Жизнь замечательных

Михаил Чевега

Жизнь замечательных

Когда я открываю очередную книгу или собираюсь прочесть отдельное новое стихотворение Чевеги, я всегда предвкушаю счастье, и это предвкушение сбывается, причём всегда – неожиданным каким-то образом. Это род наркотического привыкания, и лично я подсел с первой дозы, думаю, как и многие. Я привык разнимать стихи на составляющие (каждый композитор – лингвист в каком-то смысле), и поэтика Михаила Чевеги, вроде бы легко поддаётся анализу – но суммарное действие образующих её элементов так сильно, что становится ясно: самый главный ингредиент никакому анализу не поддаётся. Попытка как-то его обозначить немедленно требует каких-то громких слов, которых я обычно стесняюсь, по крайней мере, до третьего тоста, но я попробую и на трезвую голову: любовь, радость, сочувствие жизни, снова любовь. Но штука в том, что любовь-то у всех, атакиестихи только у Чевеги – такой точности, такого гемоглобина зашкаливающего, такой мужской нежности я больше ни у каких других поэтов не встречал. Именно поэтому я очень часто в разговоре с приятным мне собеседником вдруг ору: «Чевега! вы не читали! сейчас!» – и тут же лезу в телефон, и декламирую. Книга «Жизнь замечательных», мне кажется, должна была бы всё время подрагивать и даже лопаться, не удерживаемая оковами обложки, если бы живая сила стихотворений выражалась на бумаге как-то физически, непосредственно; это книга для долгого чтения – в том смысле, что с каждым стихотворением, по прочтении, лично мне нужно как-то пожить, не знаю, выйти в темень немотивированно и без шапки, выпить рюмку, взять семью на ручки. Чего и вам желаю, дорогие читатели.

Александр Маноцков, композитор

жизнь замечательных

(2007–2014)

алла

– как же все замотало! —

вздыхает алла, —

а хочется карнавала!

чтобы я волновала!

к себе влекла!

чтобы бусины из стекла!

а то совсем как свекла

стала я.

точно старая.

дорогие братья и сёстры!

сделайте же мне дни пёстры!

чтобы на юбке – астры!

а в волосах – трава!

как же хочется карнава —

ла!

алла.

кубань

из кубани кубани чтобы работать на джип

потому что без джипа мужик вроде как и не жив

и принцесса иного пошиба

не сбросит с себя пошива

если ты принц без джипа

но губами губами обратно шепчу кубань

где позволили мне за край заглянуть за грань

а там тишина клубами

овраги в опавшем дыме

обмелевшей тамани.

бабоньки

у одной – мейлафон-айфон, самохват-изумруд.

у другой – макияж-невидимка и маникюр-кладенец.

рядом срывают погоны, бегут, орут,

что конец.

вот уже шестой занимается и горит.

но когда становятся ясно, что взяли седьмой редут —

что-то важное начинает течь из сердец.

и одна останавливается.

говорит:

– Все поляжем, но здесь они не пройдут!

Заслоним-ка, бабоньки, царь-дворец!

рашит

выходи за меня, – теребит бахрому фарит, —

без тебя я словно карман оторван,

точно кусок отбит.

все слова о тебе: горло голо.

– я люблю тебя, лола!

– не скреби, – отвечает, – не сыпь напрасно пшено.

не всё про меня расчёсано,

не всё об мне решено.

каблучки мои не подбиты,

платье не перешито, —

говорит.

а сама глядит на рашита.

мурка

говорила «люблю»,

но сама не любила.

врала.

электронные письма рвала.

смс не хранила.

лишь меха, да каменья брала,

в темны бары стремила.

душу заледенила.

голову обожгла.

ринат

– вот и огни погасли, —

выдыхает во тьму ринат, —

и парад закончился

(шоколад, лимонад).

и а д

недоступен.

по-прежнему недоступен.

может быть, даже и вовсе недостижим.

– зря мы таскали вышку на арарат, —

отвечает из тьмы комбат,

ничего мы там не решим.

жека

– раньше была дискотека,

а теперь ипотека, —

улыбается жека:

то еще техно.

куркино-бирюлёво.

вполне себе доставляет.

помню, снимали однушку в районе ордынки

за двадцать пять тысяч —

пешком ходил на работу.

хрущёвка,

а полчаса – и таганка:

огни,

каналы,

вечные неформалы

на яузской,

вечные проживалы

у фабри́ка[1].

и река.

река.

сейчас тоже грех жаловаться,

если только на пробки.

ведь как ни крути, а двушка.

евроремонт,

две дочки,

велосипеды,

фирма своя,

машина,

жена-поручитель,

всё

всё

нормально.

вольный стиль (киносценка)

«Октябрь уж наступил – уж роща отряхает»

Пушкин

1.

осенью, в октябре,

когда пляжи пустеют, и считается: не сезон

(почему-то мало кто знает,

что это лучшее время, чтобы ехать на море), —

аквапарк закрывают.

ещё только два-три дня

будут давать напор, чтобы проверить

на зиму агрегаты,

что-то почистить, подправить…

в это славное время

григорий и панавиди зовут на праздник

прощания с летом.

и вот:

мы идем через поле,

жёлтое от жары.

пахнет сухими цветами.

вдали над морем

знойный слоёный воздух.

ласточки, самолёты.

2.

на стоянке уже машины:

белая – санина,

абрикосовая – кристины.

кабриолет бакурадзе,

а вот и он сам:

выгружает ящик сухого без этикеток

(такое нигде не купишь).

все седлают шезлонги:

очки, бейсболки.

сигарета между коричневых пальцев

кажется белоснежной.

3.

горки работают:

циклон, гидромёт, волна, —

никто не толкается,

не лезет без очереди —

катайся сколько захочешь,

но никто не спешит.

начинает смеркаться.

4.

гриша читает по громкой

какой-то рэпак.

чей-то смех.

кто-то уже целуется в детском бассейне,

куда ветер успел нанести

листья каштана

горы вдали краснеют.

5.

продолжает смеркаться.

бакурадзе на баре

делает двадцать четыре коктейля Б-52,

поджигает и запускает в воду.

как стеклянные головы,

объятые пламенем,

они плывут в темноте.

огонь

переливает из синего в жёлтый.

из жёлтого в синий.

но никто не торопится.

случай на ярославке

на мосту через Яузу залюбовался закатом и вмял бампер «королле».

из «короллы» вышли две шамаханские, закололи

глазами.

раззвонили.

сказали —

пребываем в большой печали.

на Ярославке. в начале.

подошел постовой, козырнул, улыбнулся в густые усы.

произнёс:

– Дорогие товарищи женщины, ну не всё же призы, да тузы!

вот что, Ольга, Мария и (взглянул на права) Андрей,

верьте речи моей!

Неспроста сегодня столкнулись здесь автомашины ваши.

Вдруг случится – Андрей сделает предложение Маше,

а, быть может, другое начертано вам судьбой,

и остаток жизни Андрей проведет с тобой,

Оля.

Ведь на всё Божья Воля!

завершался один из прозрачных осенних дней.

закат

скрашивал акведук.

и стоял на мосту потерявший дар речи Андрей,

выбирая из двух.

конечная

освободили вагоны, а поезд поехал дальше

к ольге, марие, даше.

туда, в прохладу тоннеля,

где катя, наташа, эля,

мохито, пинаколада.

– Вот ведь, Василий, какая у нас команда

подобралась!

Вот ведь, Вась,

какие помощницы машиниста!

И куда здесь жениться,

когда такая команда…

на голубой рубашке помада,

а ещё целоваться

возле надписей

«не прислоняться» «не прислоняться».

100 €

над проезжей частью 1-й Тверской-Ямской

летала купюра номиналом сто евро.

как человек мирской,

я с первого взгляда верно

определяю подлинность данного номинала.

а купюра кружилась, туда-сюда летала,

и на солнце блестела полосочка из металла…

100 евро. нам бы с тобой хватило

посидеть, где напиток горяч и еда чудо как хороша.

100 Ђ. не так уж мало.

но ни одна душа

из машины не выходила,

пиджаком её не сбивала,

словно бабочку в луговой полосе,

точно думали все,

что происходящее мнимо.

и проезжали мимо.

и я проехал как все.

галюня

позвонила галюня с четвертого этажа:

– нож, – сказала, – возьмите,

а то у нас нет ножа.

и давайте быстрей,

а то я уж всем разли́ла.

баланс годовой сдала,

как голову с плеч свалила!

на столе у галюни: текила,

капусточка,

банка краба.

хорошая галя баба.

като

14-го февраля 5032 года

в Эпоху Большой Воды, Эры Рыб,

Като Матцусиге,

пребывавший в состоянье «сатори» тридцать пять лет,

четыре месяца, одиннадцать дней, девять часов

и двадцать четыре минуты

очнется,

чтобы записать на крыльце, припорошенном снегом,

несколько слов:

мороз и солнце

день чудесный

ещё ты дремлешь

многие потом говорили,

что не знают

лучших слов о любви.

масаоко

в то же самое время, Масаоко из Эдо

за всю свою жизнь

записал лишь два слова:

Ты помнишь?

но,

если задуматься,

в них

умещается мирозданье.

ницца

Танюше

Поедем в Ниццу, милая, bonjour!

Там море по утрам шур-шур, шур-шур,

там бутики, там жёлтый абажур

горит в Негреско.

Смотреть как туча шкрябает о холм,

как баром на волне звенит паром,

как ржавчина вползает в хром,

и пахнет резко

платанами, духами от наяд,

(которые живут во чревах яхт,

нельзя смотреть на них, ибо их взгляд

как яд смертелен),

еще лавандой, сыром и вином.

Я там приобрету лё баритон

как у француза, чей Louis Vuitton

так неподделен.

Здесь, в общем, одно плохо, всюду – высь.

Где-то на выси, куда лень плестись,

Матисс чудил,

выдумывал свой танец.

Здесь Чехов жил.

Здесь Бунин волховал.

Здесь Маяковский море волновал.

Здесь и Шагал вполне себе шагал

как провансалец.

Когда-то здесь рябило от кокард,

теперь, кто на Симье, кто на Кокад[2],

а променад всё тот же, променад

лежит, искрится.

За фонарями плещет водоём.

Мы в Ницце, дорогая, вот даём!

Мы в ресторан на пляже забредём,

влюбленные, закатом насладиться…

Пусть в Ницце солнце за спину садится…

Не суть, родная.

оля

Оле Ивановой

Оля вернулась из Грузии, бледная как сулугуни.

– Что же случилось, Оля? Почему в краю винограда,

где, когда дождь – всегда радуга, а с неба течёт боржоми,

где мужчины с узкими лицами задевают усами двери,

где ясно не сразу, где кровь, где киндзмараули,

где сколько хозяек, столько и вкусов пхали,

где солнце проходит сквозь стены, а тени – робки,

кожа твоя отказалось от бронзы ветра?

– Князь Геловани все заслонял мне солнце.

Хват, хванчкарой кружил, чарки плескал на чакры.

Алаверды мне пел, всё вовлекал в хороводы.

Всё, говорил, гамарджоба, какие горы!

Реки какие! Небо! Сады! Долины!

Зачем выходить наружу, если внутри так счастлив?

Зачем картины на стенах, когда есть окна

разных размеров, неповторимы, как воздух!

Если есть золото в сердце – коже не нужно бронзы.

Если твой взгляд хрустален, то стекло не помеха.

Время петь песни, грустные как молитвы.

Время крылатых слов и зацветающих вишен.

Как это можно вообще описать словами…

афродита

выходила купаться

и ныряла в море с причала.

море штормило,

закручивало,

качало,

а она

бесстрашно сигала

рыбкой

с какой-то детской улыбкой.

и волна обнимала,

волна её миловала,

всю её обволакивала,

обвивала,

нежно подталкивала,

брала…

всё с неё сорвала!

одновременно

и верх,

и низ!

там и были-то ниточки,

и вот —

они порвались!

как она выходила из моря!

о! как она выходила!

у рыбаков на пирсе

аж дух весь перехватило!

у продавцов кукурузы

всё плавилось и вскипало!

чурчхелла белела!

всё в мире вдруг перестало!

как она из вод восставала!

руками не прикрываясь,

почти не касаясь

песка

(лишь поправила прядочку у виска),

вся

как будто воздушная,

полая,

выходила на пристань голая,

прекрасна и величава,

под аплодисменты причала!

полотенце взяла.

неспешно им обернулась.

улыбнулась всем.

улыбнулась…

да так!

что если и был в душе мрак,

то он разом исчез,

и, под восхищенье очес,

по набережной поплыла,

точно вся из тепла,

в неведомый свой ашрам,

оставив на сердце шрам,

ведь что-то должно остаться…

ходила просто купаться.

случай в метро

оступилась

и каблуком

мне проткнула ботинок.

стелет кровавый след.

но ведь как улыбнулась!

но ведь как извинилась!

– Вам не больно? – спросила.

– Что вы! Конечно, нет!

есть у блондинок

какая-то своя сила.

словно в тоннеле свет

петр

Петр Евгеньевич

открыл для себя, что все люди ангелы.

теща,

дети,

жена,

Оля,

Катя,

Марина Михайловна,

Елена Павловна,

Арсений Андреевич —

ангелы.

даже Ефремов, зам. генерального —

ангел.

все,

абсолютно все:

милиционеры,

соседи,

ведущие телепрограмм,

патриарх,

красавицы в балаклавах,

кавказцы,

бригада,

которая тянет ремонт уже третий месяц —

ангелы.

Петр Евгеньич не глуп.

не кричит о своем открытии на всех перекрестках,

просто ходит счастливый.

всё принимает.

как же, думает, мне повезло!

все,

все ангелы!

только Пушкин и Гоголь – нет.

эти архангелы

явно.

сулико

вот минтай искрится,

на нерест пошел минтай.

сулико моя,

далеко моя,

уже близко моя,

отдай

якоря,

заводного пускай кальмара.

водяного пугнём царя.

глубоко моя,

нелегко моя,

но возьмём живого товара,

злата-серебра, янтаря.

захар

это, захар, моря.

нечто течет слоями.

внизу – пескарь, салями,

медуза с водорослями,

да скелет вискаря.

это, захар, земля.

банка из под сокровищ,

следы сирен, чудовищ,

гоголя-моголя,

отставного нудиста.

некуда торопиться,

пятница ты моя.

инесса

Максиму Лившицу

это, инесса, город, инесса, город такой, инесса,

я ходил по нему, был молод, инесса, молод ходил, повеса.

покупал на привозе вино я, инесса, цвета пореза,

и пятном маячил на море у волнореза.

здесь бывает инесса, холод, инесса, холод такой, инесса,

что охота пойти на пересыпь сразу выпить купить шартреза,

заглянуть в ноздреватые арки, инесса, под шум железа:

в запотевших окнах мелькают голые груди, кубики пресса.

но сейчас, инесса, тепло, нынче лето у нас, инесса,

облачка перьевые висят, словно вовсе они без веса,

улочки пылевые, ниточки бельевые,

почему же, инесса, мы до сих пор на «вы»? и

это инесса, голод, инесса, голод такой, инесса,

ты чудачка, инесса, ты выглядишь как принцесса!

так пойдем на шум полонеза в кафе «У Каца»,

раз нет леса в одессе, инесса, на пляж влюбляться!

красотки

мимо высотки на Соколе пробегали красотки.

и ладно бы, там, кроссовки,

а то ведь шпильки!

я как раз читал Рильке в скверике на скамейке

(конечно, в

когда красавицы эти мимо меня пробегали.

не пробегали даже, а быстро так семенили

по гравийной дорожке.

и у брюнетки под майкой упруго скакали дыни,

а у блондинки прыгали капитошки.

«будешь готов ли да…»

будешь готов ли да

белым гореть с утра?

вскинет бровь саида

плечом поведет зухра

стану готова и я

кипеть в городском саду

обронит бамбарбия

подмигнет киргуду

сколько нас не считай

ложись бел на бордюр

распахнет гюльчатай

разольется будур

будешь ими любим

так как не знаешь сам

кивает сим-салабим

поддакивает сезам

сыпали айлюли

и растворялась тьма

отрывала гюли

штопала фатима

комары

Там комары! О, Боже! Комары!

Вонзают свои хоботы в шары

молочных дачниц.

Раздаются стоны.

Сердец биенье, жаркие шлепки.

Но как проворны

крылатые гусары!

Как легки!

Как обходительны, как смелы, остряки!

(совсем не то, что наши мужики).

Кто еще может так желать тепла,

томясь в лесною чаще, в перелеске?

Шуршать у равнодушного стекла,

и вспеслкивать ногами как в бурлеске

заставить дам, идущих тенью лип?

Любовник тонкий, ты погиб.

Погиб.

В пик наслажденья брызнул земляникой.

Но натиск твой, твой темперамент дикой,

пример высокий чувственной игры

души красавиц, знаю, растревожит.

– Там комары! Ах, мама, комары!

Там комары! О, мама!

Боже!

Боже!

случай на Сущёвке

позвонил на Серебрянный Дождь,

сообщить – на Сущёвке, мол, пробка.

вдруг, направо – красотка: сумка, укладка, бровка,

осиная талия…

ну, бабац – и авария!

я на радио в автоответчик вещаю,

грустно так сообщаю,

что пусть мне и неловко,

хоть девушка замечательна,

но теперь уже встала Сущёвка

наверное окончательно.

колготки

пришла на работу в том же, что и вчера.

такая же как вчера: нарядная,

пахнущая духами.

только колготки другие.

лида

тихо зашли в сумрак лифта

я, николай и лида.

вкусно пахли шамнунем,

югом, морем, июнем

длинные волосы лиды.

они как солнцем облиты,

приправлены ноткой мяты…

вдыхали мы прелесть лиды

с нулевого по пятый.

а с пятого – коля-голем

душил меня алкоголем.

«встретил её случайно на Нижегородской, в кафе…»

встретил её случайно на Нижегородской, в кафе,

рядом с домом, где она когда-то жила.

мы встречались:

сколько уже назад – восемнадцать, семнадцать?

кучерявая, ладная, в шелестящей как осень юбке,

и даже – не по сезону – веснушки.

заехала с сыновьями (трое) проведать родителей.

– Не узнала тебя.

Когда подошел, – подумала, – одноклассник.

И только потом, когда засмеялся,

вспомнила по клыкам.

по клыкам.

я потом долго думал.

прям, вот так и сказала.

а когда расставались уже —

обняла.

не приличия ради, как это обычно,

а как своего.

это сложно словами.

но вы, наверно, и сами знаете, как бывает,

когда она обнимает

как своего.

«приходила с работы…»

приходила с работы

включала масляный радиатор

но пока он нагреется

холод такой

носки свитер

на кухне плиту плиту

электрическая не очень

в прошлой на войковской

газовая какая

была замечательная

руки над ней протянешь

и застываешь

весёлое

золотое

пламя

шумное

такое

родное

такое

живое

как те хризантемы.

оль

– не, с колей мы разошлись,

да не, ещё в декабре,

сразу же после кризиса:

сколько ему говорила

про ипотеку,

долбила ему, дураку, долбила..

оль,

ну сколько можно мотаться

по этим съёмным окраинам не дороже тридцатки?

ещё когда повторяла:

бери, пока предлагают!

вальцова как-то одна тянет в химках?

катя и сева в ховрино сразу двушку!

оль, да по мне хоть клетушку!

хоть в жопе мира!

но свою, понимаешь, свою!

завтра что поменялось – и на улицу с чемоданом,

а он мне про францию, блядь, про париж,

веками, мол, люди живут

на съемных квартирах.

я, оль, в париже, может быть, и согласна,

но пока в бибирево – хочется, знаешь, свою.

а потом ещё, оль, ферма блядская эта,

и кто их только придумал?

как мальчик маленький, зла не хватает,

всё выращивал репу какую-то,

рожь, овёс,

ужинаем сидим, а он всё тыкает пальцем:

сколько у него курей приросло,

сколько свинов.

ночью, ты не поверишь, проснулась, будто корова

мычит,

так этот стоит в труселях,

в экранчик светящейся

лыбу давит.

два часа ночи.

нормальный вообще человек?

сельский кооператив, говорит,

хочу создавать

наподобие «лавкалавка».

«зверобой продырявленный…»

зверобой продырявленный,

сухой экстракт

из корневищ валерианы,

на рассвете привеченной,

листья мелиссы лекарственной,

боярышник однопестичный

и колючий,

не гнущийся на ветру

стебель

пассифлоры инкарнатной,

которую после заката

зовут страстоцветом,

соплодий хмеля,

и ты,

чорная бузина,

и ты, камедь ксантановая,

и ты, магния стеарат,

и жолтый оксид железа

в таблетки овальной формы восстаньте!

двояковыпуклые!

покрытые оболочкой

бледно-зеленого цвета!

с разделяющей риской!

слышите!

обязательно!

с разделяющий риской чтобы!

через эстакаду

Шёл через Рижскую эстакаду.

Нёс на щеке помаду.

Словно награду

нёс.

Точно волшебный знак.

Молодой весёлый казах.

Электричка внизу свистела.

Тучи мялись.

А у него сердце пело,

глаза смеялись:

видимо, вспоминали

подробности как любили.

А рядом в пробке стонали

стояли автомобили.

Молодой казах налегке,

с помадою на щеке,

по эстакаде шёл мимо

в клубах осеннего дыма

куда-то в сторону Мира

Проспекта.

И казалось, что лето.

«из далека долго…»

из далека долго

течёт река Лихоборка.

течёт река Лихоборка,

ей скоро конец и край.

среди домов блочных.

среди девиц сочных.

среди парней точных.

прямо в рай.

букет

семенил по льду,

нёс в руке пакет.

во пакете том спрятан был букет:

слой газет, плюс кулёк целлофановый:

для Наташки нёс для Романовой.

тут осталось то – лишь подать рукой,

только тропка та, что по-над рекой,

да спуститься вниз с косогора,

в общем, скоро.

о чём он мечтал, ей сказать хотел,

что на спуске том он не доглядел,

нам доподлинно неизвестно.

всем потом показывали то место,

где, в руке зажав намертво кулёк,

полужив летел бледный паренёк

в мутных вод свинец,

только ахнули все: «Пиздец».

– Загребай!

– Веревку скорей неси!

а он шепчет: «Господи, упаси!

Для Наташи букет спаси!», —

с головою уже в волне,

лишь букет не.

ладно уж, не томитесь в печали.

вытащили, чего уж там,

откачали.

в заветный дом отнесли.

и даже букет спасли.

музыка

в тишине подмосковных дач

играет гриша-трубач,

вторит ему, искрист,

николай, гармонист.

душой бьётся.

хорошо им живётся

с песней в сердце.

в окне рядом

Сергей Петрович и заусенцы:

молодая жена, домработница, маладенцы,

овердрафт на пять,

плюс наличный кредит на три миллиона,

а на улице вона

тебе как поют…

во, дают!

и Сергею Петровичу хочется

не ехать-ползти в пробке, корчиться,

а прически растрёпанной, ювенильного

ветра, ограбления ювелирного

ради юбки, сбившейся набок!

и совсем не хочется бабок.

и джип у ворот огорчается.

и музыка не кончается.

«иногда накрывает юности теплота…»

иногда накрывает юности теплота,

когда худ был и беден,

но, в тоже время, когда

рассветало – бывал на пике:

те террасы скрипучие, с окнами в облепихе,

уже шумели шмели́,

занавески-плясуньи, которые шевелил

ветерок штиль – приятен,

друг шелковичных пятен.

ветер, ветер,

друг южный повесы глаз,

помогал нам увидеть то, что скрывает газ

от пузырей земли.

эти простыни вытерлись, отцвели,

но память хранит тот запах.

и теперь во внезапных

прорывах теплыни,

когда поднимает тюль,

когда словно июль

в апреле:

вспоминаю вас, шме́ли,

и эти глаза как блюдца.

и ягоды в окна бьются.

«этой ночью сирень шумела…»

этой ночью сирень шумела,

ходила сирень волной,

и забор-шатун выплясывал об одной

покосившейся банке.

словно в шапке-кубанке

загулявший казак.

в полотняных садах

запах кружил скандала,

и в чём мать родила

на небе звезда пылала,

звезда по небу плыла,

подначивала на дело.

ночь синела.

чёрною степь была.

тело бело.

«жимолость отжила…»

жимолость отжила.

как знать,

быть может, по ней

куст кипел с томшина,

нету его киней.

а может и есть,

где как рыбий мех

блестит по утру угра,

дачник один изломал орех.

а она не смогла.

останется чашка,

намокший шёлк,

нетронутая копна,

да куст, горящий по томшино,

да где теперь томшина.

Chloe

возвращаясь с обеда,

всегда садилась в машину —

дополнительно подушиться:

утренние ослабли,

да и в кафе, где ланч,

часто накурено.

еще этот запах кухни,

несильный, но все же слышный.

шик-шик.

секретарь —

референт.

духи назывались Сhloe.

я почему запомнил —

у жены такие же были.

довольно известный запах.

шампанское

под сиденьем, вдруг, что-то звякнуло,

что-то стукнуло,

что-то брякнуло.

я по тормозам,

жизнь жиганская,

вниз рукой, а там —

хо! шампанское!

видно, с праздников закатилося!

затаилося!

охладилося!

фейерверков среди,

воплей мордора,

не простая, гляди —

Asti Mondoro!

иностранная вязь, кручёная,

да ещё фольга золочёная!

ты, моя любовь,

ты бокалы ставь, назавей кудрей,

не такая ночь мглисто-гадкая,

есть искристое!

полусладкое!

«к празднику подготовиться…»

к празднику подготовиться:

подстричься,

помыть машину,

кредитные карты пополнить,

икры заказать,

рубашку купить обязательно

новую

в синюю клетку.

брюки выгладить.

шампанское, водку

выставить на балкон.

что там ещё?

подарки.

детям, жене

упаковать в магазине.

те, что детям – припрятать на антресоли.

для жены – оставить пока в машине

(на антресолях найдёт).

успокоиться.

не гнать лошадей.

не выпивать раньше 22.00.

ок, не раньше 21. 00.

ок, давай уже, ладно.

что там у нас?

– тепло ль тебе девица?

– кто летит в ленинград?

– кто так строит?

где ответы же разрешившие

сии вопросы скоромные?

а мы сидим не вкусившие.

ещё скромные.

а не ной.

ещё по одной.

давай фейерверк в окне!

давай фахверк оливье!

давай тайну, сосед в тельняжечке,

открой тайну!

под рюмку виру и майну.

дзинь-ля-ля

дзинь-ля-ля.

надя, спой про тополя!

– даже и не верится,

что зимой ты смуглая!

– планета вертится!

круглая! круглая!

глядь, с бокалом гарант!

блядь! желание под курант!

а потом целый час под гитару

пугачёву, ротару!

…

будет песнею сердце согрето.

выйду я покурить в стихший двор под хмельком.

засвети́тся моя сигарета

голубым огоньком.

два бомжа

Два бомжа на весеннем солнышке

на пригорке.

Над ними летают воробушки,

в клювах приносят корки.

Задним фоном свежая зелень на лесе.

И вообще, Христосе Воскресе!

Два бомжа на весёлом солнышке.

Ещё что-то на донышке.

Ещё что-то на донышке, знай, плескается.

Всё у них как им полагается:

лицом бронзовы, бородой – мшисты.

Духовиты! Душисты!

Припекает.

И жизнь хороша.

Два бомжа.

модели

из мерседеса какой-то редкой модели

вылезали модели.

поправлялись, сумочками качали

мачтам в такт на причале,

развевали волосы на ветру,

щас умру!

а ещё хохотали в голос, галдели,

ну, модели, понятно:

майский день, световые пятна,

Одесса.

кто ж там был за рулём «мерседеса»?

«в красной юбке с воланом…»

в красной юбке с воланом

флиртовала с Вованом.

пальчиком в маникюре

игриво грозила Юре.

но увез её в ночь синеглазую

Сёмин Егор Петрович.

потому что красавицы всё-таки любят чудовищ.

лужа

пересекала лужу при каблуках

у него на руках.

казалось бы, просто лужа.

а подарила мужа.

люсьен

Специалисты отдела продаж салона Мерседес-Бенц,

что близ посёлка Вешки,

красивые, стильные как из журнала GQ,

в роще напротив салона устроили барбекю.

Вспыхивали айфоны. Потрескивали головёшки.

Жареным мясом, листом осенним полнился инстаграмм.

И никто не был в хлам —

так, слегка под хмельком,

потому что цвет нации, голубая кровь с коньяком,

словом, отдел продаж!

Лишь Петрович, зам по логистике, вобрав кураж,

шутил, выпуская дым,

вслед молодым,

убывающим

туда, где гуще дубрава:

– Не перепутай, смотри! М налево, а Ж направо!

Кряжистый, в модной кепке, за шестьдесят, а в силе.

Люсе Подгорновой подарил (и ведь сыскал где-то!)

цветок ирис.

Всё повторял:

– Люсьен! а Люсьен!

Сегодня тридцать машин отгрузили!

И это в кризис!

Полетят соколочками по необъятным просторам

родины нашей во все концы!

А там, глядишь, и план выбьем!

Поднимай, Люсьен, давай же ещё раз выпьем

за продажников!

Балаболы, но ведь как работают!

Стервецы!

«Никогда не любил всё, что дальше Новокузнецкой…»

Никогда не любил всё, что дальше Новокузнецкой.

Это дважды заречье: коломенское, каширка…

Не успеешь доехать до павелецкой

как уже забирает ростов солёный,

краснодарской пахнет семечкой не отжатой,

неприглядные станции эти, которые легко спутать —

армавир с арзамасом.

То ли дело мой милый север:

Войковская и Динамо!

Речной Вокзал золотой!

Душу щемящий Сокол!

Аэропорт! Ты помнишь, Аэропорт?

А, ничего ты не помнишь,

я и сам забываю.

«наши дни сочтены…»

наши дни сочтены.

потому что туман наползает на набережные челны.

по-над ним встаёт в пять каратов

сумеречный саратов.

и последние эльфы уводят свои корабли

через харабали.

«май засушил, лещей…»

май засушил, лещей,

июнь, июль, чехонь,

за перекос плечей

плещется оболонь.

хохлица хороша.

оборотень иссяк.

у завет-гаража

еле тлеет кизяк.

жмут по реке плоты:

бревна, промоклый стук.

комариной беды

резкий, противный звук.

копошится в кустах,

то, что неречено —

к омуту у моста

стягивает челнок.

это из фильмов, книг.

астраханский гомер.

степь словно стивен кинг,

село – ведьма из блэр.

полнолуние. стынь.

сполохами заря.

бьётся звезда полынь

в лапах нетопыря.

пэрис

1.

капли влаги касаются утренней Пэрис и превращаются в стразы

от Сваровски. разнообразные крезы

высылают ей приглашения на чудесной бумаге

(одно с оборота – подлинник Лао-Цзы).

«в этом месяце в моду входят купцы

из России, душ из черной икры

и еще комары», —

сообщает сестра.

обе думают, что «комар» это «омар» по-русски.

впереди ещё долгое: мучительный выбор блузки,

спутника, осетра.

2.

залив в окне изумруден. вода повторяет складки

простыни Пэрис. кружевной парус лодки

подбирает с постели к вечеру мажордом.

соответственно, шторм

в этих краях нередок

и случается, когда гаснет свет. отлив

после долго ещё колышет медузный лиф

и серёжки креветок.

3.

лимузин в ожидании выхода Пэрис пускает колечки дыма

возле ковровой дорожки, сбивая запах парфюма

с русских купцов (Arctic Ice after shave).

купцы сверлят глазами шельф,

позабыв цель приезда:

– бездна, Данилыч!

– бездна, Пармевыч, безна… —

уже теряется в плеске.

подкрашивая глаза,

Пэрис с сестрою прыскают из-за

шёлковой занавески.

чапай

чапай че гевару сборет —

это никто не спорит.

потому что шашка надёжнее, чем сигара.

и чапай ждёт сигнала.

на безымянном пригорке

в белоснежнейшей бурке

чапай думает, есть ли жизнь после смерти.

о пулеметчице свете.

вспоминает весенние переулки

череповца,

мать, отца..

подкручивает ус.

поглядывает на утёс.

смертельная схватка

Человек в котелке.

на катерке.

в руке

никелированный браунинг новейшего образца.

– Умоляю тебя! Во имя Отца,

Пречистой Девы Марии, Сына,

умоляю тебя, Джереми, не стреля…—

дальнейшее закрывает корма встречного корабля,

на которой свалена грудой алая парусина.

и Ватсон комкает лист.

сотни лиц,

вооружённых чесночным соусом, огромной собакой,

кочергою, пилюлями, лентою роятся в мозгу.

И он говорит себе: «Хватит.

Впредь

я смогу

совладать с бумагой

и закончить всё это.

Надо лишь дать допеть

пуле Морана».

– Теперь,

когда Холмса нет, —

в гостиной так плотно намолено,

как бывало накурено, когда он сидел вот здесь,

кутал покрепче ноги в шевиот пледа… —

невеселая шутка Лейстрейда.

и весь

херес вышел.

а Холмс выжил.

верещагин

Верещагин насвистывает романс

и заводит баркас.

– Подожди, – говорит, —

Харон Иваныч, сейчас подойдем поближе.

ещё проставишься Паше.

нефть горит.

Верещагин ещё успевает услышать жену,

которая взвыв,

оседает на берег, но непосредственно взрыв

Верещагин уже не слышит.

Фёдор что-то кричит и машет

но уже не ему.

И Верещагин чувствует неизъяснимую

ничем не разбавленную тишину

и видит одну

душу.

затем ещё одну.

вот уже две души отбиваются от душ басмачей на барже,

но бывает – когда уже кажется всё, остался один патрон —

доносится плеск из тумана: Верещагин,

пересевший в баркас Харон

и Гульчатай с Петрухой плачут, обнявшись:

– НАШИ!

нино

зимний кавказ. погасшие холмы.

у опустевших касс рыцарь хурмы,

принц мандарина и король инжира

жонглируют креплёное вино,

бросив товар сыреть на парапете.

их общий вздох сливается в: «Нино!»

ветер грустит на местном диалекте

о том же, о чём хмурятся они.

в порту горят озябшие огни.

там море осаждает дебаркадер,

что сдерживает серые валы.

там по волнам болтает ржавый катер,

как будто седока без головы.

когда перевернется он вверх дном?

что ищет он в краю мне неродном?

иль спьяну перепутал зиму с летом…

чердачное окно отворено.

сквозь шум и гул доноситься: «Нино!»

здесь всё об этом.

марат

Она ему говорит:

– У меня всё внутри горит,

когда рядом Марат.

Ты же мне стал как брат.

Он же стоит, молчит,

ничего ей не отвечает.

выходит.

автоматически выключает

свет.

словно её там нет.

речной вокзал

недоопавший парк,

приписанный к реч. порту.

где-то по ту

сторону парапета

плывёт торт теплохода.

с палубы льется фанк.

красавицы в чем-то лёгком, поскольку лето

ещё продолжается на борту

где-то по ту.

светлана

толкает тележку и повторяет в трубку: мука, сметана…

а потом, ни с того, ни с сего, называет её Светлана,

хотя она Катерина.

осекается,

начинает её переспрашивать:

– какещёповторипожайлустаназыается?

(вот откуда эта Светлана взялась, скажи..)

а она стоит, невидима, улыбается.

вытирает ножи.

тома

в двенадцать часов, а точнее – в двенадцать ноль три

в кафе зайдёт человек, опустошённый внутри.

выкидуха мобилы сверкнёт у него в рукаве.

он направится к стойке, где опрокинет две

порции рома,

а затем скажет: «Тома,

милая Тома, ну

Пусть вернёт меня к жизни суп душист и горяч!

Тома, милая Тома, пусть же несут скорей

хлеб хрустящ и отбивную с кровью!»

«Николаю Ивановичу сегодня чуть поострей», —

промывая петрушку и сельдерей,

скажет Тома на кухне с какой-то даже любовью.

фарид

за прилавком смоленского рынка курит седой фарид.

наблюдает платочные маковки шахрезад.

– как сегодня парит, – говорит, – как сегодня парит,

словно юности сказочный ашхабад

мне какую-то весточку норовит,

но арбат не велит,

мой арбат.

на прилавке фарида яблоки гесперид,

золотисто-розовый волгоград.

мари

– зови, говорит, меня «маня»,

а то всё «мари», «мари»…

один говорил: «умри

у меня», другой – «и не говори,

одному завсегда, чтоб у него помирали,

платки заправляли, коробочку убирали,

да что там рассказывать, ты внутри посмотри»

две ассистентки факира растворяют васаби.

четыреста раз их пилили, две тыщи – ножи бросали.

мане на вид восемнадцать, второй —

двадцать два, двадцать три.

сигаретный дымок вьется над волосами.

клара

зашелестит молва,

что у клары кораллы,

и на дворе – трава,

пахлава, целовалы.

точно карловы вары.

юноши как кальмары.

девицы что треска.

или даже москва

нынче на дворе клары.

кружатся самовары.

пенятся шаровары.

слышится из леска

огни

а там огни.

по выходным они,

одни по парам,

а одни – одни

стекают к барам,

где внутри огни

закуривают и огни

вливают,

одни в одних огни

свои впивают,

и вот уже огни

перенимают

черты одних,

они – черты огней,

и на плечах огних

руки огней,

и пламя рвётся,

и искра балует.

утром

она

стоит под душем и на воду дует.

опалена.

военно-полевой роман

этим утром пробросило дождь.

на стоянке у театра

некий «додж»

и некая, кажется, «татра»

габариты включили

и после не выключали.

так стояли напротив друг друга,

молчали,

как в конце и в начале

молчат познакомившееся ночами.

а потом опустело.

отпустило.

и перестало.

где с утра моросило,

там, где она стояла, —

две сухие заплаты

на одеяле площадки,

да солнечные парады

по блестящей брусчатке.

фима

в понедельник надо сводить её на Годара.

всю неделю, я знаю, она голодала

духовно.

а тут…

тут вдруг,

хобана —

Чистопрудный бульвар! Годар!

– Николай, как же ты угадал

с данным выбором фильма! —

и её помпон прильнет к моему плечу…

и тогда я вскочу со скамейки, а потом прошепчу,

запинаясь:

– Ну что ты, Фима…

цунами

я – цунами.

волна.

сегодня я шла одна.

а вчера с пацанами.

треуголки. яхт-клуб…

их шкипер думал, что круп —

ной рыбе – крупней наживка.

это была ошибка.

пушкин

выглянет в сад и черешен полон картуз.

мглою покроет, и, барин, беда: буран!

тройка проскачет. за нею – семёрка, туз,

цыганы, иван петрович, дадон гуан.

ухнет пустым в порожнюю жесть ведра.

полным помашет евгению и петру.

жонке шепнёт: пойду умирать до утра.

но, нет! весь не умру!

ливень в Венеции

Славе Швец

А бывает, вода поднимается как орда

и набегом идёт по небу на города,

где по крышам ещё пляшет лучик.

Но уже первый лучник

проливную стрелу достаёт из колчана.

Это только начало.

И прохожий шарахается от заштрихованных стен.

Пиджаком укрываясь от сверху летящих стрел,

достигает подъезда,

из которого – девушка, без плаща и зонта,

выбегает на улицу, чтобы уехать. Куда —

ей самой неизвестно.

Вот она поднимает горящую голову вверх,

чтобы смыть следы краски с раскрасневшихся век,

эту милую сажу,

пока хляби небесные входят в пределы Отца,

выбивая из арок и колоннады дворца

маскарадную стражу.

И вторично крестя изваяния каменных пап,

тучи двинут на север, но снежные всадники Альп

уже ждут их в предгорье.

Это войско сильней. Их не взять ледяными плетьми.

И орда отступает, но чтобы кругом обойти

превращается в море.

На пути его город, состоящий из мачт, голубей,

стариков, от которых ты не услышишь грубей

слов, чем слово «гондола»,

полустёртых домов, чей мокрый кирпич, как коралл,

мхом поросших ступеней и слишком тёмных зеркал

в глубине коридора.

И пока от залива доносятся рокот и шум

(это волны сбиваются и ждут сигнала на штурм,

предаваясь волненью), —

по каналу летит катерок и мотором бурлит.

И рука, в детстве сломанная, болит.

Видимо, к наводненью.

маша

Марии Орловой

За окном электрички:

фонари и сугробы, названия станций и брички,

что развозят подарки для дорогих и желанных.

Зима время женатых.

За

абажуры, и церковь, чьи колокола как фужеры

рассыпаются утренним звоном так полно и чисто.

Зима время случиться.

За окном электрички:

верстовые столбы в снежных шапках как беглые спички,

и гудят провода, по которым бегут поздравленья.

Зима время волненья.

Зима время полненья,

потому что грядет пополненье, а с ним ощущенье,

что втроем мы любые преграды осилим,

потому что когда я люблю – я что хочешь смогу!

За окном электрички светает, и всё утопает в снегу

и становится синим.

встреча

вот идет человек, чьё лицо почему-то я знаю.

мы с ним виделись где-то.

только где? и я мучаю память, терзаю.

ожидаю ответа.

забываю всё.

забываю.

память точно болото.

я себя упрекаю.

иду.

и внезапно икаю:

словно вспомнил вдруг кто-то.

апрель

Чья-то усадьба. Парк.

Южный тополь как панк

выгуливает начёс.

Ветер что мелкий щорс,

томно облокотясь

на выкрошенный карниз,

смущает свежую бязь

речами про Кореиз:

– Там, где Медведь-Жара,

Каменное Плато,

будем муж и жена…

И что-то ещё про то,

что его друг – понтон

ищет ткани для яхт…

Ну, что там ещё в таком

случае говорят:

про то, как плещет форель,

водит хвостом сазан.

Про то, что уже апрель

по полям и лесам.

Чья-то усадьба. Вздох

яблонь в новых чулках.

Розовеет восток.

Греется в чугунках.

Небо во всё окно.

Чистое поутру.

Белое полотно

на весеннем ветру.

хмели-сунели

поселение в стиле курбан-байрам.

теремок по системе «всё включено».

море хотя и красное, а чермно.

потому что вывариваются там,

отмываются от пыли

молодые да ранние: майоран,

тимерлан, шафран, хагани.

на пригорке зябнет их караван.

габаритные жжёт огни.

ассоль

у неё под платьем пистоль.

ну, лепаж – не лепаж, а штуковина лютая:

два ствола.

поначалу рюмочка, хлеб там, соль,

пахлава, мушмула.

вся сама как воздух перед грозой,

перед искрой смола.

грэй

у него черепан на бицухе и о-какие битки!

бледен его фрегат, и парус не наших мест.

в неотвеченных вызовах – Козырь, Валет и Крест.

во входящих – сплошь смайлики из пеньки,

а он весел:

«Пареньки, – говорит, – пареньки,

нынче ветер какой прекрасный! Какой зюйд-вест!

А какие лазоревые деньки!

Что держаться за платья дурёх невест,

да впустую на пальцах крутить брелки, —

там по морю плавают сундуки!

Нас Калькутта не выдаст, Марсель не съест!

Так зажжём же от трубочек фитильки!

они выйдут, когда невнимательны маяки,

и рассвет вдалеке краснеет словно порез.

гемаль

фронт обнажился,

и голытьба

взяла фешенебельные отели —

уже не all inclusive, конечно,

но что-то ещё осталось:

простыни, пахнущие цветами,

шезлонг на пляже,

прохладный воздух.

ничего,

что ветер успел нанести песка в ресторан

и бассейны без воды, —

по вечерам

повстанцы заводят резервный дизель —

и набережная оживает.

как красиво тогда загорается море в глазах любимой!

– надо скорей организовывать оборону! —

норовит Аль Адван, —

не сегодня, так завтра

сюда полезут с Хануана и Танты —

как нам тут вместе?

«Хаби!», – слышится чей-то голос: «Хаби!»

на ресепшене – никого.

только старый Гемаль поливает розы у входа.

искандер

Резо Схолия

вроде и бросил бы, да ведь и так не тянет.

посреди облаков или дыма – и не поймешь так сразу:

белые шапки гор с газырями заборов

(покрытые утренним инеем серебрятся как раньше).

зря, искандер, ты продал белый каракуль.

одевали, и как будто теплее было. Как будто

пели и не ложились.

степан

«где-то далеко, очень далеко идут грибные дожди»

вот уже и степь, степан.

степь, степан.

а там, глядишь, и стамбул.

бирюзовая дымчатая земля.

там поможет шпагой фанфан-тюльпан.

там струной прикроет гимнаст тибул.

там зухра, зульфия,

лейла и гюльчатай

справят паспорт-китай.

снова степь, степан.

степь, степан.

ты уже бывал

салифан, стефан,

а теперь – эстебан-баши.

позади стамбул.

впереди кабул.

под капотом спит лошадей табун.

ветер трогает камыши.

тина

– разве я виноват, темна, что река – пахра?

для кого-то и россошь – роскошь,

а тебе подавай рошаль…

и пусть дело мое – табак, но ведь не махра!

так что, тина, решай

быстро.

через полчаса истра.

– отцвела, мой родной, отзвенела моя десна.

мои волосы спутаны.

талия не резна.

не смотри на меня с утра —

я как пра.

прапрабабка.

что мне даст твоя барка?

– дорогая, любимая, да ты всё так же легка!

у тебя в сердце – волга!

в глазах

нам ещё с тобой долго

вместе впадать в уста!

переплывать до ста

по пахре, да по жиздре!

и так до следущей жизни!

– знаешь, мой милый, жизнь для тебя – угра.

и что мне с тебя, если ты сам – вода!

если бы я отважилась и смогла…

но без тебя – куда?

куда без тебя, скажи?

мимо плывут года,

пристани, камыши.

еленка

1.

у еленки тонкая кожа, под ней голубые венки.

венки цвета арбатско-покровской линии у еленки.

точно зимние синие ветки – венки

и коленки!

коленки!

колки!

все пролетки и конки

к еленке.

все гонки.

через снежные горки,

сквозь газовые горелки,

рюмки-грелки,

тарелки,

гулянки

по ордынке, полянке.

2.

когда жизнь словно чудо

и оно постоянно с тобой,

это зовут судьбой.

когда непонятно откуда

всё что надо берется.

когда ваза падает и не бьётся,

когда только подумала и сразу же достаётся.

когда он остаётся.

когда всё, что мешает – исчезает где-то во льдинах.

а поедешь в метро – вагон непременно в картинах,

а помимо картин – в блондинах.

это, еленка, молодость, по-простому.

постоянное чувство весны, когда выходишь из дому,

когда всё по-иному,

и не прилипают пятна.

когда всё непонятно

и наоборот так понятно.

танюша

– вот уже и июнь, мишань, —

говорит танюша, жена, —

вот уже и жара.

– эх, была – не была,

жила – не жила,

пойду искупнусь!

когда ещё искупаюсь…

рыбы не убоюсь.

краба не испугаюсь.

василий

говорит:

отсупать нам некуда —

позади москва:

мега,

икея,

ашан,

леруа —

мерлен,

автосалоны,

автосалоны,

оби,

строительные площадки,

заборы,

шаткие остановки,

пыльник

куда-то на климовск

на троицк.

никогда не бывал я

на рождественке-воскресенке,

не гулял, не влюблялся

на петровке-варварке.

я не знаю, что это такое:

таганка,

ордынка.

в мегамоллах прошли

моё детство и юность.

здесь

научился я быть мужчиной.

разговор держать,

уважать клиента.

здесь

и стоять мне на смерть

если, вдруг, танки.

не возьмёте меня с дисконтом.

«кого я люблю так нежно…»

кого я люблю так нежно,

и безнадёжно, конечно

(хотя это вам не нужно,

хоть это вам и не важно),

с кем знаком лишь заочно,

шапочно,

междустрочно,

или, вот, выхватил ночью

на улице Королёва

и не увижу снова,

ни разу не встречу снова,

и не скажу ни слова.

а буду просто прохожим,

нет, не просто прохожим,

а фоном, пятном, похожим

на дверь или куст ореха,

обрывок чужого смеха,

на незаметное нечто…

вы всё равно в моем сердце,

и, наверно, навечно.

коленочки

(2015–2016)

«мотоциклетный стрёкот. квакин и симаков…»

мотоциклетный стрёкот. квакин и симаков.

яблоки наливные. девочка. тайный сад.

речка внизу, где окунь гоняет мальков

семьдесят пять лет назад.

подумать только, двадцать семь тысяч дней,

не так уж и много: райцентр, платки, уют.

меньше в тысячу раз, чем людей,

которых скоро убьют.

а пока у сарая урчит мотор,

внутри запах бензина и брезентовых краг,

поцелуй, обрывающий разговор.

яблоки. яблоки.

гутен так.

«и жить торопится…»

и жить торопится,

и чувствовать спешит,

и чайник за кофейником бежит,

и быстрой ножкой ножку бьёт,

и вьёт,

и топчет.

то недопьёт,

то перепьёт.

не спит – так квохчет.

иль вихри снежные крутя,

себя в себе не находя,

как дух неза́чат —

то захохочет как дитя,

то побежит куда грудя,

то, вдруг, её же обретя,

лежит и плачет.

«А пока мы спешим к одиннадцати…»

А пока мы спешим к одиннадцати

сквозь подмосковный лес —

на Камчатке Христос уже семь часов как воскрес!

Расточились врази его!

А у нас пока ничего.

И пока мы болтаем «От Палыча» куличом —

в Благовещенске пять часов как ад огорчён!

Пять часов как вырвано жало!

А до нас пока не добежало.

И пока, торопящиеся, мы волнуемся не успеть —

в Красноярске, Иркутске, Тольятти уже повержена смерть.

Там уже разливают мёд.

Потому что никто не мёртв,

пока он за нас бьётся.

Пока кровь его льётся,

тьму превращая в свет,

там, где времени нет.

«Кто-то в парке бумажный фонарь хотел запустить…»

Кто-то в парке бумажный фонарь хотел запустить,

но фонарь не летел,

не старался.

Этот кто-то хотел, может быть,

для любимой его в личный блог запостить,

но фонарь не горел,

шуршал, мялся.

Весь кобенился.

Но

Этот кто-то ругался.

Закрывал его курткой от ветра:

– Ну, давай же, уже!

Оторвись от земли на полметра!

Ну, давай же, уже!

Взвей в беззвёздное небо!

Это был большой красный фонарь в форме сердца.

А верней, пока не был.

Этот кто-то, упрямый,

окликнул меня, чтобы я не слонялся:

– Подержи его прямо!

Ага.

Я внизу, чтобы ровно он наполнялся!

Так! Отлично!

Теперь

отпускаем его на счёт три!

Только одновременно!

Он летит!

Посмотри!

Наше красное сердце рвануло наверх, но мгновенно

порыв ветра отбросил его на крону

близстоящей берёзы, повыбив оттуда ворону.

Наше сердце запуталось в ветках.

И сгорало так грустно и долго.

Как закатное солнце..

Как какая-то чудо-заколка.

Что-то очень живое.

Что-то очень родное горело.

Вечерело.

И птица пела в кустах.

Птица пела.

«В электричке угрюмые двое…»

В электричке угрюмые двое

меня оттёрли локтём,

аж Наташа вскричала:

– Да мы сейчас упадём!

Артём,

ты не должен спустить им!

Должен им сказать «пойдём, выйдем!»

Так не стой же спокоен!

Будь как воин!

Отстаивай наши права!

Я сказал:

– Да, милая, ты права!

Пойдём, выйдем!

здесь в ста метрах беседка и острова,

мы туда обнявшись пойдём,

в моём сердце любви – хочешь режь ломтём,

пожалей ребят с их ногтём-локтём,

ведь ещё на луну выть им.

«море волнуется раз…»

море волнуется раз,

как винтажное платье:

пеной оборки,

камешки для прикрас.

чайки на небе сверкают словно распятья,

благословляют нас.

камни обкатанные, человеки как бусы,

на три недели обретшие райский сад,

плавают в море, под ними летят медузы

как чудесный десант.

море волнуется два,

водоросли и жабры,

запах жареной рыбы,

розовая вода,

баржи на горизонте похожи на дирижабли,

ползущие в никуда.

море волнуется три.

девушка встаёт с бара,

крепит свой парус, ловит в него бакштаг,

парни, которым и целого мира мало,

замедляют свой шаг.

«рыбы кефаль…»

рыбы кефаль,

луфарь,

освещает фонарь.

блестят мокрые спины.

где теперь их глубины?

жабр их киноварь?

только вес и длина.

ужин двоих без пауз.

белый сверкает парус

этикетки вина.

«как у гули в гольяново жёлтый зажил жасмин…»

как у гули в гольяново жёлтый зажил жасмин,

и приятно теперь возвращаться домой со смен.

воздух пьяный.

земляничной висит поляной.

и наряд запестрел.

и расцвела помада,

а что девушке надо

летом, когда ночи нет?

когда липовый цвет?

в сердце оставить след.

пустить каблучки во пляс.

летом и смерти нет.

только хмурый ильяс,

от тоски соподушник,

все бубнит ей, что это чубушник,

а не жасмин.

ты не водись с ним,

гуля.

брось в начале июля.

чубушник, а не жасмин.

каков свин.

«жарко и ветрено…»

жарко и ветрено.

тополя

всплескивают руками.

облако в небе как парус без корабля.

девушки в парке целуются языками.

и поэтому тоже всплескивают тополя.

лодки и утки.

легкие платья и юбки.

ласки, улыбки, солнечные очки,

липки в закатном свете

баюкают словно в зыбке.

ах, липки, липки,

туфельки-лодочки.

«раньше актёры…»

раньше актёры

уровня шукшина или ива монтана

просто смотрели с экрана

и курили,

не говоря ни слова,

а потом уголками глаз улыбались.

и женщины к портретам их подходили

и их касались.

им это было нужно.

может, не было мужа.

а может и был.

дима, вова.

но им хотелось касаться их снова и снова.

«катя капович…»

катя капович,

анастасия фон калманович,

иван царевич

и бонч бруевич

на златом сидели крыльце

где-то в ельце.

«где-то впотьмах, в дымах…»

где-то впотьмах, в дымах,

во выбеленных домах:

одиссей, телемак

и пенелопа круз

(теребит нитку бус):

– с груди моей сними груз,

да привяжи к ногам,

милый мой, женихам.

женихи, женихи,

жухлые плавники.

мёртвые поплавки.

никто на вас уж не клюнет.

лишь одиссей дует, плюет.

или, может, плюёт.

лишь одиссей поёт:

– вот кто-то с горочки спустился…

(а это я, голубушки)

думали, что убился?

а вот хуюшки!

«зонтик-трость…»

зонтик-трость,

который купил на вокзале в милане

у лилового негра за 10 евро четыре года назад,

даже не зонтик – зонт!

с большим куполом,

со множеством спиц золотых

(тогда тоже был ливень,

и платаны пахли невыносимо —

остро, пряно,

словно духи,

с

зонт с рукояткой приятной,

деревянной,

покрытой лаком,

всё ещё крепок.

коленочки

выходили девочки

из реки:

веночки прозрачные,

поплавки.

скулы, губы

по-карпьи.

по всему – суккубы,

не гарпии.

да ещё под купальниками кача́ны:

чары, чары.

рыбаки глаза поломали —

забыли чего поймали.

оно и на самом деле —

не до бели.

как сомы шевелят усами

над тату под трусами.

а девчата ластятся и урчат:

– приходите, рыбачки, к нам во чат!

становитесь, милые, на коленочки,

поглядим какие вы тёлочки,

что за пеночки,

что за удочки у вас,

что за палочки,

что у вас за червячки,

что за баночки!

ну, конечно, пошли на блестящий лак.

только вот на коленочки?

это как?

а девчата знай себе, становись.

будет вам, родимые, заебись.

встали, хули.

водки выпили, но всё же не очканули.

волны только сильно рябили.

да горели рябины.

оглянулись —

и нет ундин.

один на один.

и один колян.

а другой толян.

и никто не пьян.

домой молча шли.

сигареты жгли.

поклялись никому ни слова.

жали руки сурово.

«коля тибо-бриньоль…»

коля тибо-бриньоль

лёг в ледяной февраль

среди заснеженных гряд,

как и его отряд:

шесть молодых ребят,

старший сержант войны,

и две без пяти жены.

дубинина и колмогорова

не выберут ни которого.

лишь петляет, змея,

речка ауспия.

«внешние миры…»

внешние миры.

внутренние миры.

деревни: бугры, мухры,

несмеяны и мымры.

город кимры.

истончают дары:

гриб бел.

китайский вел.

полуденную жару.

мошкару.

торговки-печки без жалости:

– а вот огурчик, пожаласти!

а не возьмешь – прыснут ядами.

цикнут «блядами».

люди, не знающие пахлавы.

не умеющие похвалы.

тихие омуты.

боевые слоны.

люди той стороны луны

(несчастливы все подряд),

люди, которые норовят:

– ну и ты норови!

спас-на-крови,

а не на-любви.

сильный ветер с оки.

виллы, вилы.

белые ходоки.

чёрны дыры.

сашуля

так любила его, что в записках о здравии писала «сашуля»,

батюшка всё спотыкался об эту ласку,

всё выправлял на раба божьего александра,

потом уж привык и даже как-то скучал,

когда не видел «сашулю» по воскресеньям.

а однажды совсем перестали записочки.

не было их всю зиму.

и вдруг, когда уж забыл про них, по весне —

знакомый почерк: «о здравии раба божьего павлика»

отец алексей на мгновенье задумался и прочитал:

– рабов божиих павла и александра.

«снилось поснилось в сумерки…»

снилось поснилось в сумерки,

что наступили пиздарики.

пустилась в пляс кавалерия.

расправляла простынь амбулатория.

с клубничным ура из рота

хорошо умирала пехота.

даже и артиллерия,

что вечно тащится, подтянулась

и распрекрасно бабахала.

только лягушка квакала среди улиц.

да собаку от дома к дому шарахало.

«когда закончился лёд…»

когда закончился лёд

достала из морозилки

пакет мороженой вишни.

и сыпала прямо в виски.

мокрыми пальцами еле могла смски:

«уёбывай к своей зинке», —

вколачивала, —

«блядьсука.

будет тебе в аду мука».

ягоды крупные давила горстями,

ни одной не осталось.

косточками плевалась.

«два туриста повздорили в парке…»

два туриста повздорили в парке.

скрестили свои селфи-палки.

сублимировали негодование

в мастерство фехтования.

выпад, удар, ремиз.

весьма умело дрались

во саду Багателя

два бойца-богатея.

яростно и легко.

после пили Клико.

«в общественном туалете твери…»

в общественном туалете твери

торчали ботиночки из под двери.

такие недорогие.

на вате.

а в кабинке играл вивальди.

известная тема из «времён года».

стремительно-динамичная.

жизнь в твери не столичная.

«шиповник подначивает барбарис…»

шиповник подначивает барбарис:

– ты, барбарис, борись!

не дрожи, красно-жёлт.

гляди, как рябина жжёт!

или скумпия как дымит!

а у тебя что за вид?

пихта пыхтит:

– ну чего они к барбарису пристали,

если все мы помечены белыми здесь крестами?

все мы с табличками, все с номерами.

молодые ослы-кусты,

знать не знают, сколько до них умирали.

а мы, старики, всех помним,

и от того грустны.

дожить бы всем до весны.

«вот, тебе, зин, лимузин…»

– вот, тебе, зин, лимузин,

и лилового негра в помощь,

но помни, что ровно в полночь

он превращается в овощ.

платье твоё обратится в хвощ,

автомобильчик в тыкву.

жизнь, она не хурма.

– так Хэллоуин же, ма.

«ленинградский, ярославский и казанский вокзалы…»

ленинградский, ярославский и казанский вокзалы

зубы в меня вонзали.

брызгал сок человечий

словно жир чебуречий.

и лишь павелецкий вокзал

меня спасал.

«как из дома жена своего мужика выгоняла…»

как из дома жена своего мужика выгоняла.

выгоняла как если бы охраняла:

– не забыл ли кальсоны? – спрашивала.

нерв изнашивала.

говорила:

– ты с новой своей не будь груб.

не ходи в стриптиз-клуб.

вообще, там сильно не балуй.

пей из малой.

бритву тебе в боковой положила.

пуговицу пришила.

если что не так —

пиши во вконтакт.

не кури.

береги себя.

у тебя семья.

и шею шарфом укутай!

ну, иди, шалопутный.

на прощание обняла:

– я твоей наберу, чтоб блюла.

«и пассажирам с детьми…»

и пассажирам с детьми,

и беременным женщинам уступал.

даже (скажешь кому – не поверят ведь) инвалидам.

инвалиды и дети визжали:

– пятиглаз и трёхпал!

инвалидам валидол выдан.

а вот беременные очень ржали

и хорошо рожали.

«вот допустим: анализы сдал, кровь из венки…»

вот допустим: анализы сдал, кровь из венки:

всё в порядке, есть шанс дотянуть до седин.

а потом, вернувшись домой, узнаёшь от ленки,

что ты у неё не один.

мысли становятся сразу же электрички.

ширится в сердце чёрная, ледяная дыра.

но ещё.

та вот кровь, что осталась с утра в больничке —

неужели она по-прежнему хванчкара?

«ип саакянц рассказывает…»

ип саакянц рассказывает:

работы много прибавилось.

раньше один успевал,

а сейчас сестра помогает.

по мелочи в основном:

латки поставить на локти,

пиджак починить,

ушить юбку,

но бывает и интересно:

шубу укоротить до пояса,

расклешить,

капюшон сочинить из отрезков,

или старые платья приносят девчата

фасон переделать.

брюки же по длине подогнать —

это вообще пять минут.

мы даже гостю «на завтра» не говорим:

сядь, посиди, дорогой,

попей чаю,

у нас тут бесплатный вай-фай,

а то иногда бывает:

отдают, а потом не приходят неделями,

месяцами.

или совсем не приходят.

думаешь тогда – что случилось?

растолстел? переехал?

ну, не умер же человек?

как это так, новые брюки купил и умер?

когда такое случается

мы сильно переживаем —

вот и чай предлагать решили.

«кашляла, кашляла…»

кашляла, кашляла.

а он, бывало, обнимет,

к себе прижмёт.

как батарея греет.

как только он умеет.

и всё пройдёт.

«златовласка у зеркала молодится…»

златовласка у зеркала молодится:

ну совсем водолазка жёлтая сюда не годится.

нужна болотного цвета,

а не эта.

такая юбка хорошая, а вообще не с чем носить…

– вить, а вить,

мне бы новый джемпер купить…

отвечает её лягушонок, герой труда:

– это беда твоя, она совсем не беда.

как тебе со мной повезло!

ведь мой цвет – сплошь бутылочное стекло.

камышовые брюки мои

и дизайнерский свитер-ряска

твою юбку прекрасно дополнят,

моя златовласка.

«один без любви кивал…»

один без любви кивал:

– медь я или кимвал?

языками ангельскими владею,

а внутри холодею.

приходили врачи,

проверяли.

с медицинской карточкою сверяли:

имя-отчество.

стаж пророчества.

сколько имений оставил.

сколько гор переставил.

мерили,

мерили,

мерили,

но вообще-то не верили:

вполне здоровый мужик.

чо блажит?

посовещались, сказали:

– отца твоего мы знали.

и тебя помним пичугой.

какого ты хочешь чуда?

обычный как все амбал.

вот крем.

чтоб прошёл кимвал.

вот мазь.

на ночь смазывай медь.

и алкоголь не сметь.

на завтрак – йогурт и кашица.

а любовь она и есть

только то, что кажется.

снежинка

дизайнеры марки Lexus рассказывают:

– покупатели наши, люди успешные —

банкиры, предприниматели

часто жаловались,

что на прошлой приборной панели минусовая температура

отображалась как принято: «–10 °С» или просто «–15»,

а у них настроение портилось:

в пробке стоишь, стоишь,

а у тебя всегда этот минус перед глазами:

все кредиты, все задолженности по зарплате,

заваленный план продаж, ндфл, фсс, налоговые претензии, —

хоть сейчас помирай…

вот тогда и придумали мы снежинку:

едешь и видишь «10*» или

пять снежинок морозных —

и в голове сразу саночки,

печки-лавочки,

снег искрится,

полешки в камине трещат,

джингл белс как он есть.

красный свитер с оленями.

вискарёк.

сразу надо было, конечно,

додуматься до снежинки.

у нас ведь в офисе тоже —

третий этаж,

потом пятый.

«а хочется-то простого…»

а хочется-то простого:

хоббита из ростова,

арагорна из серпухова,

эльфа из куркино,

чтобы пели в кино:

– никого не будет в доме

кроме

сумерек,

один

серый маг в сквозном проёме

незадёрнутых гардин.

та-та-та-та-та-тарада-та.

ещё, да.

забыли про гнома

из соседнего дома.

да в деревне остыла печка —

пришлось поднять человечка.

эх, мы бы пили эль

за галадриэль!

эх, мы бы умирать

шли в хельмову падь!

мы б не сдались.

все бы умерли.

мы остались.

потому что за нами фродо.

паренёк из речного флота.

и колечко, на память, колечко,

что у всех в руках холодело,

холодело, к нему хотело.

и поэтому идти ему на гору

воскресать.

а нам языки чесать.

«десять дней как гензель и гретель…»

десять дней как гензель и гретель

нас откармливала метель.

человеколакомица морозная.

запретила всё постное.

только лишь оливье майонезное и холодец.

чтоб скорее конец,

да ещё фаршированного гуся.

без гуся помереть нельзя.

это точно.

гусь у нас еженощно.

по утрам как игла – икра,

чтобы печень годилась на фуа-гра.

говорила:

– кушайте деточки,

ну-ка пальчики мне из клеточки

протяните-ка.

поглядим, какова политика.

а мы ели-поели,

но и книг прочитали горсточку.

вместо пальчика ей предъявляли

курину косточку.

и грустила метель-людоедка, бродя по площади:

– до чего же вы тощие…

и опять норовила котлеты:

– ешьте, ешьте, скелеты!

а мы ели-поели, но и книжки читали

об икаре и о дедале.

только нас и видали

когда мы крылья сплели.

летели невысоко от земли.

«эллен луиза рипли…»

эллен луиза рипли,

мать всех медей,

кислотой и огнём удерживающая детей

(ты их в вечность, они в окно),

перетерпи немно…

капсула, капсула,

дым ствола.

стать бы древобородшей

как дерсу узала,

курить трубочку у реки,

да дети как сорняки:

растут точь в дрожжах,

чем ты их ни жах.

эллен луиза, полюби ты их наконец-то.

не лишай детства.

вырастут дракончики,

стальны сыночи,

в туруки-мактончики,

змей-горынычи.

вострые ножи,

славны мальчики.

залетают на чужих

аватарчики.

(эх, огурчики,

да помидорчики,

едет авва на чужом

по пандорчике)

«волошин и гумилёв…»

волошин и гумилёв

стрелялися за любовь

на чёрной речке,

сестричке леты.

одним словом – эстеты.

даже и пистолеты

нашли той эпохи.

секунданты как блохи:

примиритесь! коля, постой!

(один из них граф толстой)

но за черубину де габриак —

хуяк хуяк!

гумилёв промахнулся.

а волошин

не знал как курок взводится.

истерил за калоши,

бородатая модница.

дуло снегом набило

как эскимо.

вот потому черубина

и полюбила его.

«город овражный…»

город овражный,

где каждая яма – тёзка.

голоса перекрёстка.

слякоть.

темень.

зима.

только светится штемпель

в углу письма.

а в остальном – промёрзшая колея.

пальто, которое подарил илья,

на рыбьем меху.

жизнь через не могу —

даже не христа ради,

а скорее – для нади.

река, перечёркнутая мостом.

паровоз под парами.

не думать о том,

стараться не думать о том,

что будет потом

с тобой.

с нами.

«помнишь ворота покровские, хоботов?..»

– помнишь ворота покровские, хоботов?

что там кричит твой вакуум?

это ещё до нашествия роботов.

ещё до судного дня.

ну, послушай меня.

славное время ведь было!

маргарита павловна как тебя, дурака, любила!

ну, как любила!

ох, какой человек была!

какой человечище!

ну чего тебе надо ещё?

ну чего ты всё мечешься?

неужели всё из-за девочки той, блондинки?

– мне нужна твоя куртка, мотоцикл, ботинки.

«вдруг по улице по тверской…»

вдруг по улице по тверской

воздух задул морской.

словно на месте кремля

разлились моря:

гидроциклы, алые паруса:

чудеса.

где был мавзолея куб —

нынче бар и сёрф-клуб.

где лежала каширка в пыли

– многопалубные корабли.

шашлычною «у али»,

стал манеж.

также стал бел и беж

цвет одежды.

вместо балчуга теперь отель «у надежды».

где было замоскворечье —

горизонт простой, плоский.

кубанское просторечье,

говорочек ростовский.

«ты приедешь из джубги…»

ты приедешь из джубги

в коротеньком полушубке,

и все шутки

сразу закончатся.

гибарян будет корчиться.

пропадёт пановиди.

саня поссорится с галей.

лишь бакурадзе будет смеяться:

– не, ну вы видели, а?

видали?

таких не встретишь в маршрутке!

какие ноги пошили!

как для приватного танца!

такие шьют

только у гвидашвили.

ну, на края – у гарика саакянца.

«может быть…»

может быть

он уже спустился

и живёт среди нас.

как актёр бруно ганц.

добродушный.

неловкий.

вечерком идёт по петровке

за артисткой из цирка никулина:

мимо скамеечек, где накурено

так приятно.

где световые пятна

у входа в сад.

господи, – шепчет, – как же твой ад

прекраснее день ото дня!

не торопи же меня!

дай с любимой на травке ещё разок полежать.

не спеши воскрешать.

«как атос, портос и спаси христос…»

как атос, портос и спаси христос

у ворот небес.

а за ними заря во весь лес

голосила.

точно тётька из фсина

голосила заря.

а зря.

«человек, он как лук…»

– человек, он как лук —

режем их каждый раз,

а у самих из глаз —

слёзы текут.

что нам делать, пап-мам,

расскажите?

– вы разрежьте их пополам,

да в холодной воде пять минут

подержите.

и снимите плавательные очки.

а то как дурачки.

«рододендрон и пузыреплодник…»

рододендрон и пузыреплодник.

один на двоих ватник.

один полдник.

один дёрн,

прохладен и полутёмен.

один кореш —

дёрен.

одна на двоих истомия —

красотка магония.

им шелестит спирея:

– ну, смелее!

а то год от года

она

всё одна, недотрога.

здесь нужен риск!

этим временем,

крепко пахнёт барбарис

мужским семенем.

и листы магонии

все в агонии.

«старую мебель весною везут на дачи…»

старую мебель весною везут на дачи.

а у кристины иначе.

она закончила за зиму два проекта

и на это

прикупила себе спальню в гранде.

– если старый нужен диван, забирайте, – сказала, – мишаня,

а то в гараже мешает.

на пригреве у автосервиса,

теперь слушаем элвиса

на диване икеевском

«фиксхульт».

всем физкульт!

«в поле расцвёл люпин…»

в поле расцвёл люпин

любой одной любим

а другие люпины

любою не любимы

растут недолюблены

точно люмпены

случай на Троицу

под переславлем-залесским,

в поле сотканном из былин,

две машины столкнулись с надписями «на берлин»,

там, где поворот у леса.

слава богу все живы,

но помялось сильно железо.

и вот, когда уже было сцепилися мужики,

артикулируя одновременно:

«ахтыблясукапидер», —

засверкали над ними огненные языки.

поразлился в ромашках свет осиян.

и один удивлённо оглянулся вокруг и сказал:

– what are we doing here, Peter?

и другой отвечал:

– l don’t know, Ivan.

«жизнь…»

– жизнь,

почему ты такая планерная —

пролетарская?

почему не тверская —

спортивная?

не таганская?

на худой конец – не филёвский парк?

– а вот так.

«яблоня падуха…»

яблоня падуха

дом в одно жильё

мшанка да жеруха

мешкотные её

на обед фунт плачены

лай собачины

а на той стороне самородины

где бегут к воде огородины

сплошь бокатые виноградины

словно дочери воеводины

миловидны и статены

как сметаны́

все светланы

белы́-бе́лы

ходят как каравеллы

куплет-дамочки

сахарец-миндалец

скусны жамочки

с ворожой вареники

печён карасёк

только на том береге

это всё.

(а на этом со бочка

яблочко в гнильце

до поёт со облачка

витя ц)

«степь, – запи/певает копейкин…»

– степь, – запи/певает копейкин, —

давай её полыхнём,

со всем пролетарским донником,

перекати-побылём,

по свету поносившемуся,

со избой покосившейся,

где вдова офицерная

как трава полюцерная

юбкой колыхает.

– жми, – раздаёт зажигалку дванов,

нехай её полыхает.

«эх, не дрожит бардо…»

эх, не дрожит бардо,

не бежит брандо,

в дорогом ландо

не дребриджит бордо.

а как виардо

возлежит бардо.

не пиши про то,

агния барто.

«как после постройки моста…»

как после постройки моста

существует обычай —

первыми запускать самосвалы подрядчика,

работавшего при возведении —

так и после строительства аквапарка —

сборщики ферм,

ответственные прорабы:

мага, ефим, алёша

весёлые, в мокрых майках

проверяют стыки

спинами трудолюбивыми.

ефим, боящийся темноты,

просит алёшу вместо него опробовать швы на «чёрной дыре»,

и мага хохочет:

– не ссы, – говорит, – ефим,

у тебя же цветная татуировка.

«егорий, где твоё копьё?..»

егорий, где твоё копьё?

шлем, стремя, венчик?

изжит, затоптан в мумиё,

весёлый змейчик.

ещё три дня

он был всем нашим.

висел на небе как закат.

свистел апашем.

он не был бес средневеков

как врут из книжек:

влюблялся в дев, прощал врагов,

катал детишек.

и транспорт, и аттракцион,

и зажигалка.

зачем теперь повержен он?

повисло жалко?

грустит луна, залив морщит,

дождь средь предгорий.

сломав копьё, отбросив щит,

плачет егорий.

(а с ним кантарий)

«правильный леер…»

правильный леер

натянут, что твой вермеер!

а не то, что некоторые леера:

трениками пузырными,

трусельными бечевами.

и вообще, у нас завтра интересней вчера:

то харибде взъерошат, то сциллу заплечевали,

а то ещё чева.

«человек в плащ-палатке и сапогах резиновых…»

человек в плащ-палатке и сапогах резиновых

с рюкзаком, полным белых и подосиновых,

в смешной шляпе защитного цвета,

куда-то идёт из лета.

по дороге просёлочной сапогами ших-ших.

хороший мужик.

«у розенбаума усы, как у моржа…»

у розенбаума усы, как у моржа,

но не за то любим он в час досуга,

не потому кассетка зажева.

а потому, что лишь гоп-стоп во степи подруга,

потому, что вальс-бостон в степи жена.

«дункан маклауд…»

дункан маклауд

ведёт аккаунт.

пейзажи, смешные килты, стишки.

но ни одной башки

окровавленной,

ни даже меч.

один раз только смерч

запостил,

да и тот потёр быстренько.

«при выходе из вагона забывал свои вещи…»

при выходе из вагона забывал свои вещи

и ехали вещи дальше одни, зловещи.

«милый куинджи…»

милый куинджи,

вешний и вышний,

трав позазнобырь,

огарь и выгарь в себя повлюбивший,

выгарь и огарь!

тучи камышные.

ветви скворешные.

степь неврастенька.

птицы помешные.

горы повышные.

стёгана деньга.

вялилась липушка,

побыли здеся,

вышли-повышли.

смейся-посмейся,

милый архипушка,

звонкий куинджи.

чаруса

(2016)

«из кандалакши посадные люди…»

из кандалакши посадные люди,

с мурма́нска,

с лавозера снова,

заходят на гриб боровик

с орудьем привольным простым,

покуда шатун-апатит

себя не заложит в берлогу

до синих апрель-ручеёв.

отщёлкает сёмга хвостом

рыбацкие байды.

да в сторону мглы засверкнёт

предпоследний комар.

и солнца не станет.

лишь вытегра речка течёт.

лишь ветер пакеты влечёт.

«плавица излегоша…»

плавица излегоша.

ивница на сомовочку.

на лог синий.

на сухую чеглу.

на битюжок-буравль.

тойда елизаветовкой чигорак

напеняет.

тойда манит кривуша.

тойда варона матюшина

по грибань учигла.

верно каверье:

енда шинокостная еманча плавица —

самовочка девица.

«люта шелонь!..»

люта шелонь!

ужинка – семка да ровка.

инницы лжа,

цаплинки кунью лусня,

жижицу голубочит.

а сама, черногузка-финёвка,

ловает пузна,

хлавит иной бобровец,

шершенка-свира,

шестиха иё бараздынь.

«идрица нища…»

идрица нища.

но ливица мне огнегоша,

перевольница счастливица

пыть намешочивать цне.

цепенкой хвырой бочить,

вожжить бубною и кыжей.

велой усыней лысти,

ораженья тая.

елким пупыром дрожить.

«кымслую евл евл…»

кымслую евл евл.

пшаную жавл жавл.

чашенного не птал,

изволожило ное мя!

«волымя-колымя» —

то клинанье изварное.

«пылка рубеженка…»

пылка рубеженка:

губенка мож, а мож добша.

толи ёолицей льстя,

толи локнём ало́я.

сверетица стербень.

порусти цевла усвяты.

«как на озере ильмень…»

как на озере ильмень

во ухе ловил пельмень.

бель русалка шуровалась

у завет куста.

но в ухе всё попадалась

только мста, мста, мста.

«инта нша безоглядный…»

инта нша безоглядный.

инта рса шипабесная.

инта крыл-любинец.

инты:

павшинские,

невертельные,

новострогожкинские

нежнедевицы —

парные

и широкие,

пшой и непрядвой чёркнутые,

воспоют за вас зеленя.

чужие письма

(2016)

«чонить да гденить…»

1

чонить да гденить

пусть слезень какой востропёрый

шерстень какойт

или иной сиволап

беглое мнут

да плоское знай надувают

про клён кудрявый поют

зелёный ствол

нарезной.

2

а в спиридоньевке люба

полёвок среди поплавков

поплевочков утешных

гнездень с утра засвербит

и левкойный покой

иварот.

выбегут людно

в кальсонах одних

в поднизах

девки и парни.

на

«в плавнях и радостях, гриша, тебя испознать…»

1

в плавнях и радостях, гриша, тебя испознать,

преисполнить нарядно.

чтобы треух трепетал

и смазный блистал полсапог.

и почерёмухи штоп!

и сирени!

а вне цепенели зловласки.

2

не страшна нам, рябина,

твоя дробина.

у нас лист золотой

с осени позатой.

«как я держался за поручни в дальних вагонах, наташа…»

как я держался за поручни в дальних вагонах, наташа,

как перекуривал в сцепах

под вейник простой,

под пренежный кипрей и полынь.

под одуванчик в откосах

и шпал перемельк неизбывный.

я станций названий не помню, наташа,

но реку вот помню.

не широка и приглядна, как та́волга,

а так, недоро́соль,

с кувшинкой-сироткой,

да мост небольшой, полумост.

ещё там рыбак возлежал,

сигарет напросил:

– можно пару?

с простым жигулёвским,

с плотвичкой в пакете шерша.

вечерний с прищуром рыбак.

«бутеров с докторской сделаю, ксюша…»

бутеров с докторской сделаю, ксюша,

и в поле прилягу.

пусть шмель мохнатый гудит надо мной,

раздушистым таким.

пусть самолёты летят,

отражаются в истре.

осень уже, наливай.

будем пить, пировать.

«божоле, моя радость, свезли к нам в сельпо божоле!..»

божоле, моя радость, свезли к нам в сельпо божоле!

хватит выжимок градных!

я от сахара тучен настал,

ни в один не влезаю ремень.

то ли дело сия молодая да пенная крова!

словно с лова

налёдного

я их на кукане пронёс

по самой деревне.

и все мужики побежали.

«на фантастических тварей я, джинни, пойду…»

на фантастических тварей я, джинни, пойду,

где они обитают,

на ряд восьмой, на девятый,

на сладкий солёный поп-корн,

на кока-колу со льдом,

развалюсь в кресле маглом привольным,

буду трубочку-палочку грызть,

да глядеть на мой мир без меня.

«сахарной ваты возьми…»

сахарной ваты возьми

вместо пудры, кристина.

в магазине «весна» по субботам

она так бесплатно легка.

так прекрасен морозец на щёчках,

а в уггах тепло и уютно,

так айда до метро налегке

через мост, через парк,

мимо уток на теплоцентрали,

стеклянный камыш, диспансер.

«в нежный каршеринг тебя увлеку я, надежда…»

в нежный каршеринг тебя увлеку я, надежда.

от тёплого стана до свиблово,

и после опять в тёплый стан.

по восемь рублей за минуту.

отличный тариф в холода.

«на проезде шокальского, зина…»

на проезде шокальского, зина,

посреди жёлтых сталинок нежных,

средь зелёных рядов гаражей

и автобусов синей сурьмы

я себя придержу,

вдохну воздух морозный, прилежный,

в снегопад погляжу,

на слепящего солнца шафран…

а в кафе «дежа вю»

уж наверно поспели

хинкали.

«во раскатах страханских себя обрету, валентина…»

во раскатах страханских себя обрету, валентина.

в изумрудных полоях плеснёт от меня рыба сом,

хоть на вилы бери

иль в хомут запрягай его силу,

а то водные лыжи востри – ничему нет преград по весне.

черепахи берут хорошо на опарыш и че́рвя.

а вот щук не видал я.

одних краснопёрок тазы.

икряные.

с отливом на солнце.

артельный гирлянд рождества.

«за цыганской звездой ненадёжной ушёл я неловко, танюша…»

за цыганской звездой ненадёжной ушёл я неловко, танюша.

в синем таборе светлом волшебные семки щелка́ть.

бередить ласки-струны,

да кровь поновлять вином пенным.

в хороводе цветастом рыдать на разрыв панчавэ.

промотал я, танюша, в три дня золотишко и камни.

и сапог растерял, и порочный бобровый вратник.

только горсточки смирны остались, что ты мне дарила,

родная,

во нательном схороне.

в мешочке кожа́ном простом.

возвращался домой я в рубахе нательной, с похмелья,

во портах беспризорных.

как вкруг эти двое,

оне

вопросили меня:

– третьим будешь?

влекли меня третьим…

мы к хозяйке стучали.

там сильно ребенок кричал.

где скот дворный

ребёнок кричал

на задах.

мы лишь только проведать зашли.

рассеянный свет

(2017)

«в пришвину, юра, ходила я…»

в пришвину, юра, ходила я,

во самые чащи, застенчива.

где лишь связь немобилая,

да в чёрной воде рыба-женщина.

ноги – в тинь,

телом – линь,

вместо платья – лилия.

и как дика полынь

под лилией линия

бикини.

всё как у богини —

губы карасиные,

русая коса.

и глаза красивые.

чёрные глаза.

парни, девки все набьёмса

на её полянке.

и она поёт как бьёнсе

о своём бианки.

а потом водой плеснёт,

махнёт разнотравицей,

в кого капля попадёт —

тот сердцем закружится.

так чего же ты:

плачешь, красавица?

белорыбица,

русалка,

царевна-лягушица?

«на дне лежит…»

на дне лежит

морской еже

как антифаберже.

как звезда смерти

скукоже

в игольное драже.

на берегу – огни, галдёж,

бардо бежит,

рыбец.

а морской ёж

на дне лежит,

щетинится, подлец.

волна нахлынет на волну.

настанет хлад и мгла.

и он набьёт иглою дну

чернильны купола.

элегия

какой-нибудь заглохший сад.

заросший пруд.

над ряской мошкары десант.

но тут как тут

среди поросших мхом корней

квакш пво.

и смотрит стая окуней,

как поплавок

напрасно тратит свой мотыль,

топит блесну.

сад опустел. пуста бутыль.

рыбак уснул.

«посидите немножко…»

посидите немножко.

будете кофе, чай?

петр евгеньич опаздывает,

десять минут буквально.

может быть дверь закрыть,

чтобы шум не мешал?

это рядом салон красоты,

и фены весь день гудят,

гудят непрерывно.

хотя, знаете, многим мужчинам нравятся этот звук.

говорят, что-то такое нежное в этом шуме:

так же любимая волосы сушит

в ванной

дома или в гостиничном номере.

кому как.

благовещенье

вот который уже приходит и говорит:

– мы верим!

но её всю трясёт и она указывает на дверь им.

зарывается в серый платок,

спотыкается сердцем.

страшен ей этот зимний дымок,

колыбелька с младенцем

на соломе в снегу,

крики стражников в воздухе стылом.

– как я это смогу?

как, скажи мне, смогу

знать, что будет потом с моим сыном?

и то схватит шитьё,

то по комнате мечется ульем,

пока ангелы мнутся у дома её:

– подождём, миш, покурим.

«ветер, рассеянный свет…»

ветер, рассеянный свет

и безутешные ливни

мечутся в духоте

среди трамвайных линий.

сирень, бросаясь на щит

знака “нет разворота”,

просит её защитить

от чего-то / кого-то.

(беспечного лихача?

урагана порыва?

тоски мужского плеча?)

ей завидуют слива,

липа и алыча.

«как покажется серпухов белая с речкой через плечо…»

как покажется серпухов белая с речкой через плечо,

что с крутого бедра вытекает

да к высокой груди течёт,

и засветятся сквозь облачка с оки

куполочки-соски —

так и скрылья, судимля и дракинский садовод

прекращают бурленье

лакинских пивовод,

и глядят, хватая воздух в шесть жабр,

на кружевной пожар.

в их тарусах сквозь свет беспокоен

высота растёт колоколен.

«на лиманы пойдём в полжары…»

на лиманы пойдём в полжары.

мимо финифть-горы,

нефть-югры,

ростов-отчима,

татар прочего:

мангал-казани,

туман-рязани,

халат-девы,

ещё одной темы.

где воды вращение

спирогидру вьёт —

поперек течения

перемёт.

а в нём рыбы крепко.

перемёт-репка.

сучи рукава!

я сам за сома

чёрного,

коля – леща копчёного!

андрей за налима,

чтобы баба любила

до гроба,

витя – за толстолоба,

ксюха – за жерешка,

чтоб найти женишка,

а шалва за стерлядь

(ну что с ним сделать).

только на судака

нет рыбака.

за сазана оксана,

из-за любви к форме губ.

вспенили реку.

одолели репку.

вытащили.

выложили на ютуб.

«всё хотел вратарём, вратарём…»

всё хотел вратарём, вратарём,

но потом с воблой и пиварём

вдруг само засиделось,

и куда-то всё делось.

где мой серый шершавый барак?

день бездельный?

товарищ дворовый?

где яблоня-дичка?

где раздача баранк?

на свят-месте давно дом не новый, панелька-вторичка.

а где яблони – банк.

но дорога всё также разбита,

и пойма в рассеянном свете,

над ней облако, где навсегда под хмельком,

на воротах стоит мой напарник, соперник мой, петя.

что хотел как и я – третьяком,

да расцвёл придорожным венком.

«как джон сноу почти христос…»

как джон сноу почти христос

(он и внешне похож на христа)

из убиенных восста.

лишь стряхнул с себя восемь чёрных ножей —

как пред ним дом-стена о шестнадцати этажей

бесконечноподъездный.

и каждый подъезд уже знает, что он не местный,

и каждый подъезд пахнет бездной.

а джон сноу опять ничего не знает.

что за дом такой ледяной,

что за ужас над ним летает,

кто там скрючен и скорчен

лает, а может плачет.

джон считает – дозор окончен.

но нет.

он теперь только начат.

Примечания

1

Fabrique – ночной клуб на Космодамианской набережной.

2

Cimiez и Caucade – русские кладбища в Ницце.