Животнопись

О тапочках поросенка и высокой скале, на которой не скользила подошва

Поэтический рассказ в белом стихе

1

Амвросий бегал по грязи,

И дождик яростно, проли́вно моросил.

Амвросий тапочки носил,

Резиновые, синие, с горошками.

Он поросёнок предобряк,

И никому зла не желал маленький свин.

Любил он тапки и мечтать,

И на дома смотреть хотел с дальних высот.

2

Вокруг — свинарня, хряк и мрак,

И крупный, пухлый боров Шалопай

Кидает тленный шлам, споря́

О том, что «гниль из яблок повкуснее здесь,

А не в соседнем баракé,

Где вепри Кнур и Хрян бодаются навзрыд,

Не то, что мы, мужи-хряки́,

Что не деремся, лишь всегда едим айву».

3

Однажды, сидя на горшке,

Задумавшись, в окно глядел Амвросий, как

Родéна статуя, вон там,

Пенсьёр, на рю де Варенн, там музей его.

Тогда четверг был, дождь и град.

Сверкала молния, и шторм всех ужасал.

Смотрел свинёныш, и мечтал,

Как будет над грозой, как будет над пургой.

4

И вдруг увидел порося

Орла Зервана в небе над собою, как

Божителя надежд и грёз,

В голмане страшной, он взлетал повыше всё,

И выше, несмотря на страх,

На жёсткость града, смерча, тучи и грозы,

Зерван светил, мобед побед,

Мобед мечты, Фравáши, ашаван в седрé.

5

Орёл всё крыльями махал,

Зерван всё выше, выше, выше улетал,

Орлиный взгляд его устал.

Исчез с победой он, царь птиц, во мгле ночной.

Амвросий вдохновился вдруг,

Захрюкал, тапками затопал и… ушёл!

Он побежал из хлева так,

Как не бежал он никогда, нигде дотоль.

6

Пока и Хрян и Кнур дрались,

Амвросий громко топал в тапках в косохлест.

И тут — Савёль-Прокоп, злодей,

Волчище страшный, прóклятый разбойник он.

А с ним — его стая волков,

Взъярённых, алчных, диких, жутких бранчунов.

Савёль-Прокоп промолвил гадко:

«Порвать тебя здесь будет быстро, мелкий свин!

7

Видал от Шалопая шрам?

Его я отхватил! Его копыто мне

В лобешник врезалось — бабах!

Тебя во мраке я за это разодру

На мелкие куски!» Вот так

Сказал волчара, и пошел к мальцу грознó,

Но тот захрюкал, прыгнул, и

Толкнувшись тапками, быстрей потопал вдаль.

8

Полез Амвросий на скалу,

На тапочках скользя, на синих и в горошек.

Но лез, пыхтя, он лез, кряхтя,

Совсем без жалоб ног, совсем без у́стали.

И тут — муфлоны, гордые,

Они визжали со смеху, на свина, как

На мусор поглядев. Злобны́,

Они, как кони, ржали, привередливы.

9

И Снобий, вредный злой баран,

Схохмил: «О, тапки! Как ничтожны и глупы!»,

А Гордион сказал: «Каков

Малец-дурак, плебей, идёт на горы, хряк!»,

И Ки́чля взвизгнул «Идиот!

Кряхтит и лезет в тапках на вершины скал!».

Амвросий не смотрел на них,

И без вниманья оставлял — ведь лез наверх.

10

Эх, скалы, скалы, скалы, эх!

Так величавы, будто павы и паны́,

Эх, скалы, скалы, скалы, эх!

Всегда видали вы бараньи лишь рога.

Теперь копытца здесь свиньи,

И тапки поросёнка, синие в горох.

Эх, скалы, скалы, скалы, эх!

Так величавы, будто павы и паны́!

11

Амвросий лез, Амвросий полз,

И встретился со стариком-козлом. Рога

Его были крупны, как дом,

Что мог стоять поодаль от свинарника

В деревне их родной. Граба́р

Козла имя того. Сказал Граба́р, шепча

Устало: «Глупый порося.

Сними тапчонки, будет легче, и ловчей

12

Ты будешь лезть на скалы! Свин,

Ты молодец, но тапочки сними скорей.

Они тебе мешают!» – но

Амвросий молча лез наверх, не сняв, не сняв

Своих тапулек, синеньких,

В горошек, из резины, мокрых, грязных, но

Его, родные, милые.

Амвросий молча лез, быстрей, быстрей вперёд.

13

Граба́р тем временем пошёл

В пещеру; там лежали камни – се́ры, и

Скучны́. На них листы в тиши

Торчали. И на них Граба́р ложился, и

Скучал, хандрил он, изнывал

От антипониманья он, Граба́р: «зачем

Тапчонки свину? Вот вопрос,

Вопрос, что требует ответа срочно. Я

14

Всегда взбирался на скалу

Копытами – без тапок! Не белил и не

Златил своих копыт я! Чёрт,

Зачем он тапки надевает и, кряхтя,

Идёт, идёт, идёт, идёт?

Неужто с тапками ему и не сложней?».

Так думал наш козёл, лежа,

Хандря и тихо-тихо упоя на мир.

15

Амвросий всё лез ввысь, и ввысь,

Скользили тапки, но не сдался, всё лез так,

Что воробьи, на скалы сев,

Пищали: «У́харь! Мы в тебя все верим!

И тапочки красивые,

И синие, с узориком в горошек, как

Прям Фра́нтишек, прям Ку́пка, ах!».

Амвросий улыбался им, и лез к верхам.

16

Но тут усилился погром,

И дождь, и град, и лёд, и мрак, и мгла ползёт

Чернущей дымкой страха, и

Взлетел к нему коршак. Страшён был этот злец,

Сей коршун Ариман. Вся тьма

Всех туч вилась по крыльям птицы. А глаза

Горели пламенем без дна;

Орда озлобы в сердце его рылась, ох!

17

И Ариман царапал сам

Когтями спинку свина в тапочках, и злец

Рычал: «Теперь ты не жилец!

Смельчак, моё это владенье, ты умрёшь,

Я кожу выкину твою,

И заклюю твой пятачок, не будет он

Красив, как ранее!» – и злец

Сей Ариман клевал его копытечки.

18

Но взвизгнул свин, захрюкал он,

Амвросий замахал спиной, и прыгнул вверх,

И тапки зацепились за

Вершину. Ариман взбешён. Он… улетел!

И дождь всё продолжался здесь,

Но уж без бури и погрома, града. Так,

Амвросий наконец залез.

Амвросий рад был неслыханно здесь, счастли́в.

19

Услышал свист Амвросий вдруг.

Увидел он здесь рака красного, с клешнёй,

Ещё, – он был совсем большой.

Ироникл то был, и он свистел. Сильней

Ветров и соловьёв. Вот так.

Кто это был? Неужто бог абсурда, иль

Ироничная судьба?

Не знаем мы, ведь рак свистел недолго так.

20

Ироникл взглянул в глаза

Амвросию – и убежал за скалы. Свин

Сел молча на булыгу. Он

Смотрел на тапки, на дома, что были там,

Внизу. Он их любил. И хлев,

И Шалопая, и Кнура́, и Хряна, и

Волков, и воробьёв, и их,

Муфлонов, снобов, и козла Граба́ра. Так,

21

Жалел он даже коршака.

Смотрел сейчас он на восход прекрасный, и

Подошвой не скользил. Смотрел

Амвросий вниз, на них, на всех существ, на гладь

Небесную, где был орёл Зерван,

Летал и прославлял его мечту-красну.

Эх, скалы, скалы, скалы, эх!

Так величавы, будто павы и паны́!

Рассказ Каприццио

Песнь из белого стиха

1

Когда-то я, Каприццио де Тáлло,

Великий ирбис сих высоких гор,

Лежал и думал — впрочем, как сейчас,

Что делать, когда все опостылело.

Вокруг были булыги, холод, мрак,

Но все это привычно было мне.

Таков же холоден я был, как скалы,

С плевком смотрел на мир с дальних высот.

2

В знакомстве с женщиной я знал,

Что влюблена в меня она безбожно.

Покрытый инеем, смотрел на их

Все взгляды, полные огня, в горячке

Все смотрят на меня, и, возжелая,

Хотят потрогать мою шерсть: все пумы,

А кугуары злятся на меня,

Что я легко их самок забираю.

3

Однажды появился леопард

По кличке Гессий – был он очень горд,

Напыщен и себя мнил он эстетом.

Хотел подраться с кем угодно, лишь

Увидев кугуара…или жабу!

Естественно, позвал меня на бой,

Не удосужившись понять, кто я

Таков. А с ним была его мадам.

4

Мадам его красива, как харита,

Спустившаяся в скалы в виде пумы;

Ее глаза были как ярки изумруды,

А лапы пухом пóкрыты как будто —

Мягки, нежны, по взгляду мне понятно,

Видал я много разных таких лап,

Но этим нет аналога в природе.

Джустиной звали пассию его.

5

И, очевидно, Гессий, сей дурак,

Залез на скалы и, рыча вперёд,

Сказал: «Слышь ты, Каприццио! Давай,

Пошли на бой, кусок хвалёной глины,

Который гончары не соберут

В изящную скульптуру в честь победы!

Мы, дуэлянты, драться будем честно,

А если ты сдаешься — тут скажи!»

6

Напрыгнул я на камень, где дурак

Разлегся, и ударил его лапой.

И Гессий, разъяренный, удирал

От моих грозных хóлодных ударов.

Джустина же, младая concolor,

Смотрела на меня как на Персея.

Башку горгоне гордости сорвал я

У Гессия, бедняги-гордеца.

7

Смотрел на скалы я, на хлад и мрак,

И не испытывал я ничего.

Нет утолений, сильных болей сердца

От драки с глупым быдлом-гордецом.

Все скалы наполнялися морозом,

И холодно бывало уж на них.

Джустина мне зализывала ранки,

Пока пурга нас била комьями.

8

Прошло три дня. И ту пуму Джустину

Вниманием я всё не ублажал.

Плевать мне было на ту молодушку,

Что Гессия легко так отпустила –

Своих хурам остался весь сераль.

Однако я недавно, сидя в камне

И лапами царапая скалу

Увидел то, что взбудоражило

9

Вниманье – и позлило душу мне.

Красивую и тёмную пантеру

По имени Камилла я увидел.

Рубинов глаз сиял кровью соблазна,

Фигура её стройная. Игривым

И колким говором молви́лась с Гаем,

«Премудрым» старикашкой-кугуаром,

Консортом, видно, при её дворе…

10

Недавно ночью я у ней в пещере

Явился, тихо предложив ей то,

Что я сейчас цитирую: «Камилла,

Твой старый паж давно уж дрыхнет. Слушай,

Идём же вместе, за скалу, со мной,

Вернём огонь, что был у нас снаружи,

За камнем и скалистым холодком,

Восстанем вместе, моя Дульсинея!

11

Всю свою жизнь я в холоде провёл.

Я не хочу, чтоб кто-либо другой

Тебя взял прямо здесь в свои объятья,

Камилла, я всю жизнь плевал с высот,

Теперь в меня плеваться можешь ты:

Я твой, я, весь, я твой, Камилла! Ты

Должна вернуть огонь страстей на нас!»

Камилла отвечала мне, смягча

12

Ту речь, что так была колка, своим

Рубинным взглядом: «Ты, мой друг, забудь

Всё, что когда-то было между нами.

Сей старый паж – мой милый муж. Он точно

Не будет мне на ушко комплименты

Шептать – а позже оставлять в вершинах гор

На произвол судьбы. Каприццио,

Тебя люблю я, но предать себя не смею».

13

Я зол был, как собака. И потом,

На утро я пришёл в нору к Джустине.

Она, смотря как на идо́ла, на

Меня почти молилась. Я её

Поцеловал в макушку, и повёл

Гулять по скалам. Я – холодный и

Угрюмый, а она со страстью мла́дой.

Хотел я ревность вызвать у Камиллы.

14

Джустина молвила: «Каприццио,

Герой! Хотела бы я быть вашей

Женой! Вы сударь, так красив и смел,

Что, бросив Гессия напевы о

“Порочных кошках” и “котах чистейших”,

Сбежала к вам я; но не понимаю

Я вашей хладности со мной – неужто

Не любите меня, Каприццио?!»

15

Молчал я, грустно вглядываясь вдаль.

Она наивно лобызала лапы.

Периферией я видал Камиллу,

Что, видно, так страдала от любви,

Что камни коготочками драла.

Видал и Гая, старого хрыча,

Лакея страстной темненькой пантеры,

Который, повздыхав, отполз в нору.

16

И вдруг – о боже мой – удар врага

Во спину наглый Гессий мне вонзил

Свои большие когти; зарычал

Я и, дуэль начав, мы стали бить,

Друг другу наносить стремглав удары,

По глотке, по глазам и по спине,

Мы рвать хотели в ярости друг друга,

И я в дуэли этой победил.

17

Поверженный, наш Гессий удалился.

Джустина, плача, убежала прочь.

Камилла покачала головой,

Ушла в нору к консорту своему.

А я, изранен, на скалу залез,

И долго думал про судьбу, любовь,

Про скалы, холод, мрак, нору,

И, ах…хандру, что снова меня гнёт.

Аспид и бездна, его вбравшая

“Слово” в белом стихе

1

Прасме‌́рд

Сидел

В камнях,

И вглубь

Смотрел,

И ждал

Момент

Сползти

2

Туда, где хтонь

Сама собой

Мешалась с тьмой,

В упадке сил

Лучей звезды

На небе всей

Вселенной. И

Прасме‌́рд, зевнув,

3

Пополз по кругу вниз,

В спираль вращаясь, и,

Шипя, он, аспид-хтонь,

Полез к упадку сил

Самой природной сути,

Скалу коля своим

Хвостом и чешуёй.

Готов Прасме‌́рд на всё,

4

Чтоб получить желаемое.

То — сердце бездны, ноль без палки;

Эрéб без Нюкты; Нун без жизни,

Без Наунет; Утгáрд без древа.

Прасме́‌рд, воняя на высоты,

Всмотрел Амвросия, который,

В горошек в тапках, глядя с гор,

При цели нежностью исполнен.

5

Всмотрел Каприццио, который на

Скале от холода и страсти ёрзал,

В сплине‌́ глядя вперёд. Тогда Прасме‌́рд,

Сплевав, зевнув, пополз спиралью вглубь,

В скале. И первый, кто его увидел,

Был три́‌птих трёх создателей искусства:

Паук, что сам вязал свои полотна,

Полны́ красы, узоров и символик;

6

Старик-кротыш, клубнику ел, сидел и мыслил,

Как написать во книгах те полотна, что

Вязал паук; и светлячок, что освещал

Искусства двух неутомимых гениев.

Сказал паук Прасме́рду: «Милый друг змеиный,

Примкни к искусству, не ползи туда, где тьмы

И света нет, а только лишь ничто без дна,

Зачем вот эта вот тебе белиберда?»

7

Кротыш-старик промолвил аспиду: «Гордец свиреп,

Когда пытается добраться до низины страха,

Отчаянья, неутомимых бед, пустот и срама,

Уж лучше присоединиться к нам: к литературе,

К вязанью, к живописи, к статуям, к архитектуре».

Светляк же молча закивал, с улыбкой доброй. Но

Прасме́рд жестоко отвечал: «Глупы созданья. Вы

И думать не могли о том, что происходит там,

8

Внизу, без дна, где нет греха, морали, нет понятий “смрада”,

“Материй”, “матери”, “отца”, “преступник”, “страх”, “смекалка”, “мрак”,

“Софизм” и “симулякр” – я всё это отрицаю точно.

Без роду я – искусство мне не нужно, ибо я

Приучен не был к рифмоплетству, прозаизмам, статуэткам

Да инженерным построеньям – вот скала, по ней я вниз

Ползу к нулю. К болоту, чтоб сказать точней. И в тине я

Не утону. Лишь хтонь возьмёт меня с собой в ничто без дна».

9

И аспид плыл, и полз в глубины мрака камня скал и страха. Но

Наткнулся он на пень. И фыркнув с отвращеньем, он взглянул на пень.

Пень был как пень. Прасме́рд, вздохнувши строго, полз, плевав на пень. Но пень

Был пень. Пополз наш пень за ним. И пень присел прям перед ним. И пень

Представился: «Здоро́во! Агапит!». И протянул свой корешок,

Чтоб поздороваться. Но аспид, наш герой, шипя во тьме на пень,

Кричал: «С дороги, старый хмырь! Иду я в цель, не остановишь ты

Меня! Иду к Ничто, иду к Нулю, иду туда, где хтонь. Конец!»

10

Но пень-пень Агапит взял корешком, открыл свою прореху – ведь был он

Ну очень, очень стар. И показал Прасме́‌рду то, что ну никто не мог

И ждать. Сидела там семья. Семья поганок в стиле рококо. Они

В узорной плесени, в жабо баро‌чных танцавали, распевали вальсы.

Отец семейства, длинный гриб Прагмат, вкушал яствá, и думал о любви

Семейства к роду и родным, и мадригалы отпускал своей жене.

Жена ж его, Сторгесса, пироги пекла, готовила еду. И он

Любил ее, она, любя Прагмата, имела детей — его кровь.

11

У них детей дуэт был. Первый сын по имени Фили́й, который дружен был

Со всеми навсегда. Писал стихи, любил родителей и всех, даже врагов.

Сестра, Эросса, не могла оставить равнодушным никого среди парней,

Ошеломляла всех своею красотой, и плотью одухотворенной, хоть

Поганкою была. Промолвил Агапит, покачиваясь крепко и стуча

По камню: «Друг Прасмéрд, смотри, семья! Она великодушна и любима всеми

Родными, близкими. Так смысла нет в отказе от семьи! Поймёшь ты или нет?»

12

И зашипел Прасмéрд, и закипел Прасмéрд, качая головой, и подползая к пню,

Шепнул декану, что так четко объяснял ему "семью": «Пошел ты к черту, старый пень.

Пора тебе уж на покой с твоей любовью». И Прасмéрд взмахнул хвостом, столкнув того,

Кто молвил о семье, в скалу, во тьму. Но тут Фили‌́й схватился за кремень, и пня с трудом

Поднял обратно. Агапит убёг от аспида, что так хотел во хтонь. И наш Прасмéрд,

Ползя к низинам, ринулся быстрей от тех, что проповедовал не то. Что Что, а не

Ничто. «Отмыться надо поскорей от этой, прости хтонь меня, любви». Прасмéрд вдохнул,

И ринулся, да ринулся спиралью уробороса всё вниз, и вниз, скорей, скорей...

13

На камне разлежался очень длинный, как строка эта, сурок, который был похож на стиль

Ар-брют; таков же был сурок душевненькобольной. Его меха на теле как пастель сидели.

В когтях его шумела сталь; смотрел он на туман, покрывший трещины, и фантазировал

О том, как вольница настигнет весь звериный мир. Не будет ни монарха льва, ни старого

Граба́ра, что страдал от антипониманья. Ни волков разбоя, ни хорьков апломба – нет,

Вот этих злых врагов боялся он до сути самой. Был сторонником ордынства он. Сурок

За это прозван был Ордой – он был не против. Ну так вот, сурок Орда поведывал хорькам

В своей пещерке о свободе, вольнице и братстве. И хорёк Иудич подлый также был там.

14

«Ох, господа, я очень рад вас снова встретить здесь, на лекции моей о вольнице и ханах. Я

Поведаю сегодня вам о том, как хан – хан! – Туфта-мышь устроил вольные пожары и веселье.

Он лучший деятель свободы в своё время был, друзья мои. Он воевал против уставов пней,

Монарха льва, котиных королей, собачьих – ЛАЙ! – курфюрстов, и волков, орлов и коршаков. И хан –

(Ох, черт, и всё же в строчку не влезает) – хан Туфта был вольником, анархом – не монархом! Не кретин,

А гений был он!» – так сурок поведывал про мышь. А тот Иудич, что был упомянут ранее,

Вскочил и заскрипел: «Неужто Туфта-мышь одобрил возжелание к поганке, что из рода ро́кайль,

Барочна, и противница анархий, и вакхизма?». И умолк Орда. Пока не появился ОН.

15

Он, он, Прасме́рд, заполз

В пещеру и, старо́й

Загрохоча чешу́ей,

Шепнул сидящим здесь:

«Идите вон, в Ничто без дна. Свобода

Ничто

Знача́ть

Не может».

16

Орда, радушно восприняв

Того,

Кого он посчитал

Кадетом, вдруг

Воскрикнул: «О!

Вот наш,

Боец, анарх

Свобод!

17

Что, друг наш, ты готов свободе

Всяче́ски помогать?

Ты нам нужон, как кто?

Никто

Другой!

Давай!

Дружок ветров, libе́rte!

К свободе!»

18

Но змей парировал аргу́мент:

«Вся ваша воля – чёртов,

Тьфу, фарс!

Нельзя

Понятьям суть

Иметь;

Как и

Понятья сути. Не бывать тому,

19

Чтоб суть

Была

Мертва навек.

В Ничто всё до́лжно быть

Облачено.

В болотной тине всё

Утоплено, зыбун охватит

Ваш ключ. И ваше сердце».

20

Орда, с своим

Пастельным сердцем,

Простым,

Как шёлк,

Растерян был

Прасме́рда гадкостью. Иудич,

Хорёк-подлец,

Воскликнул сзади бедного сурка слова.

21

«Вот воля настоящая, Орда! Она! Свобода!

Ведь если же не будет бытия, то кто границей

Нарывной

На шее

Животных

Был бы?

Убей

Себя!»

22

Хорёк Иудич

Ударил когтем тут

Сурка-Орду. Тот вскрикнул, и,

Упав на камень, вполз вглубь норки. Все

Последователи Орды

Заплакали, визг, злость,

Прыг на хорька!

Но нет.

23

Прасмéрд пока пополз. Змеюке

Без разницы на их вождя.

«Питаюсь я такими» —

Подумал он. Но тут

Иудич — РЯВК! —

Запрыгнул в грязь,

Схватил Прасмéрда он

За хвост. Крича:

24

«О, гений мой! Молю тебя,

Возьми в Ничто ученика!

Хочу обресть я хтонь земную!

Предам любого!

Да, за тебя!» — и наш Прасмéрд,

Хахнув, согласен был. И вот

Идут

Туда...

25

Прасме́рд спросил хорька:

«Неужто Никогда,

Ничто, Нигде, Никак,

Влечёт тебя? Так что ж ты раньше не пошёл

В поход на топь, и ил

Размазывать не стал

На свои лапы?

Чего же ране?»

26

Иудич вновь поднял

Головку, и сказал

Прасме́рду: «О, мой ментор!

Ужели, если я иду с тобой во хтонь, познав,

Что мог бы умереть –

Так ученик я Что?

Иль ученик

Ничто Никак?»

27

Прасме́рд тут всхохотал:

«Схохмил, адепт, схохмил.

И правда, ты не врёшь.

Такой никчемный хорь не может быть хоть чем-то, хтонь тя, э́попт,

Спаси. Ведь мы – Ничто,

И движемся к Нигде,

А там – Никак

Не суть». «Не суть».

28

«Орда любил Эроссу пылко,

Тем самым был не волен» —

Так говорил Иудич, вниз

Сползая со Прасмéрдом –

«Ну как так можно, чтоб сурок

В поганку был влюблен!

Позор всей воли, ох, позор!».

Не слушал змей хорька.

29

Спустившись вниз

Прасмéрд и хорь Иудич встретили замшелого барана. Тот

Весь в трещинах.

Был назван Афанасий. И его глаза горели, словно свечи.

Спираль его

Рогов сверкала. Полифемной силой был наполнен каждый рог.

Взгремел баран:

«Я тот, что вас настигну даже подо крышкой гроба, в мире хтони,

30

Я – ваш Дракон

Афинский, и законом я своим могу вас опустить пониже гроба. Я Гефест; кую я принцип строя,

Порядка и

Строжайшей дисциплины. Кто вы, змей и хорь? Я чую, что от вас идёт синергия Деймо́са и Фобо́са!»

Иудич издал

Визгливый крик. Прасме́рд сказал: «Мы те, что собираемся пуститься вниз к Ничто. Апостол мой – Иудич, ну а я

Его ИНЦИ».

«Ах, богохульник» – заревел наш Афанасий. Топнул он копытом, и сдавил хвост злобного хорька-изве́рга.

31

И Афанасий заревел:

«Пошли отсюда, гадкие холопы!

Нельзя здесь быть двум гордецам,

Что всё отсутствие восславят как

Величье! И бесчинство как

Апофеоз! Молчите, вы!

Желанья нету у меня

На вас».

32

Иудич заскрипел визгливо:

«Дак что ж ты, батько, заревел?

Неужто ль мы тебе мешаем?

Кого мы трогаем? Вдвоём

Всю-всю скалу мы проброздили».

А вдруг Прасме́рд схватил барана

За ногу, раскрутил, подкинул

И разломал его об камень.

33

И Афанасий был разломлен.

Его замшелое туло́во

Валялось, словно жалкий мусор.

Иудич завизжал от смеха.

Прасме́рд пополз дале, не обратив

Вниманья на хорька в смехе́.

Иудич хохотал, но побежал

За ним, своим вождём, ИНЦИ.

34

Спустились наши персонажи

На самый низ скалы, где нет ни света,

И ни одной живой души. Лишь есть

Болото – чернь и тьма. Что есть

Оно? Иудич был напуган.

Прасме́рд вздохнул и рассмеялся.

«Ну вот! Пришёл к себе домой!

Считай, что здесь родился я!

35

Абиссус, выйди!» Тут же

Болото забурчало, и полезли страшны змейки. И

Они были черны́, страшны́,

Они были милы, страшны́,

Серы́, черны́, темны́, странны́,

Жутки́, смешны, темны́, страшны́,

Мрачны́ и гадки. Сам Прасме́рд

С восторгом взгляд кидал на них.

36

То был Абиссус. Он – они.

Они – оно. Оно – Ничто. Он – сердце бездны, ноль без палки,

Эрéб без Нюкты, Нун без жизни,

Без Наунет, Утгáрд без древа.

Иудич, вдруг вскочив на ИНЦИ,

Столкнул его и воскричал:

«Теперь Ничто я! Я их вождь!

Уйди с дороги, глупый аспид!»

37

Но тут же хорь болюче взвизгнул.

Абиссус начали кусать его мясцо, налитое живым.

«Прасме́рд, предатель! Помоги!»

Но аспид лишь молчал. Смотрел.

И нет хорька. Тогда Прасме́рд

Раскинулся и заорал,

Запел, горланя, во Абиссус.

Абиссус понял, и пополз.

38

И кожа аспида слезала.

Абиссус поглощал Прасме́рда, как того, кто смог добраться до Ничто,

И зубы аспида валились

Как пух, как пыль. Прасме́рд подох.

Он стал Ничто, как и желал.

Абиссус гул издал, и лёг,

И опустился в свой приют.

Абиссус а́биссум инво́кат.