Israeli Solution: A One-State Plan for Peace in the Middle East. New York: Crown Forum.

Glock, A. (1994). Archaeology as cultural survival: the future of the Palestinian past.Journal of Palestine Studies23 (3): 70–84.

Glock, A. (1995). Cultural bias in the archaeology of Palestine.Journal of Palestine Studies24 (4): 48–59.

Glubb, J. B. (1954). Violence on the Jordan-Israel border: a Jordanian view.Foreign Affairs32 (4): 552–562.

Gluska, A. (2004). ‘The war over the water’ during the 1960s. In:A Never-Ending Conflict: A Guide to Israeli Military History(ed. M. Bar-On), 109–131. Westport, CT/London: Praeger.

Goitein, S. D. (1974).Jews and Arabs: Their Contacts through the Ages, 3e. New York: Schocken.

Golan, G. (2007).Israel and Palestine: Peace Plans and Proposals from Oslo to Disengagement. Princeton, NJ: Markus Wiener.

Golan, G. (2011). Speech to Meeting of the Israel Academy of Sciences with the Berlin Academy of Sciences on «Science and War/Science and Peace», 7–9 April. Berlin.

Golan, G. (2015).Israeli Peacemaking since 1967: Behind the Breakthroughs and Failures. London/New York: Routledge.

Golan, G. and Sher, G. (eds.) (2019).Spoiling and Coping with Spoilers: Israeli-Arab Negotiations. Bloomington & Indianapolis: Indiana University Press.

Golani, M. (1998).Israel in Search of War: The Sinai Campaign, 1955–1956. Brighton: Sussex Academic Press.

Golani, M. and Manna, A. (2011).Two Sides of the Coin: Independence and Nakba, 1948: Two Narratives of the 1948 War and Its Outcome. Dordrecht, the Netherlands: Republic of Letters, for the Institute for Historical Justice and Reconciliation.

Gonen, J. Y. (1975).A Psychohistory of Zionism. New York: Mason-Charter.

Goren, A. A. (ed.) (1982).Dissenter in Zion: From the Writings of Judah L. Magnes. Cambridge, MA/London: Harvard University Press.

Gorenberg, G. (2006).The Accidental Empire: Israel and the Birth of the Settlements, 1967–1977. New York: Times Books.

Gottheil, F. M. (1982). Arab immigration into pre-state Israel: 1922–1931. In:Palestine and Israel in the 19th and 20th Centuries(ed. E. Kedourie and S. G. Haim), 143–152. London: Frank Cass.

Great Britain, Colonial Office,Palestine: Report on Immigration, Land Settlement and Development by Sir John Hope Simpson, Cmd. 3686, October 1930.

Great Britain, Colonial Office,Palestine: Statement of Policy, Cmd. 3692, October 1930 («Passfield White Paper»). Available at http://naip-documents.blogspot.ca/2010/08/document-s4.html.

Great Britain (1937). Palestine Royal Commission.Minutes of Evidence Heard at Public Sessions (with Index), Colonial No. 134, London: HMSO, 1937. Reproduced inThe Rise of Israel, vol. 22: The Palestine Royal Commission(ed. and introduced by Aaron S. Klieman). New York/London: Garland.

Great Britain, Palestine Royal Commission,Report Presented by the Secretary of State for the Colonies to Parliament by Command of His Majesty, July 1937, Cmd. 5479, London: HMSO, 1937.

Great Britain, The Anglo-American Committee of Enquiry Regarding the Problems of European Jewry and Palestine, Report, 1946 (Lausanne 20 April 1946), Cmd. 6808, London: HMSO, 1946.

Great Britain, Colonial Office,Palestine: Statement of Information Relating to Acts of Violence, July 1946, Cmd. 6873, London: HMSO, 1946.

Great Britain [United Kingdom] (1946, reprinted 1991 by the Institute for Palestine Studies).A Survey of Palestine, Prepared in December 1945 and January 1946 for the Information of the Anglo-American Committee of Inquiry. Washington, DC: HMSO.

Grob, L. and Roth, J. K. (eds.) (2008).Anguished Hope: Holocaust Scholars Confront the Palestinian-Israeli Conflict. Grand Rapids, MI: Eerdmans.

Grossman, D. (2006).Lion’s Honey: The Myth of Samson. London: Canongate.

Gunning, J. (2008).Hamas in Politics: Democracy, Religion and Violence. New York: Columbia University Press.

Habibi, E. (1988). Your Holocaust, our catastrophe.The Tel Aviv Review I1: 332–336.

Hadawi, S. (1977).Arab Boycott of Israel: Peaceful, Defensive and Constructive. Ottawa: Arab League Information Center.

Haddad, Y. (1992). Islamists and the ‘problem of Israel’: the 1967 awakening.Middle East Journal46 (2): 266–285.

Haim, S. G. (ed.) (1962).Arab Nationalism: An Anthology. Berkeley/Los Angeles: University of California Press.

Halamish, A. (1998).The Exodus Affair: Holocaust Survivors and the Struggle for Palestine. New York: Syracuse University Press.

Hanieh, A. (2001).The Camp David Papers, Ramallah: Al-Ayyam Newspaper, 2000; an abbreviated version appears in theJournal of Palestine Studies30 (2): 75–97.

Hareven, S. (1995).The Vocabulary of Peace: Life, Culture and Politics in the Middle East. San Francisco: Mercury House.

Harkabi, Y. (1970). The meaning of ‘a democratic Palestinians state’. In:Palestinians and Israel, 70–106. New York: John Wiley (Halsted Press).

Harkabi, Y. (1974). The debate at the twelfth Palestinian National Council. In:Palestinians and Israel, 269–283. New York: John Wiley (Halsted Press).

Harkabi, Y. (1974).Palestinians and Israel. New York: John Wiley (Halsted Press).

Harkabi, Y. (1974). Who is to blame for the persistence of the Arab-Israel conflict? Lessons from five explanations. In:Palestinians and Israel, 220–241. New York: John Wiley (Halsted Press).

Harkabi, Y. (1979).The Palestinian Covenant and its Meaning. London: Valentine Mitchell.

Harkabi, Y. (1996). The last reminiscence, January 14, 1994. An interview with Pinhas Ginossar and Zaki Shalom.Israel StudiesI: 1, 171–195.

Hass, A. (1999).Drinking the Sea at Gaza: Days and Nights in a Land under Siege, transl Maxine Nunn. New York: Metropolitan Books.

Heikal, M. (1975).The Road to Ramadan. New York: Quadrangle.

Heikal, M. (1996).Secret Channels: The Inside Story of Arab-Israeli Peace Negotiations. London: HarperCollins.

Heller, J. (1995).The Stern Gang: Ideology, Politics, and Terror, 1940–1949. London/Portland, OR: Frank Cass.

Heller, J. (2000).The Birth of Israel, 1945–1949: Ben-Gurion and His Critics. Gainesville, etc: University Press of Florida.

Heller, M. A. (1983).A Palestinian State: The Implications for Israel. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Heller, M. A. and Nusseibeh, S. (1991).No Trumpets, No Drums: A Two-State Settlement of the Israeli-Palestinian Conflict. New York: Hill and Wang.

Herman, S. N. (1971).Israelis and Jews: The Continuity of an Identity. Philadelphia, PA: Jewish Publication Society.

Herman, S. N. (1977). In the shadow of the Holocaust.Jerusalem Quarterly3: 85–102.

Hertzberg, A. (ed.) (1959).The Zionist Idea: A Historical Analysis and Reader. Garden City, NJ: reprinted New York: Atheneum.

Herzog, C. (1982).The Arab-Israeli Wars. New York: Random House.

Herzog, C. (2003).The War of Atonement: The Inside Story of the Yom Kippur War. London: Greenhill Books.

Herzog, M. (2017). Inside the black box of Israeli-Palestinian talks: the Kerry legacy.The American Interest(Summer 2017), 7–20, accessed 6 August 2018 at https://www.the-american-interest.com/2017/02/27/inside-the-black-box-of-israelipalestinian-talks.

Hitchens, C. (2001). Broadcasts. In:Blaming the Victims: Spurious Scholarship and the Palestinian Question(ed. E. W. Said and C. Hitchens), 73–83. London: Verso.

Horowitz, D. (1953).State in the Making, transl. Julian Meltzer. New York: Alfred A. Knopf.

Hourani, A. (2005). The case against a Jewish state in Palestine: Albert Hourani’s statement to the Anglo-American Committee of Enquiry of 1946.Journal of Palestine Studies35 (1): 80–90.

Hourani, C. A. (1967). The moment of truth: towards a Middle East dialogue.Encounter29: 5, 3–14, reproduced inA Middle East Reader(ed. Irene L. Gendzier). Indianapolis/New York: Pegasus, 1969, 384–405.

Hurewitz, J. C. (1950).The Struggle for Palestine. New York: Norton [Greenwood Reprint 1968].

Hurewitz, J. C. (ed.) (1987).Diplomacy in the Near and Middle East: A Documentary Record 1535–1956. Cambridge: Cambridge University Press.

Hussain, J. (2011).Islam: Its Law and Society,3e. Annandale, N. S.W: Federation Press.

Hutchison, E. H. (1956).Violent Truce: A Military Observer Looks at the Arab-Israeli Conflict, 1951–1955. New York: Devin-Adair.

Ibish, H. (2006).What’s Wrong with the One-State Agenda? Why Ending the Occupation and Peace with Israel Is Still the Palestinian National Goal. Washington, DC: American Task Force on Palestine.

Ikle, F. C. (2005).Every War Must End, 2e, rev. ed., New York: Columbia University Press.

Ilan, A. (1989).Bernadotte in Palestine: A Study in Contemporary Humanitarian Knight-Errantry. New York: St. Martin’s Press.

Inbari, P. (2017). Who are the Palestinians? 7 August 2017, Jerusalem Center for Public Affairs, accessed 16 September 2018 at http://jcpa.org/article/who-are-the-palestinians.

Indyk, M. (2009).Innocent Abroad: An Intimate Account of American Peace Diplomacy in the Middle East. New York/London: Simon & Schuster.

Isaac, R. J. (1976).Israel Divided: Ideological Politics in the Jewish State. Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press.

Israel Democracy Institute and Palestinian Center for Policy and Survey Research (2016).Palestinian-Israeli Pulse: A Joint Poll, 22 August 2016, accessed 10 August 2018 at https://en.idi.org.il/media/4218/palestinianisraelipulse_fullsurvey_english.pdf.

Israel State Archives (1981).Documents on the Foreign Policy of Israel, vol. 1 (14 May-30 September 1948) (ed. Y. Freundlich). Jerusalem: Israel State Archives.

Israel State Archives (1986). Documents on the Foreign Policy of Israel, vol. 4 (May-December 1949) (ed. Y. Rosenthal). Jerusalem: Israel State Archives.

Israel State Archives (1991).Documents on the Foreign Policy of Israel, vol. 6(1951) (ed. Y. Rosenthal). Jerusalem: Israel State Archives.

Israel State Archives (1995).Documents on the Foreign Policy of Israel, vol. 8 (1953) (ed. Y. Rosenthal). Jerusalem: Israel State Archives.

Israeli, N., Orr, A., and Machover, M. (1961).Peace, Peace, When There Is No Peace (Israel and the Arabs 1948–1961). Jerusalem: Bokhan. Revised with a new introduction by the authors, 1999. Reissued, new translation by Mark Marshall, 2009 and 2011.

Israeli, R. (2003). Is Jordan Palestine? In:Israel, the Hashemites and the Palestinians: The Fateful Triangle(ed. E. Karsh and P. R. Kumaraswamy), 49–66. London: Frank Cass.

Israeli, R. (2003).War, Peace and Terror in the Middle East. London: Frank Cass.

Israeli Historiography Revisited. (1995). Special issue ofHistory & Memory(ed. G. N. Arad), 7:1.

Jeffay, N. (2008). The other Middle East refugees.Jerusalem Report, 4 August 2008, 33–34.

Jeffries, J. M.N. (1939).Palestine: The Reality. London: Longmans Green.

Joffe, A. (2017). Palestinian settler-colonialism.BESA Center Perspectives,Paper No. 577, 3 September 2017, accessed 14 August 2018 at https://besacenter.org/perspectives-papers/palestinians-settlers-colonialism.

John, R. and Hadawi, S. (1970).The Palestine Diary, 2 vols., foreword by Arnold J. Toynbee. Beirut: Palestine Research Center.

Jones, C. and Petersen, T. T. (eds.) (2013).Israel’s Clandestine Diplomacies. London: Hurst.

Judis, J. B. (2014).Genesis: Truman, American Jews and the Origins of the Arab/Israeli Conflict. New York: Farrar, Straus and Giroux.

Kabha, M. (2007). A Palestinian look at the new historians and post-Zionism in Israel. In:Making Israel(ed. B. Morris), 299–318. Ann Arbor: University of Michigan Press.

Kahan, Y., Barak, A., and Efrat, Y. (1983).Report of the Commission of Inquiryinto the facts and factors connected with the atrocity carried out by a unit of the Lebanese Forces against the civilian population in the Shatilla and Sabra camps. Jerusalem, 7 February 1983, available online https://naip-documents.blogspot.ca/2009/09/document-43.html.

Kamel, M. I. (1986).The Camp David Accords: A Testimony. New York: KPI.

Kanafani, G. (2000).Palestine’s Children: Returning to Haifa and Other Stories, transl. Barbara Harlow and Karen E. Riley. Boulder, CO: Lynne Rienner.

Kaniuk, Y. (1999).Commander of the Exodus, transl. Seymour Simckes. New York: Grove Press.

Karmi, G. (2015).Return: A Palestinian Memoir. London/New York: Verso.

Karsh, E. (2000).Fabricating Israeli History: The «New Historians»,2e. London: Frank Cass.

Karsh, E. (2001).Nakbat haifa: the collapse and dispersion of a major palestinian community.Middle Eastern Studies37 (4): 25–70.

Karsh, E. (2008). 1948, Israel, and the Palestinians: annotated text.Commentary, 7 May 2008, accessed 1 June 2018 at https://www.commentarymagazine.com/articles/1948-israel-and-the-palestinians-annotated-text.

Karsh, E. (2010).Palestine Betrayed. New Haven/London: Yale University Press.

Karsh, E. (2014).The Myth of Palestinian Centrality. Ramat Gan: Begin-Sadat Center for Strategic Studies, Bar-Ilan University. Mideast Security and Policy Studies No. 108, July 2014, downloaded 17 June 2018 from https://besacenter.org/mideastsecurity-and-policy-studies/myth-palestinian-centrality.

Karsh, E. (2016).The Oslo Disaster. Ramat-Gan: Bar-Ilan University, Begin-Sadat Center for Strategic Studies [Mideast Security and Policy Studies No. 123], September 2016, accessed 19 October 2018 at https://besacenter.org/mideastsecurity-and-policy-studies/msps123-karsh-the-oslo-disaster.

Kattan, V. (2009).From Coexistence to Conquest: International Law and the Origins of the Arab-Israeli Conflict, 1891–1949. London: Pluto Press.

Katz, S. (1968).Days of Fire: The Secret Story of the Making of Israel. Jerusalem: Steimatsky [London: W. H. Allen].

Katz, S. (1985).Battleground: Fact and Fantasy in Palestine, updated and expanded ed. New York/Jerusalem: Steimatsky.

Katz, S. H. (2003).Women and Gender in Early Jewish and Palestinian Nationalism, Gainesville, etc.: University Press of Florida.

Katz, Y. (1998).Partner to Partition: The Jewish Agency’s Partition Plan in the Mandate Era. London/Portland, OR: Frank Cass.

Kaufman, E. and Hassassian, M. (2008). Understanding our Israeli/Palestinian conflict and searching for its resolution. In:Regional and Ethnic Conflicts: Perspectivesfrom the Front Lines(ed. J. Carter, G. E. Irani, and V. D. Volkan), 87–129. Upper Saddle River, NJ: Prentice Hall.

Kaufman, E., Salem, W., and Verhoeven, J. (eds.) (2006).Bridging the Divide: Peacebuilding in the Israeli-Palestinian Conflict, foreword by N. Chazan and H. Siniora. Boulder, CO: Lynne Rienner.

Kayyali, A. W. (1978).Palestine: A Modern History. London: Croom Helm.

Kedar, B. Z. (1982). Masada: the myth and the complex.Jerusalem Quarterly24: 57–63.

Kedourie, E. (1970). Religion and politics. In:The Chatham House Version and Other Middle Eastern Studies, 317–350. London: Weidenfeld and Nicolson.

Kedourie, E. (1976).In the Anglo-Arab Labyrinth: The McMahon-Husayn Correspondence and its Interpretations, 1914–1939. Cambridge: Cambridge University Press [reprinted London: Frank Cass, 2000].

Kedourie, E. (1980). Great Britain and Palestine: the turning point. In:Islam in the Modern World and Other Studies, 93–170. New York: Holt, Rinehart and Winston.

Kedourie, E. and Haim, S. G. (eds.) (1982).Palestine and Israel in the 19th and 20th Centuries. London: Frank Cass.

Kelman, H. C. (2005). The psychological impact of the Sadat visit on Israeli society.Peace and ConflictII (2): 111–136.

Kelman, H. C. (2018).Transforming the Israeli-Palestinian Conflict: From Mutual Negation to Reconciliation(ed. P. Mattar and N. Caplan). London/New York: Routledge.

Kerr, M. H. (1971).The Arab Cold: Gamal Abd al-Nasir and his Rivals, 1958–1970, 3e. London/New York: [for the Royal Institute of International Affairs]: Oxford University Press.

Khalidi, A. S. (2011). Why cannot the Palestinians recognize theJewishstate?Journal of Palestine Studies40 (4): 78–81.

Khalidi, R. (1986).Under Siege: P. L. O. Decisionmaking during the 1982 War. New York: Columbia University Press.

Khalidi, R. (1997).Palestinian Identity: The Construction of Modern National Consciousness. New York: Columbia University Press.

Khalidi, R. (2006).The Iron Cage: The Story of the Palestinian Struggle for Statehood. Boston, MA: Beacon.

Khalidi, W. (1959). The fall of Haifa.Middle East Forum35 (10): 22–32, reproduced in The Fall of Haifa Revisited.Journal of Palestine Studies37:3 (Spring 2008), 30–58.

Khalidi, W. (1978). Thinking the unthinkable: a sovereign Palestinian state.Foreign Affairs56 (4): 695–713, reproduced in Walid Khalidi,Palestine Reborn, London/New York: I. B. Tauris, 1992, 82–104.

Khalidi, W. (1984).Before their Diaspora: A Photographic History of the Palestinians, 1876–1948. Washington, DC: Institute for Palestine Studies.

Khalidi, W. (1988). Plan Dalet revisited: master plan for the conquest of Palestine.Journal of Palestine Studies18 (1): 3–37.

Khalidi, W. (1992).All that Remains: The Palestinian Villages Occupied and Depopulated by Israel in 1948. Washington, DC: Institute for Palestine Studies.

Khalidi, W. (1992).Palestine Reborn. London/New York: I. B. Tauris.

Khalidi, W. (1989). The United States and the Palestinian people. (Georgetown University, March 1989), reproduced in Walid Khalidi.Palestine Reborn, 141–171. London/New York: I. B. Tauris.

Khalidi, W. (1997). Revisiting the UNGA partition resolution.Journal of Palestine Studies27 (1): 5–21; reproduced inThe Israel/Palestine Question: A Reader, 2e (ed. Ilan Pappe). London/New York: Routledge, 2007, 97–114.

Khalidi, W. (1998). Selected documents on the 1948 Palestine war.Journal of Palestine Studies27 (3): 60–105.

Khalidi, W. (2005). Why did the Palestinians leave, revisited.Journal of Palestine Studies34 (2): 42–54.

Khalidi, W. (2009). The HebrewReconquistaof Palestine: from the 1947 United Nations partition resolution to the first Zionist congress of 1897.Journal of Palestine Studies39 (1): 24–42.

Khalidi, A. S. (2017). Ripples of the 1967 War: Arab defeat changed the course of Palestinian history, but the final chapter remains unwritten.Cairo Review of Global Affairs25 (2017), 26–33, accessed 1 May 2018 at https://www.thecairoreview.com/essays/ripples-of-the-1967-war.

Khouri, F. J. (1963). Friction and conflict on the Israeli-Syrian front.Middle East Journal17 (1–2): 14–34.

Khouri, F. J. (1966). The policy of retaliation in Arab-Israeli relations.Middle East Journal20 (4): 435–455.

Kimmerling, B. and Migdal, J. S. (2003).The Palestinian People: A History. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Klein, M. (2001).Jerusalem: The Contested City, transl. Haim Watzman. New York: New York University Press.

Klein, M. (2003).The Jerusalem Problem: The Struggle for Permanent Status, transl. Haim Watzman. Gainesville: University Press of Florida.

Klein, M. (2007).A Possible Peace between Israel and Palestine: An Insider’s Account of the Geneva Initiative, transl. Haim Watzman. New York: Columbia University Press.

Klein, M. (2014).Lives in Common: Arabs and Jews in Jerusalem, Jaffa and Hebron. Oxford University Press.

Klieman, A. S. (1988). Bureaucratic politics at Whitehall in the partitioning of Palestine, 1937. In:The Great Powers in the Middle East, 1919–1939(ed. U. Dann), 128–153. New York/London: Holmes and Meier.

Klieman, A. S. (1990).Israel and the World after 40 Years. Washington, etc.: Pergamon-Brassey’s.

Knee, S.E (1977). The King-Crane Commission of 1919: the articulation of political anti-Zionism.American Jewish Archives,April 1977, 22–52, downloaded 28 May 2018 at http://americanjewisharchives.org/publications/journal/PDF/1977_01_00_knee.pdf.

Korn, D. A. (1992).Stalemate: The War of Attrition and Great Power Diplomacy in the Middle East, 1967–1970. Boulder, CO: Westview Press.

Kyle, K. (2003).Suez: Britain’s End of Empire in the Middle East. New York: I. B. Tauris [earlier edition 1991].

Laqueur, W. Z. (1972).A History of Zionism. New York: Holt, Rinehart and Winston; reissued New York: Schocken Books, 1989 (with a new preface by the author).

Laqueur, W. and Schueftan, D. (eds.) (2016).The Israel-Arab Reader: A Documentary History of the Middle East Conflict, 8e, revised and updated. New York: Penguin.

Lassner, J. and Ilan Troen, S. (2007).Jews and Muslims in the Arab World: Haunted by Pasts, Real and Imagined. Lanham/Boulder, etc.: Rowman and Littlefield.

Lazarus, N. (2008). Making peace with the duel of narratives: dual-narrative texts for teaching the Israeli-Palestinian conflict.Israel Studies Forum23 (1): 107–124.

Lehrs, L. (2013).Peace Talks on Jerusalem: A Review of the Israeli-Palestinian Negotiations Concerning Jerusalem, 1993–2013. Jerusalem: The Jerusalem Institute for Israel Studies.

Lerman, E. (2015). The Palestinian victimhood narrative as an obstacle to peace. BESA Center Perspectives Paper No. 309, 7 October 2015, accessed 18 May 2018 at https://besacenter.org/perspectives-papers/the-palestinian-victimhood-narrative-as-an-obstacle-to-peace.

Lesch, A. M. (1979).Arab Politics in Palestine, 1917–1939: The Frustration of a National Movement. Ithaca, NY/London: Cornell University Press.

Lesch, A. M. and Lustick, I. S. (eds.) (2005).Exile and Return: Predicaments of Palestinians and Jews. Philadelphia: University of Pennsylvania Press.

Lesch, D. W. (2008).The Arab-Israeli Conflict: A History. New York/Oxford: Oxford University Press.

LeVine, M. and Mossberg, M. (eds.) (2014).One Land, Two States: Israel and Palestine as Parallel States. Berkeley/Los Angeles/London: University of California Press.

Lewis, B. (1976). The anti-Zionist resolution.Foreign Affairs55 (1): 54–64.

Lewis, B. (2011).The End of Modern History in the Middle East. Stanford CA: Hoover Institution Press.

Lewis, B. with B. E. Churchill (2012).Notes on a Century: Reflections of a Middle East Historian. New York: Viking Penguin.

Litvak, M. and Webman, E. (2003). Perceptions of the Holocaust in Palestinian public discourse.Israel Studies8 (3): 123–140.

Lockman, Z. and Beinin, J. (eds.) (1989).Intifada: The Palestinian Uprising against Israeli Occupation. Boston, MA: South End Press.

Loewenstein, A. and Moor, A. (eds.) (2012).After Zionism: One State for Israel and Palestine. London: Saqi Books.

Lorch, N. (1976).One Long War: Arab versus Jew since 1920. New York: Herzl Press.

Louis, W. R. and Owen, R. (eds.) (1989).Suez 1956: The Crisis and Its Consequences. Oxford: Clarendon Press.

Louis, W. R. and Shlaim, A. (eds.) (2012).The 1967 Arab-Israeli War: Origins and Consequences. Cambridge, UK/New York: Cambridge University Press.

Love, K. (1969).Suez: The Twice-Fought War. New York/Toronto: McGraw-Hill.

Lowdermilk, W. C. (1944).Palestine, Land of Promise, 2e. New York and London: Harper and Bros.

Lowi, M. R. (1993).Water and Power: The Politics of a Scarce Resource in the Jordan River Basin. New York/Cambridge, UK: Cambridge University Press.

Lozowick, Y. (2003).Right to Exist: A Moral Defense of Israel’s Wars. New York, etc: Doubleday.

Lukacs, Y. (ed.) (1992).The Israeli-Palestinian Conflict: A Documentary Record, 1967–1990. Cambridge: Cambridge University Press.

Lukacs, Y. and Battah, A. M. (eds.) (1988).The Arab-Israeli Conflict. Two Decades of Change. Boulder, CO/London: Westview Press.

Lustick, I. S. (1988).For the Land and the Lord: Jewish Fundamentalism in Israel. New York: Council on Foreign Relations.

Lustick, I. S. (1990). Changing rationales for political violence in the Arab-Israeli conflict.Journal of Palestine Studies20 (1): 54–79.

Lustick, I. S. (1993).Unsettled States, Disputed Lands: Britain and Ireland, France and Algeria, Israel and West Bank-Gaza. Ithaca, NY: Cornell University Press.

Lustick, I. S. (1995). Terrorism in the Arab-Israeli conflict: targets and audiences. In:Terrorism in Context(ed. M. Crenshaw), 514–552. University Park, PA: Pennsylvania State University Press.

Lustick, I. S. (2013). What counts is the counting: statistical manipulation as a solution to Israel’s ‘demographic problem’.Middle East Journal67 (2): 185–206.

Lustick, I. S. (2017). The Holocaust in Israeli political culture: four constructions and their consequences.Contemporary Jewry37: 125–170.

MacDonald, R. W. (1965).The League of Arab States: A Study in the Dynamics of Regional Organization. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Majali, A. S., Anani, J. A., and Haddadin, M. J. (2006).Peacemaking: The Inside Story of the 1994 Jordanian-Israeli Treaty, foreword by HRH Prince El Hassan Bin Talal of Jordan, preface by David L. Boren. Norman: University of Oklahoma Press.

Makovsky, D. (2003). Taba Mythchief.The National Interest(Spring 2003): 119–29, downloaded 24 April 2018 from http://www.washingtoninstitute.org/policyanalysis/view/taba-mythchief.

Malik, C. (1952). The Near East: the search for truth.Foreign Affairs30 (1952), reprinted inArab Nationalism: An Anthology(ed. and introduced by Sylvia G. Haim). Berkeley/Los Angeles: University of California Press, 1962, 189–224.

Mallison, W. T. Jr. (1987). The Balfour Declaration: an appraisal in international law. In:The Transformation of Palestine, 2e (ed. I. A. Lughod), 61–111. Evanston, IL: Northwestern University Press.

Mallison, W. T. and Mallison, S. V. (1986).The Palestine Problem in International Law and World Order. Harlow, UK: Longman.

Mandel, D. (2004).H. V. Evatt and the Establishment of Israel: The Undercover Zionist. London: Frank Cass.

Mandel, N. J. (1976).The Arabs and Zionism before World War I. Berkeley/Los Angeles: University of California Press.

Mansdorf, I. J. (2010). Is Israel a colonial state? The political psychology of Palestinian nomenclature.Jerusalem ViewpointsNo. 576, March-April 2010, accessed 13 May 2018 at http://jcpa.org/article/is-israel-a-colonial-state-the-political-psychology-of-palestinian-nomenclature.

Maoz, Z. (2006).Defending the Holy Land: A Critical Analysis of Israel’s Security and Foreign Policy. Ann Arbor: University of Michigan Press.

Ma’oz, M. (1984).Palestinian Leadership on the West Bank: The Changing Role of the Mayors under Jordan and Israel, with a contribution from Mordechai Nisan. London: Frank Cass.

Marblestone, H. (2000). The great archaeological debate.Israel Studies Bulletin16 (1): 23–29.

Marcus, A. D. (2000).The View from Nebo: How Archaeology Is Rewriting the Bible and Reshaping the Middle East. Boston, MA: Little, Brown.

Marlowe, J. (1946).Rebellion in Palestine. London: Cresset Press.

Marmorstein, E. (1982). European Jews in Muslim Palestine. In:Palestine and Israel in the 19th and 20th Centuries(ed. E. Kedourie and S. G. Haim), 1–14. London: Frank Cass.

Masalha, N. (1992).Expulsion of the Palestinians: The Concept of «Transfer» in Zionist Political Thought, 1882–1948. Washington, DC: Institute for Palestine Studies.

Masalha, N. (2007).The Bible and Zionism: Invented Traditions, Archaeology and Post-Colonialism in Palestine-Israel. London/New York: Zed Books.

Massad, J. (2000). Palestinians and Jewish history: recognition or submission?Journal of Palestine Studies30 (1): 52–67.

Massad, J. A. (2006).The Persistence of the Palestinian Question: Essays on Zionism and the Palestinians. London: Routledge.

Mattar, P. (1992).The Mufti of Jerusalem: al-Hajj Amin al-Husayni and the Palestinian National Movement, rev. ed.. New York: Columbia University Press.

Mattar, P. (ed.) (2005).Encyclopedia of the Palestinians, rev. ed.. New York: Facts on File.

Mattar, P. (2005). al-Aqsa intifada. In:Encyclopedia of the Palestinians, rev. ed. (ed. P. Mattar), 23–24. New York: Facts on File.

Matthews, W. C. (2006).Confronting an Empire, Constructing a Nation: Arab Nationalists and Popular Politics in Mandate Palestine. London/New York: I. B. Tauris.

Matz, D. (2003). Trying to understand the Taba talks (Part I).Palestine-Israel Journal of Politics, Economics and Culture10 (3): 96–105.

Matz, D. (2003). Why did Taba end? (Part II).Palestine-Israel Journal of Politics, Economics and Culture10: 4, 92–98.

Matz, D. (2006). Reconstructing Camp David.Negotiation Journal22 (1): 89–103.

McDonald, J. G. (2015).To the Gates of Jerusalem: The Diaries and Papers of James G. McDonald, 1945–1947(ed. N. J. W. Goda, B. M. D. Stewart, S. Hochberg, and R. Breitman). Bloomington: Indiana University Press.

Mearsheimer, J. J. and Walt, S. M. (2007).The Israel Lobby and U. S. Foreign Policy. New York: Farrar, Straus and Giroux.

Meital, Y. (2001). Egyptian perspectives on the Suez war. In:The 1956 War: Collusion and Rivalry in the Middle East(ed. D. Tal), 195–207. London: Frank Cass [Cummings Center Series].

Meital, Y. (2006).Peace in Tatters: Israel, Palestine, and the Middle East. Boulder, CO: Lynne Rienner.

Michelson, B. (2004). Insurgency and counterinsurgency in Israel, 1965–1985. In:A Never-Ending Conflict: A Guide to Israeli Military History(ed. M. Bar-On), 179–191. Westport, CT/London: Praeger.

Miller, A. D. (1991). The Palestinian dimension. In:The Arab-Israeli Conflict: Perspectives, 2e (ed. A. Z. Rubinstein). New York: HarperCollins.

Miller, A. D. (2008).The Much Too Promised Land: America’s Elusive Search for Arab-Israeli Peace. New York: Random House (Bantam Dell).

Mishal, S. and Sela, A. (2000).The Palestinian Hamas: Vision, Violence and Coexistence. New York: Columbia University Press.

Mitchell, T. G. (2000).Native vs. Settler: Ethnic Conflict in Israel/Palestine, Northern Ireland, and South Africa. Westport, CT: Greenwood Press.

Moore, J. N. (ed.) (1974).The Arab-Israeli Conflict, vol. 3. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Morris, B. (1985). The crystallization of Israeli policy against a return of the Arab refugees: April-December, 1948.Studies in Zionism6 (1): 85–118.

Morris, B. (1987).The Birth of the Palestinian Refugee Problem 1947–1949. Cambridge: Cambridge University Press.

Morris, B. (1991). Response to Finkelstein and Masalha.Journal of Palestine Studies21 (1): 98–114.

Morris, B. (1993).Israel’s Border Wars, 1949–1956: Arab Infiltration, Israeli Retaliation, and the Countdown to the Suez War. Oxford: The Clarendon Press.

Morris, B. (2000).Righteous Victims: A History of the Zionist-Arab Conflict, 1881–1999. New York: Alfred A. Knopf 1999/London: John Murray.

Morris, B. (2002). An interview with Ehud Barak, «Camp David and after: an exchange».New York Review of Books49: 10 (13 June 2002).

Morris, B. (2004).The Birth of the Palestinian Refugee Problem Revisited. Cambridge, UK/New York: Cambridge University Press.

Morris, B. (ed.) (2007).Making Israel. Ann Arbor: University of Michigan Press.

Morris, B. (2008).1948: A History of the First Arab-Israeli War. New Haven, CT: Yale University Press.

Morris, B. (2009).One State, Two States: Resolving the Israel/Palestine Conflict. New Haven, CT/London: Yale University Press.

Morris, B. and E. Barak (2002). Camp David and after.New York Review of Books49: 10 (13 June) and 49: 11 (27 June).

Mosley, L. (1987). Orde Wingate and Moshe Dayan. In:From Haven to Conquest: Readings in Zionism and the Palestine Problem until 1948, 2e (ed. and introduced by Walid Khalidi), 375–382. Beirut: 1971. Washington, DC: Institute for Palestine Studies.

Mossek, M. (1978).Palestine Immigration Policy under Sir Herbert Samuel: British, Zionist, and Arab Attitudes. London: Frank Cass.

Moualem, W. (1997). Fresh light on the Syrian-Israeli peace negotiations. An interview with ambassador Walid Al-Moualem.Journal of Palestine Studies26 (2): 81–94.

Muasher, M. (2008).The Arab Center: The Promise of Moderation. New Haven, CT: Yale University Press.

Muir, D. (2008). A land without a people for a people without a land.Middle East Quarterly15(2), accessed 2 October 2018 at https://www.meforum.org/campus-watch/middle-east-quarterly/a-land-without-a-people-for-a-people-without-12702.

Muslih, M. (1990). Towards coexistence: an analysis of the resolutions of the Palestine National Council.Journal of Palestine Studies19 (4): 3–29; reprinted inFrom War to Peace: Arab-Israeli Relations 1973–1993(ed. Barry Rubin, Joseph Ginat, and Moshe Ma’oz), 265–291. New York: New York University Press, 1995.

Naor, A. (2003). Lessons of the Holocaust versus territories for peace, 1967–2001.Israel Studies8 (1): 130–152.

Narratives of 1948 (2002). Special issue ofPalestine-Israel Journal of Politics, Economics and Culture9 (4).

Nashashibi, N. E. (1990).Jerusalem’s Other Voice: Ragheb Nashashibi and Moderation in Palestinian Politics, 1920–1948, NY: Ithaca Press.

Naylor, T. (1982). Palestine & Zionism: ten myths.This Magazine, December 1981-January 1982.

Neff, D. (1995). Nixon’s Middle East policy: from balance to Bias. In:US Policy on Palestine from Wilson to Clinton(ed. M. W. Suleiman), 133–162. Normal, IL: AAUG Press.

Nelson, W. H. and Prittie, T. C.F. (1977).The Economic War against the Jews. New York: Random House.

Netanyahu, B. (2000).A Durable Peace: Israel and Its Place among the Nations, rev. ed. New York: Warner Books.

Nevo, J. (1996).King Abdallah and Palestine: A Territorial Ambition. London/New York: Macmillan [St. Antony’s Series].

Nisan, M. (1979). Harkabi’s Despair.MidstreamXXV (5): 9–17.

Nusseibeh, S. with David, A. (2007).Once upon a Country: A Palestinian Life. New York: Farrar, Straus and Giroux.

O’Brien, C. C. (1986).The Siege: The Saga of Israel and Zionism. New York: Simon and Schuster.

Ochsenwald, W. L. (1976). The crusader kingdom of Jerusalem and Israel: an historical comparison.Middle East Journal30 (2): 221–226.

Ohana, D. (2012).The Origins of Israeli Mythology: Neither Canaanites nor Crusaders, transl. David Maisel. Cambridge, UK/New York: Cambridge University Press.

Olesker, R. (2018). Securitized diplomacy: Israel’s Jewish identity and the Israeli-Palestinian peace process.Middle East Journal72 (1): 9–27.

O’Malley, P. (2015).The Two-State Delusion: Israel and Palestine — A Tale of Two Narratives. New York: Viking.

Oren, M. B. (1992).Origins of the Second Arab-Israel War: Egypt, Israel and the Great Powers: 1952–1956. London: Frank Cass.

Oren, M. B. (2002).Six Days of War: June 1967 and the Making of the Modern Middle East. Oxford: Oxford University Press.

Oz, A. (1983). The tender among you, and very delicate. In:In the Land of Israel, 87–100. New York: Harcourt Brace Jovanovich.

Oz, A. (1995).Under this Blazing Light: Essays, transl. Nicholas de Lange, 8–9. New York: Cambridge University Press.

Oz, A. (2006).How to Cure a Fanatic. Princeton, NJ: Princeton University Press. Ozaky-Lazarus, S. (2012). The Arabs in Israel and the Holocaust, accessed 8 July 2018 at http://www.sarahozacky.com/1233/the-arabs-in-israel-and-the-holocaust.

Pappe, I. (1988).Britain and the Arab-Israeli Conflict, 1948–1951. London: Macmillan Press/St. Antony’s College.

Pappe, I. (1992).The Making of the Arab-Israeli Conflict, 1947–1951. London/New York: I. B. Tauris/St. Martin’s Press.

Pappe, I. (1994). Jordan between Hashemite and Palestinian identity. In:Jordan in the Middle East: The Making of a Pivotal State(ed. J. Nevo and I. Pappe), 61–91. London: Frank Cass.

Pappe, I. (2006).The Ethnic Cleansing of Palestine. Oxford: Oneworld Publications.

Pappe, I. (2006).A History of Modern Palestine: One Land, Two Peoples, 2e. Cambridge: Cambridge University Press.

Pappe, I. (2007). Introduction: new historical orientations in the research on the Palestine question. In:The Israel/Palestine Question: A Reader, 2e (ed. I. Pappe), 1–7. London/New York: Routledge.

Pappe, I. (ed.) (2007).The Israel/Palestine Question: A Reader, 2e. London/New York: Routledge.

Pappe, I. (2009). The vicissitude in the 1948 historiography of Israel.Journal of Palestine Studies39 (1): 6–23.

Pappe, I. (2010). Fear, victimhood, self and other: on the road to reconciliation. In:Across the Wall: Narratives of Israeli-Palestinian History(ed. I. Pappe and J. Hilal), 155–176. London/New York: I. B. Tauris.

Pappe, I. (2014).The Idea of Israel: A History of Power and Knowledge. London/New York: Verso.

Pappe, I. and Hilal, J. (eds.) (2010).Across the Wall: Narratives of Israeli-Palestinian History. London/New York: I. B. Tauris.

Parker, R. B. (1993).The Politics of Miscalculation in the Middle East. Bloomington: Indiana University Press.

Parker, R. B. (ed.) (1996).The Six Day War: A Retrospective. Gainesville: University Press of Florida.

Parsons, L. (2016).The Commander: Fawzi al-Qawuqji and the Fight for Arab Independence, 1914–1948. New York: Hill and Wang.

Parsons, L. (2018). Separate but Unequal.Times Literary Supplement, 17 April 2018.

Patai, R. (1973).The Arab Mind. New York: Charles Scribner’s Sons.

Patai, R. (1986).The Seed of Abraham: Jews and Arabs in Contact and Conflict. Salt Lake City: University of Utah Press.

Patai, R. (1987).Nahum Goldmann: His Missions to the Gentiles. Tuscaloosa: University of Alabama Press.

Paul, S. (2018). ‘A nation that dwells alone’: Israeli religious nationalism in the twenty-first century.Israel Studies23 (3): 207–215.

Pelcovits, N. A. (1993).The Long Armistice: UN Peacekeeping and the Arab-Israeli Conflict, 1948–1960, foreword by S. W. Lewis. Boulder/San Francisco/Oxford: Westview Press.

Peleg, I. (1987).Begin’s Foreign Policy, 1977–1983: Israel’s Turn to the Right. Westport, CT: Greenwood.

Peleg, I. (1995).Human Rights in the West Bank and Gaza: Legacy and Politics. Syracuse, NY: Syracuse University Press.

Peleg, I. (ed.) (1998).The Middle East Peace Process: Interdisciplinary Perspectives. Albany: State University of New York Press.

Peleg, I. (ed.) (2019).The Victimhood Discourse in Contemporary Israel. Lanham, MD: Lexington Books, Rowman & Littlefield.

Penslar, D. (2007).Israel in History: The Jewish State in Comparative Perspective. London/New York: Routledge.

Peres, S. (1995).Battling for Peace: A Memoir. New York: Random House.

Peretz, D. (1958).Israel and the Palestine Arabs. Washington, DC: Middle East Institute.

Peri, Y. (ed.) (2000).The Assassination of Yitzhak Rabin. Stanford, CA: Stanford University Press.

Peters, J. (1984).From Time Immemorial: The Origins of the Arab-Jewish Conflict over Palestine. New York: Harper and Row.

Piven, B. (2016). ‘Parallel states’ confederation could offer best peace deal for Israel-Palestine.Huffington Post,29 November 2016, accessed 14 May 2018 at https://www.huffingtonpost.com/entry/parallel-states-confederation-could-offer-bestpeace_us_583d9e27e4b04e28cf5b8b96.

Plascov, A. (1981).The Palestinian Refugees in Jordan, 1948–1957. London: Frank Cass.

Podeh, E. (2000). History and memory in the Israeli educational system: the portrayal of the Arab-Israeli conflict in history textbooks (1948–2000).History and Memory12: 65–100.

Podeh, E. (2001). Regaining lost pride: the impact of the Suez affair on Egypt and the Arab world. In:The 1956 War: Collusion and Rivalry in the Middle East(ed. D. Tal), 209–224. London: Frank Cass [Cummings Center Series].

Podeh, E. (2003).From Fahd to Abdallah: The Origins of the Saudi Peace Initiatives and Their Impact on the Arab System and Israel. Jerusalem: Hebrew University, Truman Institute.

Podeh, E. (2007). The Arab peace initiative: a missed opportunity?Palestine-Israel Journal14: 4. available online at http://www.pij.org/details.php?id=1126#.

Podeh, E. (2014). Israel and the Arab peace initiative, 2002–2014: a plausible missed opportunity.Middle East Journal68 (4): 584–603.

Podeh, E. (2015).Chances for Peace: Missed Opportunities in the Arab-Israeli Conflict. Austin: University of Texas Press.

Podeh, E. and Kaufman, A. (eds.) (2005).Arab-Jewish Relations: From Conflict to Resolution? Essays in Honour of Prof. Moshe Ma’oz. Brighton: Sussex Academic Press.

Popp, R. (2006). Stumbling decidedly into the Six-Day War.Middle East Journal60 (2): 281–309.

Porat, D. (1990).The Blue and the Yellow Stars of David: The Zionist Leadership in Palestine and the Holocaust, 1939–1945. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Porath, Y. (1986). Mrs. Peters’s Palestine.New York Review of Books, 32: 21–2 (16 January); Mrs. Peters’s Palestine: an exchange.New York Review of Books, 35: 5 (27 March).

Porath, Y. (2015).The Emergence of the Palestinian Arab National Movement, 1918–1929. London: [Frank Cass, 1974]: Routledge RLE.

Porath, Y. (2015).The Palestinian Arab National Movement, 1929–1939: From Riots to Rebellion. London: [Frank Cass, 1977]: Routledge RLE.

Pressman, J. (2003). The second intifada: background and causes of Israeli- Palestinian conflict.Journal of Conflict Studies22 (2): 114–141.

Pressman, J. (2003). Visions in collision: what happened at Camp David and Taba?International Security28 (2): 5–43.

Pressman, J. (2007). Mediation, domestic politics, and the Israeli-Syrian negotiations, 1991–2000.Security Studies16 (3): 350–381.

Pundak, R. (2002). From Oslo to Taba: what went wrong? In:The Israeli-Palestinian Peace Process: Oslo and the Lessons of Failure: Perspectives, Predicaments and Prospects(ed. R. L. Rothstein, M. Ma’oz and K. Shikaki), 88–113. Brighton, UK/Portland, OR: Sussex Academic Press.

Quandt, W. B. (1986).Camp David: Peacemaking and Politics. Washington, DC: The Brookings Institution.

Quandt, W. B. (ed.) (1988).The Middle East: Ten Years after Camp David. Washington, DC: The Brookings Institution.

Quigley, J. (2005).The Case for Palestine: An International Law Perspective, rev. and updated ed. Durham, NC/London: Duke University Press.

Quigley, J. (2016).The International Diplomacy of Israel’s Founders: Deception at the United Nations in the Quest for Palestine. New York: Cambridge University Press.

Qurie, A. [Abu Ala] (2006).From Oslo to Jerusalem: The Palestinian Story of the Secret Negotiations. London: I. B. Tauris.

Rabie, M. (1995).US-PLO Dialogue: Secret Diplomacy and Conflict Resolution. Gainesville: University Press of Florida.

Rabinovich, A. (2005).The Yom Kippur War: The Epic Encounter that Transformed the Middle East. New York: Schocken.

Rabinovich, I. (1991).The Road Not Taken: Early Arab-Israeli Negotiations. New York/Oxford: Oxford University Press.

Rabinovich, I. (1991). Seven wars and one peace treaty. In:The Arab-Israeli Conflict: Perspectives, 2e (ed. A. Z. Rubinstein). New York: HarperCollins.

Rabinovich, I. (1998).The Brink of Peace: The Israeli-Syrian Negotiations. Princeton, N.J: Princeton University Press.

Rabinovich, I. (2004).Waging Peace: Israel and the Arabs, 1948–2003, rev. and updated ed., Princeton, NJ: Princeton University Press.

Rabinovich, I. (2013).The Lingering Conflict: Israel, the Arabs, and the Middle East, 1948–2012,rev. ed. Washington, DC: Brookings Institution Press.

Rabinovich, I. and Reinharz, J. (eds.) (2008).Israel in the Middle East: Documents and Readings on Society, Politics, and Foreign Relations, Pre-1948 to the Present, 2e. Lebanon, NH: Brandeis University Press/University Press of New England.

Radosh, A. and Radosh, R. (2009).A Safe Haven: Harry S. Truman and the Founding of Israel. New York: HarperCollins.

Rafael, G. (1981).Destination Peace: Three Decades of Israeli Foreign Policy: A Personal Memoir. New York: Stein and Day.

Ram, U. (2009). Ways of forgetting: Israel and the obliterated memory of the Palestinian Nakba.Journal of Historical Sociology22 (3): 366–395.

Ramsbotham, O. (2017).When Conflict Resolution Fails: An Alternative to Negotiation and Dialogue: Engaging Radical Disagreement in Intractable Conflicts. Cambridge, UK/Malden, MA: Polity.

Rapaport, M., Yiftachel, O., Yehuda, L., and Fakhoury, A. (2018). Nevertheless, a Confederation.Jerusalem Post, 22 April 2018, accessed 8 October 2018 at https://www.jpost.com//Opinion/Nevertheless-a-confederation-552456.

Raz, A. (2012).The Bride and the Dowry: Israel, Jordan, and the Palestinians in the Aftermath of the June 1967 War. New Haven, CT: Yale University Press.

Rejwan, N. (1972). Arab advocate of westernization.New Outlook15: 27–34. Building a Political Firewall against the Assault on Israel’s Legitimacy: London as a CaseStudy. (2010). [Tel Aviv: ] Reut Institute, November 2010, accessed 25 November 2018 at http://www.reut-institute.org/data/uploads/PDFver/20101219%20London%2 °Case%20Study.pdf.

Rice, C. (2011).No Higher Honor: A Memoir of My Years in Washington. New York: Crown.

Roberts, J. (2013).Contested Land, Contested Memory: Israel’s Jews and Arabs and the Ghosts of Catastrophe. Toronto: Dundurn.

Rodinson, M. (1967). Israel, fait colonial?Les temps modernes, vol. 22, 17–88, later transl. asIsrael: A Colonial Settler-State?, introduction by Peter Buch, transl. David Thorstad New York: Anchor Foundation, 1973.

Rodinson, M. (1968).Israel and the Arabs, transl. Michael Perl. Harmondsworth: Penguin.

Rogan, E. L. and Shlaim, A. (eds.) (2007).The War for Palestine: Rewriting the History of 1948, 2e. Cambridge: Cambridge University Press.

Ro’i, Y. (1982). The Zionist attitude to the Arabs, 1908–1914. In:Palestine and Israel in the 19th and 20th Centuries(ed. E. Kedourie and S. G. Haim), 15–59. London: Frank Cass.

Rokach, L. (1980).Israel’s Sacred Terrorism: A Study Based on Moshe Sharett’s Personal Diary and Other Documents. Belmont, MA: Association of Arab-American University Graduates.

Ross, D. (2004).The Missing Peace: The Inside Story of the Fight for Middle East Peace. New York: Farrar, Straus and Giroux.

Ross, D. (2015).Doomed to Succeed: The U. S.-Israel Relationship from Truman to Obama. New York: Farrar, Straus and Giroux.

Rotberg, R. I. (ed.) (2006).Israeli and Palestinian Narratives of Conflict: History’s Double Helix. Bloomington/Indianapolis: Indiana University Press.

Rouhana, N. N. (2006). Zionism’s encounter with the Palestinians: the dynamics of force, fear, and extremism. In:Israeli and Palestinian Narratives of Conflict: History’s Double Helix(ed. R. I. Rotberg), 115–141. Bloomington/Indianapolis: Indiana University Press.

Roy, S. (2007). Humanism, scholarship, and politics: writing on the Palestinian-Israeli conflict.Journal of Palestine StudiesXXXVI (2): 54–65.

Rubenberg, C. A. (1995). The Bush administration and the Palestinians. In:U. S. Policy on Palestine from Wilson to Clinton(ed. M. W. Suleiman), 195–121. Normal, IL: AAUG Press.

Rubin, B. (1988). America as junior partner: Anglo-American relations in the Middle East, 1919–1939. In:The Great Powers in the Middle East, 1919–1939(ed. U. Dann), 238–251. New York/London: Holmes and Meier.

Rubin, J. A. (1972).True and False about Israel. New York: Herzl Press, for the American Zionist Federation.

Rubinstein, A. (1984).The Zionist Dream Revisited: From Herzl to Gush Emunim and Back. New York: Schocken.

Rubinstein, A. Z. (ed.) (1991).The Arab-Israeli Conflict: Perspectives, 2e. New York: HarperCollins.

Rubinstein, A. Z. (1991). Transformation: external determinants. In:The Arab-Israeli Conflict: Perspectives, 2e (ed. A. Z. Rubinstein). New York: HarperCollins ch. 3.

Rubinstein, A. (2000).From Herzl to Rabin: The Changing Image of Zionism. New York: Holmes and Meier.

Rumley, G. and Tibon, A. (2017).The Last Palestinian: The Rise and Reign of Mahmoud Abbas. Amherst, NY: Prometheus Books Category: Middle Eastern World History.

Sachar, H. M. (1976).A History of Israel: From the Rise of Zionism to our Time. New York: Alfred A. Knopf.

Sagi, A. (1994). The punishment of Amalek in Jewish tradition: coping with the moral problem.The Harvard Theological Review87 (3): 323–346.

Said, E. W. (1980).The Question of Palestine. New York: Vintage.

Said, E. (1993). The morning after.London Review of Books15: 20, 21 October 1993, 3–5, accessed 19 September 2018 at www.lrb.co.uk/v15/n20/edward-said/the-morning-after.

Said, E. (1998). New history, old ideas.al-Ahram Weekly On-line, no. 378, 21–27 May, accessed 4 July 2018 at http://weekly.ahram.org.eg/archive/1998/378/pal2.htm.

Said, E. (1999). Truth and reconciliation.Al-Ahram Weekly On-line,no. 412, 14–20 January, accessed 1 June 2018 at http://weekly.ahram.org.eg/Archive/1999/412/op2.htm.

Said, E. W. and Hitchens, C. (eds.) (1988).Blaming the Victims: Spurious Scholarship and the Palestinian Question. London/New York: Verso.

Saliba, S. N. (1968).The Jordan River Dispute. The Hague: Martinus Nijhoff.

Salibi, K. (1985).The Bible Came from Arabia. London: J. Cape.

Samuel, E. (1970).A Lifetime in Jerusalem. Jerusalem: Israel Universities Press.

Samuel, M. (1944).Harvest in the Desert. Philadelphia, PA: Jewish Publication Society.

Sand, S. (2010).The Invention of the Jewish People, transl. Yael Lotan. London/New York: Verso.

Sand, S. (2012).The Invention of the Land of Israel: From Holy Land to Homeland, transl. Geremy Forman. London/Brooklyn, NY: Verso.

Sasson, T. and Kelner, S. (2008). From shrine to forum: Masada and the politics of Jewish extremism.Israel Studies13 (2): 146–163.

Saunders, H. H. (1991).The Other Walls: The Arab-Israeli Peace Process in a Global Perspective, Princeton, NJ: Princeton University Press.

Savir, U. (1998).The Process: 1,100 Days that Changed the Middle East. New York: Random House.

Sayigh, Y. (1997).Armed Struggle and the Search for State: The Palestinian National Movement, 1949–1993. Oxford: Oxford University Press Washington, DC: The Institute for Palestine Studies.

Sayigh, Y. (2001). Arafat and the anatomy of a revolt.Survival43 (3): 47–60.

Sayigh, Y. (2002). The Palestinian strategic impasse.Survival44 (4): 7–21.

Scham, P., Salem, W., and Pogrund, B. (eds.) (2005).Shared Histories: A Palestinian-Israeli Dialogue. Walnut Creek, CA: Left Coast Press.

Scheindlin, D. (2018). An Israeli-Palestinian confederation can work.Foreign Policy, 29 June 2018, accessed 8 October 2018 at https://foreignpolicy.com/2018/06/29/an-israeli-palestinian-confederation-can-work.

Scheindlin, D. and Waxman, D. (2016). Confederalism: a third way for Israel-Palestine.The Washington Quarterly39 (1): 83–94.

Schiff, Z.’e. and Ya’ari, E. (1990).Intifada: The Palestinian Uprising — Israel’s Third Front. New York: Simon and Schuster.

Schueftan, D. (2004). The Israeli-Egyptian ‘war of attrition’, 1969–1970. In:A Never-Ending Conflict: A Guide to Israeli Military History(ed. M. Bar-On), 147–159. Westport, CT/London: Praeger.

Segev, S. (2002). The Arab-Israeli conflict under president Bush. In:From Cold War to New World Order: The Foreign Policy of George H. W. Bush(ed. M. Bose and R. Perotti), 113–136. Westport, CT: Greenwood, and Hofstra University.

Segev, T. (1986).1949: The First Israelis(ed. A. N. Weinstein). New York: Free Press/London: Collier Macmillan.

Segev, T. (1993).The Seventh Million: The Israelis and the Holocaust. New York: Hill and Wang.

Segev, T. (2007).1967: Israel, the War, and the Year that Transformed the Middle East, transl. Jessica Cohen. New York: Metropolitan Books.

Sela, A. (1994). The ‘Wailing Wall’ riots (1929) as a watershed in the Palestine conflict.The Muslim WorldLXXXIV (1–2): 60–94.

Sela, A. (1999). Arab nationalists and Nazi Germany, 1939–1945. In:So Others Will Remember: Holocaust History and Survivor Testimony, (ed. R. Headland), 70–81. Montreal: Vehicule Press.

Sela, A. (2005). Politics, identity and peacemaking: the Arab discourse on peace with Israel in the 1990s.Israel Studies10 (2): 15–71.

Sela, A. and Caplan, N. (2016). Epilogue: reflections on post-Oslo Israeli and Palestinian history and memory of 1948. In:The War of 1948: Representations of Israeli and Palestinian Memories and Narratives(ed. A. Sela and A. Kadish), 203–221. Bloomington & Indianapolis: Indiana University Press.

Sela, A. and Kadish, A. (eds.) (2016).The War of 1948: Representations of Israeli and Palestinian Memories and Narratives. Bloomington & Indianapolis: Indiana University Press.

Sfard, M. (2018).The Wall and the Gate: Israel, Palestine, and the Legal Battle for Human Rights, transl. Maya Johnston. New York: Metropolitan Books.

Shafir, G. (1996).Land, Labor, and the Origins of the Israeli-Palestinian Conflict, 1882–1914, updated ed. Berkeley/Los Angeles: University of California Press.

Shafir, G. (2006). The miscarriage of peace: Israel, Egypt, the United States, and the ‘Jarring plan’ in the early 1970s.Israel Studies Forum21 (1): 3–26.

Shafir, G. (2007). Zionism and colonialism: a comparative approach. In:The Israel/Palestine Question, 2e (ed. I. Pappe), 78–91. London/New York: Routledge.

Shafir, G. (2017).A Half Century of Occupation: Israel, Palestine, and the World’s Most Intractable Conflict. Oakland: University of California Press.

Shaked, H. (1991). Continuity and change: an overview. In:The Arab-Israeli Conflict: Perspectives, 2e (ed. A. Z. Rubinstein), 191–214. New York: HarperCollins.

Shalev, A. (1993).The Israeli-Syria Armistice Regime, 1949–1955. Boulder, CO: Westview Press Jerusalem: The Jerusalem Post [Jaffee Center for Strategic Studies, Study No. 21].

Shalev, M. (1992).Labour and the Political Economy in Israel. Oxford: Oxford University Press.

Shamir, J. and Shikaki, K. (2002). Determinants of reconciliation and compromise among Israelis and Palestinians.Journal of Peace Research39 (2): 185–202.

Shamir, S. (1989). The collapse of project Alpha. In:Suez 1956: The Crisis and Its Consequences(ed. W. R. Louis and R. Owen), 73–100. Oxford: Clarendon Press.

Shamir, S. and Maddy-Weitzman, B. (eds.) (2005).The Camp David Summit — What Went Wrong? Americans, Israelis, and Palestinians Analyze the Failure of the Boldest Attempt Ever to Resolve the Palestinian-Israeli Conflict. Brighton, UK/Portland, OR: Sussex Academic Press.

Shamir, Y. (1982). Israel’s role in a changing Middle East.Foreign Affairs60 (4): 789–801.

Shanks, H. (1986). Archeology as politics.Commentary50–52.

Shapira, A. (1999).Land and power: the Zionist resort to force, 1881–1948, transl. William Templer. In: Stanford, CA: Stanford University Press.

Shapira, A. and Penslar, D. J. (eds.) (2003).Israeli Historical Revisionism: From Left to Right. London: Frank Cass.

Sharett, M. (2002). The 1953 Qibya raid revisited: excerpts from Moshe Sharett’s diary. Special document introduced by Walid Khalidi, annotated by Neil Caplan.Journal of Palestine Studies31 (4): 77–98.

Sharett, M. (2019).My Struggle for Peace: The Diary of Moshe Sharett, 1953–1956(ed. N. Caplan and Y. Sharett). Bloomington & Indianapolis: Indiana University Press.

Sharon, A. with Chanoff, D. (1989).Warrior: The Autobiography of Ariel Sharon. New York: Simon and Schuster.

Sheffer, G. (1988). Principles of pragmatism: a reevaluation of British policies toward Palestine in the 1930s. In:The Great Powers in the Middle East, 1919–1939(ed. U. Dann), 109–127. New York/London: Holmes and Meier.

Shehadeh, R. (2017).Where the Line Is Drawn: A Tale of Crossings, Friendships, and Fifty Years of Occupation in Israel-Palestine. New York: The New Press.

Shenhav, Y. (2005). Arab Jews, population exchange, and the Palestinian right of return. In:Exile and Return: Predicaments of Palestinians and Jews(ed. A. M. Lesch and I. S. Lustick), 225–245. Philadelphia: University of Pennsylvania Press.

Shenhav, Y. (2012).Beyond the Two-State Solution: A Jewish Political Essay, transl. D. Reider and E. Weiss. Malden, MA/Cambridge, UK: Polity Press.

Shepherd, N. (2000).Ploughing Sand: British Rule in Palestine, 1917–1948. New Brunswick, NJ: Rutgers University Press.

Sher, G. (2006).The Israeli-Palestinian Peace Negotiations, 1999–2001: Within Reach. New York: Routledge.

Sherman, A. J. (2001).Mandate Days: British Lives in Palestine, 1918–1948. Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press [New York, NY: Thames and Hudson, 1998].

Shikaki, K. (2002). Ending the conflict: can the parties afford it? In:The Israeli-Palestinian Peace Process: Oslo and the Lessons of Failure: Perspectives, Predicamentsand Prospects(ed. R. L. Rothstein, M. Ma’oz and K. Shikaki), 37–46. Brighton, UK/Portland, OR: Sussex Academic Press.

Shikaki, K. (2006). Refugees and the legitimacy of Palestinian-Israeli peace making. In:Arab-Jewish Relations from Conflict to Resolution: Essays in Honour of Professor Moshe Ma’oz(ed. E. Podeh and A. Kaufman), 363–374. Brighton: Sussex Academic Press.

Shimshoni, J. (1988).Israel and Conventional Deterrence: Border Warfare from 1953 to 1970. Ithaca, NY/London: Cornell University Press.

Shipler, D. K. (2002).Arab and Jew: Wounded Spirits in a Promised Land, rev. ed., New York: Penguin.

Shlaim, A. (1986). Husni Za’im and the plan to resettle Palestinian refugees.Journal of Palestine Studies15 (4): 68–80.

Shlaim, A. (1988).Collusion across the Jordan: King Abdullah, the Zionist Movement, and the Partition of Palestine. Oxford: Clarendon Press.

Shlaim, A. (1990). The rise and fall of the all-Palestine government in Gaza.Journal of Palestine Studies20 (1): 37–53.

Shlaim, A. (2001). The protocol of Sevres: anatomy of a war plot. In:The 1956 War: Collusion and Rivalry in the Middle East(ed. D. Tal), 119–144. London: Frank Cass [Cummings Center Series].

Shlaim, A. (2007). The debate about 1948. In:The Israel/Palestine Question: A Reader, 2e (ed. I. Pappe), 139–160. London/New York: Routledge.

Shlaim, A. (2007).Lion of Jordan: King Hussein’s Life in War and Peace. London: Penguin.

Shlaim, A. (2014).The Iron Wall: Israel and the Arab World,updated and expanded. ed. New York/London: W. W. Norton.

Shulman, D. (2007).Dark Hope: Working for Peace in Israel and Palestine. Chicago: University of Chicago Press.

Siegman, H. (1988). The perils of messianic politics. In:Wrestling with Zion: Progressive Jewish-American Responses to the Israeli-Palestinian Conflict(2003) (ed. and introduced by T. Kushner and A. Solomon), 113–115. New York: Grove Press.

Silberstein, L. J. (ed.) (1991).New Perspectives on Israeli History: The Early Years of the State. New York: New York University Press.

Simons, C. (1988).International Proposals to Transfer Arabs from Palestine, 1895–1947: A Historical Survey. Hoboken, NJ: Ktav Publishing.

Slater, J. (2001). What went wrong? The collapse of the Palestinian-Israeli peace process.Political Science Quarterly116 (2): 171–199.

Slater, J. (2002). Lost opportunities for peace in the Arab-Israeli conflict: Israel and Syria, 1948–2001.International Security27 (1): 79–106.

Smith, C. D. (1993). The invention of a tradition: the question of Arab acceptance of the Zionist right to Palestine during World War I.Journal of Palestine StudiesXXII (2): 48–61.

Sofer, A. (1999).Rivers of Fire: The Conflict over Water in the Middle East, transl. M. Rosovsky and N. Copaken. Lanham, MD: Rowman and Littlefield.

Spiegel, S. L. (1985).The Other Arab-Israeli Conflict: Making America’s Middle East Policy from Truman to Reagan. Chicago: University of Chicago Press.

Stein, K. W. (1984).The Land Question in Palestine, 1917–1939. Chapel Hill: University of North Carolina Press.

Stein, K. W. (1990). The intifada and the 1936–1939 uprising: a comparison.Journal of Palestine Studies19 (4): 64–85.

Stein, L. (1961).The Balfour Declaration. London: Valentine Mitchell.

Stone, I. F. (1978).Underground to Palestine, and Reflections Thirty Years Later[reprint of the original 1946 edition]. New York: Pantheon.

Stone, J. (1981).Israel and Palestine: Assault on the Law of Nations. Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press.

Susser, A. (1994). Jordan, the PLO and the Palestine question. In:Jordan in the Middle East: The Making of a Pivotal State(ed. J. Nevo and I. Pappe), 211–228. London: Frank Cass.

Susser, A. (2012).Israel, Jordan, and Palestine: The Two-State Imperative. Waltham, MA: Brandeis University Press.

Susser, A. (2016). Historical narratives and the issue of trust. In:The Role of Trust in Conflict Resolution: The Israeli-Palestinian Case and Beyond(ed. I. Alon and D. Bar-Tal), 259–269. Cham, Switzerland: Springer.

Swedenburg, T. (2003).Memories of Revolt: The 1936–1939 Rebellion and the Palestinian National Past. Fayetteville: University of Arkansas Press.

Swisher, C. E. (2004).The Truth about Camp David: The Untold Story about the Collapse of the Middle East Peace Process. New York: Nation Books.

Swisher, C. E. (2011).The Palestine Papers: The End of the Road?, introduced by Ghada Karmi. London: Hesperus Press.

Sykes, C. (1965).Crossroads to Israel, 1917–1948. Bloomington: Indiana University Press [Midland paperback edition, 1973].

Syrkin, M. (1966). The Palestinian refugees: resettlement, repatriation or restoration? [fromCommentarymagazine 41:1 (1966)]. In:Israel, the Arabs and the Middle East(1972) (ed. I. Howe and C. Gershman), 157–185. New York: Bantam.

Syrkin, M. (1980).The State of the Jews. Washington, DC: New Republic Books/Herzl Press.

Syrkin, M. (1971). Who are the Palestinians? In:People and Politics in the Middle East(ed. M. Curtis). New Brunswick, NJ: Transaction Books/E. P. Dutton [proceedings of the annual conference of the American Academic Association for Peace in the Middle East], 93–110.

Tal, U. (1985). Foundations of a political messianic trend in Israel.Jerusalem Quarterly35: 36–45.

Tamari, S. (1983). In league with Zion: Israel’s search for a native pillar.Journal of Palestine Studies12 (4): 41–56.

Tawil, R. H. (1979).My Home, my Prison. New York: Holt, Rinehart and Winston.

Teitelbaum, J. (2009).The Arab Peace Initiative: A Primer and Future Prospects. Jerusalem: Jerusalem Center for Public Affairs; available at http://jcpa.org/article/the-arab-peace-initiative-a-primer-and-future-prospects.

Tekoah, Y. (1976).The Face of the Nations: Israel’s Struggle for Peace(ed. D. Aphek). New York: Simon and Schuster.

Telhami, S. (2005). Beyond resolution? The Palestinian-Israeli conflict. In:Grasping the Nettle: Analyzing Cases of Intractable Conflict, 357–372. Washington, DC: United States Institute of Peace Press.

Tessler, M. (2005). Intifada, 1987–1993. In:Encyclopedia of the Palestinians, rev. ed., (ed. P. Mattar), 224–232. New York: Facts on File.

Tessler, M. (2006). Narratives and myths about Arab intransigence toward Israel. In:Israeli and Palestinian Narratives of Conflict: History’s Double Helix(ed. R. I. Rotberg), 174–193. Bloomington/Indianapolis: Indiana University Press.

Tessler, M. (2009).A History of the Israeli-Palestinian Conflict, 2e. Bloomington/Indianapolis: Indiana University Press.

Teveth, S. (1987).Ben-Gurion: The Burning Ground, 1886–1948. Boston, MA: Houghton Mifflin.

Teveth, S. (1990). The Palestinian refugee problem and its origins (review article).Middle Eastern Studies26 (2): 214–249.

Teveth, S. (1996).Ben-Gurion and the Holocaust. New York: Harcourt Brace.

The Haifa Declaration(2007). Mada al-Carmel, 15 May 2007, accessed 8 July 2018 at http://mada-research.org/en/2007/09/12/the-haifa-declaration-arabic-english-hebrew-2007.

The National Committee for the Heads of the Arab Local Authorities in Israel, (2006)

The Future Vision of the Palestinian Arabs in Israeldownloaded 3 July 2018 from http://www.adalah.org/newsletter/eng/dec06/tasawor-mostaqbali.pdf.

The Palestinian-Israeli Peace Agreement: A Documentary RecordWashington, DC: Institute for Palestine Studies, 1994.

The Vision Documents of Palestinian Citizens (2008).Israel Studies Forum23 (2): 3–73 (articles by A. Jamal, U. Abulof, D. Waxman and I. Peleg).

Tibawi, A. L. (1963). Visions of the return: the Palestine Arab refugees in Arabic poetry and art.Middle East Journal17 (5): 507–526.

Tibawi, A. L. (1969). T. E. Lawrence, Faisal and Weizmann: the 1919 attempt to secure an Arab Balfour Declaration.Royal Central Asian Journal56 (2): 156–163.

Tilley, V. (2005).The One-State Solution: A Breakthrough for Peace in the Israeli-Palestinian Deadlock. Ann Arbor: University of Michigan Press.

Tomeh, G. J. (ed.) (1988).United Nations Resolutions on Palestine and the Arab-Israeli Conflict, vol. I: 1947–1974, rev. ed. Washington, DC: Institute for Palestine Studies.

Touval, S. (1982).The Peace Brokers: Mediators in the Arab-Israeli Conflict, 1948–1979. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Toward Peace in the Middle East(1975). Report of the Brookings Institution Middle East Study Group, Washington, DC.

Troen, S. I. (1996). The protocol of Sevres: British/French/Israeli collusion against Egypt, 1956.Israel StudiesI (2): 122–139.

Troen, S. I. (2007). De-Judaizing the homeland: academic politics in rewriting the history of Palestine.Israel Affairs13 (4): 872–884.

Troen, S. I. and Shemesh, M. (eds.) (1990).The Suez-Sinai Crisis 1956: Retrospective and Reappraisal. London: Frank Cass.

Troy, G. (2013).Moynihan’s Moment: America’s Fight against Zionism as Racism. Oxford/New York: Oxford University Press.

Turki, F. (1974).The Disinherited: Journal of a Palestinian Exile, 2e. London/New York: Monthly Review Press.

Unger, D. C. (2008). The inevitable two-state solution.World Policy Journal59–66. United Nations (1979).The Question of Palestine. New York: United Nations [prepared for, and under the guidance of, the Committee on the Exercise of the Inalienable Rights of the Palestinian People].

United Nations, Division for Palestinian Rights (1990). The origins and evolution of the Palestine problem: 1917–1988 — PART I, 1917–1947, posted 30 June 1990, accessed 2 July 2018 at https://unispal.un.org/DPA/DPR/unispal.nsf/0/57C45A3DD0D46B09802564740045CC0A.

United Nations General Assembly, (2009).(Goldstone) Report of the United Nations.

Fact Finding Mission on the Gaza Conflict, 25 2009, Document A/HRC/12/48, 25 September 2009, available at https://naip-documents.blogspot.com/2009/11/document-123.html.

United Nations Special Committee on Palestine (UNSCOP) (1947).Reportof the United Nations Special Committee on Palestine (USNCOP), 3 September 1947, accessed 2 July 2018 at https://unispal.un.org/DPA/DPR/unispal.nsf/0/07175DE9FA2DE563852568D3006E10F3.

Vance, C. (1983).Hard Choices: Critical Years in America’s Foreign Policy. New York: Simon and Schuster.

Viorst, M. (1989).Reaching for the Olive Branch: UNRWA and Peace in the Middle East. Washington, DC: Middle East Institute.

Vollhardt, J. R. (2009). The role of victim beliefs in the Israeli-Palestinian conflict: risk or potential for peace?Peace and Conflict: Journal of Peace Psychology15 (2): 135–159.

Von Horn, C. (1966).Soldiering for Peace. London: Cassell.

Wasserstein, B. (1991).The British in Palestine: The Mandatory Government and the Arab-Jewish Conflict, 1917–1929, 2e. Cambridge, MA: B. Blackwell.

Wasserstein, B. (2008).Israelis and Palestinians: Why Do they Fight? Can they Stop?, 3e. New Haven, CT/London: Yale University Press/London: Profile Books.

Wasserstein, B. (2008).Jerusalem: The Struggle for the Holy City, 3e. New Haven, CT: Yale University Press.

Waxman, D. (2013). Israel’s other Palestinian problem: the future vision documents and the demands of the Palestinian minority in Israel.Israel Affairs19 (1): 214–229.

Weinstock, N. (1969).Le Sionisme Contre Israлl. Paris: Francois Maspero.

Weizman, E. (1981).The Battle for Peace. New York: Bantam.

Weizmann, C. (1942). Palestine’s role in the solution of the Jewish problem.Foreign Affairs20 (2): 324–338. Reprinted inA Middle East Reader(ed. Irene L. Gendzier), 311–325. Indianapolis/New York: Pegasus, 1969.

Weizmann, C. (1949).Trial and Error: The Autobiography of Chaim Weizmann. London: Hamish Hamilton.

Weizmann, C. (1984).The Letters and Papers of Chaim Weizmann, series B: vol. II, December 1931-April 1952 (ed. B. Litvinoff). Rutgers, NJ: Transaction Books/Jerusalem: Israel Universities Press.

West, D. L. (2003).Myth and Narrative in the Israeli-Palestinian Conflict. Cambridge, MA: World Peace Foundation [WPF Report #34].

White, B (2016). Why we must see Israeli policies as a form of settler colonialism.MEMO: Middle East Monitor, 18 August 2016, accessed 16 September 2018 at https://www.middleeastmonitor.com/20160818-why-we-must-see-israeli-policiesas-a-form-of-settler-colonialism.

Wilson, E. M. (2008).A Calculated Risk: The U. S. Decision to Recognize Israel, foreword by William B. Quandt. Cincinnati, OH: Clerisy Press [reprint ofDecision on Palestine: How the U. S. Came to Recognize Israel(1979)].

Wilson, M. (1987).King Abdullah, Britain and the Making of Jordan. Cambridge, UK/New York/etc.: Cambridge University Press.

Wright, L. (2014).Thirteen Days in September: Carter, Begin, and Sadat at Camp David. New York: Alfred A. Knopf.

Ya’alon, M. and Friedman, L. (2018). Israel and the pragmatic Sunni camp: a historic opportunity.INSS Strategic Assessment21 (2): 9–27.

Yehoshua, A. B. (1981). The Holocaust as junction. In:Between Right and Right, 1–19. New York: Doubleday.

Zartman, I. W. (2005).Cowardly Lions: Missed Opportunities to Prevent Deadly Conflict and State Collapse. Boulder, CO/London: Lynne Rienner.

Zertal, I. (1998).From Catastrophe to Power: Holocaust Survivors and the Emergence of Israel. Berkeley/Los Angeles: University of California Press.

Zertal, I. (2005).Israel’s Holocaust and the Politics of Nationhood. Cambridge: Cambridge University Press.

Zertal, I. and Eldar, A. (2007).Lords of the Land: The War over Israel’s Settlements in the Occupied Territories, 1967–2007, transl. Vivian Eden. New York: Nation Books.

Zerubavel, Y. (1995).Recovered Roots: Collective Memory and the Making of Israeli National Tradition. Chicago/London: University of Chicago Press.

Zisser, E. (2004). The 1982 ‘peace for Galilee’ war: looking Back in anger — between an option of a war and a war of no option. In:A Never-Ending Conflict: A Guide to Israeli Military History(ed. M. Bar-On), 193–210. Westport, CT/London: Praeger.

Zuraik, C. (1967). Today and yesterday — two prominent aspects of the new meaning of the disaster.Middle East ForumXLIII (2–3): 13–20.

Zurayk, C. K. (1956).The Meaning of the Disaster, transl. R. Bayly Winder, Beirut: Khayat’s.

Примечания редакции

Пер. с немецкого А. Ф. Даманской. —Прим. пер.

Пер. В. Я. Брюсова. —Прим. пер.

Здесь и далее пер. С. Шуйского и Маджида Ала ад-Дина. —Прим. пер.

Книга включена в Федеральный список экстремистских материалов. —Прим. ред.

Организация признана террористической решением Верховного Суда Российской Федерации от 14 февраля 2003 г. № ГКПИ 03–116, деятельность организации запрещена на территории Российской Федерации. —Прим. ред.

Организация признана террористической решением Верховного Суда Российской Федерации от 13 ноября 2008 г. № ГКПИ 08–1956, деятельность организации запрещена на территории Российской Федерации. —Прим. ред.

Организация признана террористической решением Верховного Суда Российской Федерации от 29 декабря 2014 г. № АКПИ 14–1424С, деятельность организации запрещена на территории Российской Федерации. —Прим. ред.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге