Зима обетованная

Winter is coming

Кошка в кресле уснула – а значит, приходит покой.

Благоденствие. Мир сему дому.

End of the story.

Ветер гладит по крыше дождливой холодной рукой.

И волнуется поздней травы непослушное море.

В каплях слышится вкрадчивый шепот, что скоро зима.

Не у самых ворот - за дорогой, где север темнеет,

За невидимым следом еще не изученных троп.

Солнце будет все ниже, а ветра рука – холоднее,

Кошка спрячет под лапой пушистый нахмуренный лоб.

И на волны травы колким инеем ляжет туман.

И под мягкой ладонью метели весь мир побелеет.

Время уже не течет

Время уже не течет.

Покрывает застывшее чрево реки легкомысленный иней,

И молчит звездочет,

Предсказавший восход Полыни.

Ее ждали две тысячи лет назад.

Ждем и поныне.

Потому что во что еще верить,

К чему обратить глаза,

Если окна блестят слюдой и закрыты все двери?

И кому обо всем рассказать,

Если замер в деревьях сок,

Уснули все звери,

Птицы черным росчерком наискосок

Рассекли вишневое с кобальтом небо?

Ты выходишь в поле и шепчешь тихонько: о, кеббо [1]...

Но в ответ лишь ветер швырнет в лицо колючий песок,

И последнюю песнь прошуршат пожелтевшие стебли.

[1] Гед отвернулся от костра и тихо сказал в окружающую их тьму:

– Кеббо… О кеббо…

Молчание. Ни звука. Ни движения. Потом на самой границе освещенного круга, у самой

земли сверкнул глаз, похожий на кусочек обкатанной быстрой речкой гальки. Изгиб

пушистой спинки. Внимательное ухо торчком.

Гед сказал еще слово. Ухо вздрогнуло, из теней появилось его ухо-собрат. Зверек

повернулся, и на мгновение Тенар увидела его целиком. Тут же последовал искусный

прыжок, и маленький пушистый комочек вернулся к своим таинственным ночным делам.

(с) Урсула ле Гуин. «Гробницы Атуана»

Москва-Вифлеем

Над городом холод повис тишиной и туманом.

Мария, застыв над разверстым нутром чемодана,

Задумалась.

Входит в столярку, под грохот и стук,

Внимательно смотрит.

«Иосиф, а что, если вдруг?..»

Он тут же бежит в «Детский мир», и в толпе оголтелой

Находит отдел для младенцев.

Рукой неумелой,

Исследует ткань и покрой, как учила жена.

Пижама, носки, две пеленки, конвертик для сна,

И тут же, вдогонку, не очень владея английским,

На скидке хватает родильный комплект «Merry Christmas» -

Олени, подарки, две елки, звезда на пупке.

На кассе покупки кладут в новогодний пакет.

А дома Мария все выложит в зев чемодана,

И в сумерках, под пеленой ледяного тумана,

Они побегут на вокзал.

Над перроном, меж тем,

Диспетчер бубнит: «Скорый поезд Москва-Вифлеем…»

Идет караван отъезжающих.

Сквозь хмурый воздух

На небе декабрьском вспыхнули первые звезды.

Метель

Ты знаешь, я уже давно

Стихи тебе не посвящаю,

Заблудший разум просвещая

Хорошей книгой и вином.

И за метафорой чужой,

Сверхоборотистой и сложной

Я будто становлюсь все строже,

С холоднокаменной душой

И взглядом тысячной Мадонны,

Написанной в богатый дом,

Чтобы хозяева потом

Ей клали набожно поклоны.

В ее руках младенец спит

Уже которое столетье,

И в ренессансном многоцветье

Он землю серую хранит.

За их спиной цветет Тоскана.

А за окном февральский снег

Сгребает южный человек

В подобие родных барханов.

И в обеззвученной тиши

Бессобытийно и спокойно

На тонких стеблях сухостоя

Метель застывшая лежит.

Мир застыл

Мир застыл.

Ты сидишь у стекла неподвижной реки,

И по пальцам стучат деревянные капли,

И исчезли враги.

Все лежат у истоков и к устью приблизятся вряд ли.

Но жадное море не спит.

И, казалось бы - время посеять и после собрать

Урожай из сомнения веры, паденья устоев

И незыблемых правил...

Ты сидишь до утра

На тропе, что ведет к омертвевшему водопою.

И считаешь мгновения четками жизней чужих.

Мир не делится больше на тех, кто не за, и своих.

Лишь на тех, кто остался и ждет - и на тех, кто оставил.

Весна Эвредики

Мир не выжег огонь,

Не сокрыли холодные воды –

За окном пробуждение сока деревьев, утро природы.

Но то – за окном.

Все последние новости – все об одном,

И, увы, совершенно

Не новом. Да –

Мир не умер в огне и в воде –

Но в нем не осталось

Повода.

Ничего не случается больше. Ни с кем и нигде.

И ты смотришь на прошлую жизнь, как Орфей на свою Эвридику.

Над землей разлилась тишина молчаливого крика.

Под порывами ветра набухшая почка дрожит.

Ей осталось дождаться, что вновь будет повод

Жить.