Сачева Инна Андреевна

Живая вода

Никогда, никогда...

Потихоньку идешь, чуть сутулясь, а липы застыли.

Липнет взгляд, хоть вспотевшей ладошкой глаза прикрывай.

Все равно на сетчатке по зелени плечи поплыли,

Ты уходишь, уходишь в блаженный, спасительный край.

Ждет тебя, приготовив вкусняшки, ревнивая пери,

И умна, и красива, и чисто в уютном райке.

Никогда, никогда не пропустит меня в свои двери.

Никогда, никогда мне не выжить в эдемском мирке.

За стволами охотницей, жадно глазами лаская,

Как спускаю курок: вот сейчас и окликну тебя...

Не позволил, крылами прикрыл Хранитель из рая,

Так же сильно, как я, но совсем по-другому любя.

Уходи, уходи, моя страсть, и добыча, и жертва.

Все смешалось в охоте, растянутой вешками лет.

Я убита тобою давно... Почему же у мертвой

По лицу, как от слез, влажно тянется, тянется след?

Калигула

О, этот привкус! Он ведёт меня,

Как поводырь слепца к желанной цели.

Казалось, под ножом тела хрустели,

Загадочной холодностью маня.

Я убивал предательство и ложь,

Но больше - ненасытнейшую скуку.

Среди живых я чувствовал лишь муку,

Мне радость приносили меч и нож.

О, этот привкус! Мертвецы зовут...

Для жизни не осталось оправданий.

Смерть утоляет жажду всех желаний,

Которые к бесчувствию ведут.

Вокруг меня теперь лишь мертвецы,

Которые считаются живыми,

Но что хочу, то делаю я с ними.

Где заговорщики? Где храбрецы?

О, крови вкус на собственных губах!

Раз тридцать оцелованный мечами,

Прожжённый ошалелыми очами,

Я жизнь почуял в яростных словах

Моих убийц. Так вот где смысл всего!

Свобода обречённых, жажда веры,

Надежды свет и крах больной химеры...

Но это всё теперь не для него.

Лилит

С текучестью знойной лозы твои руки сравнимы,

В глазах янтари перемытых дождем виноградин,

А дерзкие губы так ненасытно сладимы,

Что я, задыхаясь, никак не могу оторваться.

И бродит, и плещет пьянящая, дивная сила.

Ты ближе и ближе, а берег все дальше и дальше...

О, как нас штормило, как терпкою нежностью било,

И, все позабыв, мы спасенья уже не искали.

Лилит, эта рыжая бестия, в море плясала,

И кудри волною неистово нас обвивали,

А танцем своим первородным томила, сжигала,

Змеею взвивалась и шалые руки сплетала.

Но что это с нами? Мы Боги, мы птицы, мы звери...

Два Сердца - два Солнца. Единобезбрежное небо!

И настежь распахнуты светлые райские двери...

Но это лишь блики играют на темной воде.

И стон твой прощален, как вскрик умирающей птицы,

И солнце, с ресницы упав, по плечу покатилось.

Луна холодна. Отплясала свое дьяволица.

И мы неподвижны с тобою, мы здесь утонули.

Достигнуть Итаки

Ты, Одиссей, людские сердца растревожил.

Рядом с Еленой лилейнораменной стоишь, возвышаясь.

Богам ненавистный, ты годы в скитаниях прожил,

А память людская тебя наградила бессмертьем.

О, муж многоумный, как же случилось такое?

По волнам времен быстротечных, будто по морю,

Плывет твой корабль многовеслый, лишая покоя,

К земле каменистой стремясь, что Итакой звалася.

И дрогнет вдруг сердце того, кто корабль твой увидит,

И вспомнит свои расставанья, которые часто

Навек разлучали. Ну, кто же из смертных предвидит,

Что Мойры задумали? Нам ли тягаться с судьбою?

Но сын благородный Лаэрта отвергнул забвенье,

Ведь запах земли каменистой сильнее, чем лотос,

Сильнее, чем страх, чем судьба, чем Богов повеленье.

Достигнута Троя... Но как же достигнуть Итаки?

А если бы Мойры грядущего тайну открыли?

Увидел бы ты, Одиссей, как, вернувшись в отчизну,

Убьешь женихов Пенелопы, что так ей постыли,

Ведь в доме твоем они пировали без меры.

И, круг завершив, будешь жить в обретенном покое.

Но только изменишься ты, не стремясь никуда.

И даже твой сын Телегон, не предвидев такое,

Тебя не узнает, убьет и женой назовет Пенелопу.

О, вечные Боги! Хвала Вам, что скрыли от смертных

Грядущего тайну. Груз этот для нас не под силу.

Мы Родину любим сильнее, чем жен своих верных,

Иначе зачем нам ковчег под названьем "Земля"?

Ведь в памяти нашей навечно корабль Одиссея

К земле каменистой стремится, вселяя надежды,

Пройдя испытанья, изведав всю силу Борея...

Достигнута Троя... Но как же достигнуть Итаки?

Вдохновение

Ты наконец со мной сегодня в паре

И струн коснулся нежно и легко.

Моя душа, как девочка на шаре,

Все так тревожно, странно, высоко...

О, как влечет меня твоя улыбка!

Я повинуюсь ей так много лет.

Но страшно мне, ведь под ногами зыбко,

Боюсь, не устою, сноровки нет.

Твои глаза изменчиво раскосы,

Но ты учитель, мастер и циркач.

А музыка стекает, будто росы,

И вдруг, как дождь по крыше, мчится вскачь.

Иль сердце так испуганно колотит,

Так сладко ноет у меня в груди.

С меня напарник дивных глаз не сводит,

А я молю: "Подольше не своди!".

Ведь очи так мудры и всемогущи,

Ты жрец, ты царь, ты очень древний Бог,

И в райские потерянные кущи,

И даже в ад ты заглянуть бы смог.

Душа моя, как девочка на шаре,

Отчаянно к тебе устремлена.

О, несравненный! Я с тобою в паре,

Я музыкой твоей опьянена.

Как несмышленыш, детка-капризуля,

Перебираю ножками не в такт.

Знать не хочу, что слава либо пуля -

Расплата иль награда за контракт

С тобою, многоликий мой напарник,

Раскосый менестрель и лицедей,

Играй, играй, души моей избранник,

Порадуй волшебством, мой чародей...

Но музыка утихнет вдохновенья,

И я очнусь, и высохнет роса.

Лишь в зеркале увижу на мгновенье

Той девочки счастливые глаза.

Ответ царицы Томирис

Клянусь тебе Богом Солнца!..

Я действительно напою тебя кровью,

Как бы ты ни был ненасытен!

(Эти слова были сказаны Томирис

персидскому царю Киру в 530 году

до н.э. перед тем, как она его разгромила

и бросила его голову в мешок с кровью).

Шлем послание наше персидскому Киру,

Сыну Камбиза от царственной дщери Манданы.

Многих ты разгромил и грозишь всему миру.

Ты посрамил Астиага в его Экбатане,

Лидия попрана, стал Вавилон на колени.

Кто же с тобою сравнится среди Ахменидов?

Мало сокровищ Элама, красавиц Армении?

Хочешь свободу отнять у воинственных скифов?

Ты посягнул на мое. Эти земли по праву

Мне после мужа достались, царице Томирис,

Я массагетами, саками, скифами правлю.

Хочешь, чтоб и они тебе все покорились?

Ты, развращенный любовью наложниц несметных,

Мне предложенье прислал и позвал меня в жены,

И без сомнения ждал обещаний ответных.

Слышал когда-нибудь скифской женщины стоны?

Нет в них отчаянья, только угроза волчицы.

В нашей крови амазонки свой гнев затаили,

Отблеск побед Арианта плавится в лицах.

Вольные воды в скифских глазницах застыли...

В спальню любимая рысь пробралася пораньше,

Зубы оскалив, пророча, судьбу прорычала:

"Рр-усь, Рр-усколань..." И в испуге забилась подальше,

Из темноты глазами сверкнув одичало.

Жду тебя, Кир, с нетерпеньем. Твоею же кровью

Я напою тебя вволю, до самого донца.

В землях моих ты упьешься сладкой любовью,

Хоть ненасытен. Клянусь я Божественным Солнцем!

Маргарита

"Как я счастлива, как я счастлива, как я счастлива,

что вступила с ним в сделку! О, дьявол, дьявол!

Придется вам, мой милый, жить с ведьмой".

Булгаков "Мастер и Маргарита"

"Беззвучие слушай", - когда-то сказала, глазами сияя,

Песок зашуршал под твоими ногами босыми.

Под музыку Шуберта вечером, тени свивая,

Покой наш в свечах догорал язычками косыми.

Я чувствовал это всегда, что влекут тебя тени.

Их танцы обманны, но так сладострастны изгибы.

А в доме подтаявшим воском оплыли ступени,

Мутнеют овалы зеркал, как уснувшие рыбы.

Мне раньше казалось, что тень - порождение света,

Но свет не доходит сюда. Это морок сияет,

Фантом отсеченного солнца, черная мета.

Иллюзия жизни смертельною раной зияет.

Ты шепчешь беззвучно, на стеклах туманных рисуя

Опять незабвенную "W", чуть глаза прикрывая.

Но мне ли винить, если ты, до истомы тоскуя,

Слова эти скажешь и вслух, ничего не скрывая?

"Да, трусость - порок из пороков",- тихонько проронишь

И в плащ завернешься, сверкнув красноватым подбоем,

Руками закроешь лицо и в испуге застонешь:

Вдруг снова разверзнется тьма с оглушительным воем.

Как пахнут земными дождями губы и руки,

Но ты, как ручей, ускользаешь, хоть все-таки рядом.

А вечной любви этой горше и слаще нет муки,

Ведь дом, и ручей, и покой называются адом.

Русалочка

Стеной тростники - великаны пажи,

И ветер волной по метелкам пушистым,

И стража - осока, а листья - ножи,

Но песнь протекла разнотравьем душистым.

Береза с листа напоила певца,

И сорок коленцев серебряно льются.

Над озером сонным с расцветкой свинца

Соловушки трели стрекозами вьются.

По глади круги разошлись, и рука

Нимфеей молочною в такт закачалась.

Вода закипела бугром от рывка,

Как будто за песней вдогонку помчалась.

Русалочка выплыла в свете луны

И вышла на берег, встряхнув волосами,

И капли слюдой пронеслись вдоль стены,

Как лунная пыль, заблестев полосами.

Раздвинулась стража, пажи разошлись,

И пухом муравка под ноги ложится.

Над ней светлячков хороводы зажглись,

Ей любо по лугу, как ветер, носиться.

А там, под сосною, парнишка стоит,

И глаз оторвать от нее он не может,

И рвется сердечко, и сладко болит,

Поет соловьем, томной немочью гложет.

И каждую ночь он приходит сюда,

Ведь хохот ее переливчивей трелей.

Так мчится весной ручьевая вода,

Так он о любви говорит на свирели.

Свежа, как роса, и, как лед, холодна,

В озерную стынь этой ночью заманит.

Но нет у любви безнадежного дна,

Под трель соловья пусть смертельно обманет.

Протаяв южным солнышком глазок...

Протаяв южным солнышком глазок,

Сквозь холод лет в себя я заглянула,

Где жизнь меня впервые обманула.

Царапина по сердцу, как мазок

Незавершенности. Художник не успел

Дорисовать и долюбить мечтанья.

Там не случилось первого свиданья,

И соловей над юностью не пел.

Но так ветра вокруг меня мели,

Что глина трескалась, соль проступала,

И тени для прохлады было мало,

Перегревались запахи земли.

Я, как зверек, в вечерней тишине

Вбирала олеандра пряный лепет,

Подвявших виноградных листьев трепет

И сочный блеск созвездий в вышине.

А редкие дожди как благодать.

Срывались капли с вымытых растений,

И я, веселый побратим весенний,

Любила их губами собирать.

Незавершенность тихо подплыла

Гюрзою по арычной сонной глади

И прошипела где-то рядом, сзади:

"Завер-ш-шено. Была, как не была...".

Цепляясь за привычное вокруг,

Я заметалась, я искала выход,

И, свой предчувствуя последний выдох,

Надеялась, что не замкнется круг.

А мама собирала вещи в путь.

Звала страна неведомо-чужая.

Все понимая, взглядом провожая,

Мой пес мне лапы положил на грудь.

И, плача, позабыв про все дела,

На полке нацарапала с натугой

Послание неведомому другу:

"Здесь Инна некогда жила".

Завершено. Была, как не была.

И лишь во сне туда я возвращаюсь,

Где я сама так больно прекращаюсь,

Туда, где след на полочке "жила...".

Что же скопила я?

Что же скопила я? Отсветы бывших зорь,

Мыслей чужих обрывки, фото простых желаний,

Мелкую сыпь сомнений, словно бы в детстве корь...

Что это может значить в вечности мирозданий?

Будто вороний грай, громкая жизнь за окном

Бьется в стекло децибелом, хочет, чтоб я привыкла.

Но тишины родной свалится с неба ком,

Так невозможно мил, сердцем к нему приникла.

Что же такое я? Что сквозь меня течет?

Речка в часах песочных, ссохшаяся в песчинки?

Что-то молчит сосед - знающий все сверчок,

Видно, забили рот жизненные пылинки.

Все же шепни, дружок: "Это всего лишь марь,

Кто-то с ума сошел, нарисовал картину.

Дверцу сокрыл за ней, ту, за которой ларь

Всклень чудесами полн, ждет он, конечно, Инну.

Ну, а пока копи фантики и мечты,

Перебирай песчинки с отсветом речки млечной.

Может, ключ золотой все же отыщешь ты.

А без него никак. Чем же откроешь вечность?".

Маяковский. 14 апреля

Мы обращались с ним, как с бронзовым. Уже как

с памятником. А он был самый обыкновенный человек.

Подверженный простудам. Вечно в гриппу. Со слабыми

нервами...

И. Э. Бабель

Быть революции певцом непросто.

И ритмы стары, и не те слова.

А жизнь - плакатом, будто в "Окнах РОСТА",

Но даже смерть в России не нова.

Стих во весь голос горло рвет до срыва.

Любовь, конечно, "ураган, огонь, вода",

Но, как в кинематографе, игрива

И так зависима от "нет" и "да".

И снова клочья грез, надежд осколки.

Так утла эта лодочка любви.

В слезах своих лови ее обломки

И парус вдохновения лови.

Такой улов тебе давно известен.

Но быть или не быть? Вот это не игра.

Хотя вопрос не нов, но вновь до жути честен.

Любовь - курок, любовь - приказ "пора!".

От одиночества невыносимый холод.

Октябрьская весна прошла давным-давно.

А следом не тепло, а следом - страх и голод,

Рвачи и выжиги... Что дальше? Все равно.

Как тяжела поэзии десница!

Временщики все сумрачней глядят.

У них почти неразличимы лица,

Но щелки глаз следят, следят, следят...

Так быть или не быть опять заводом,

Кующим счастье, только не себе?

О, как весна страшна под нашим небосводом...

А пули маков цвет уже пророс в тебе.

И ты отчалишь, Командор, без парохода.

Тебя не воскресить в каком-нибудь стишке.

Но будет море потрясенного народа

С твоим стихом, как "с Лениным в башке".

Пусть поплывет твой грузовик железный

Не в Це Ка Ка, а в человечий рай.

Здесь будешь бронзовым - подарок лестный.

Пусть там тебя согреет теплый край.

Любовь растим и убиваем сами.

Забудь весну, обиды, всякий вздор.

Пусть там корабль сияет парусами,

А здесь лишь "сердца выстывший мотор".

Листья и птицы

Паденье предвещает вялый жест.

Тела озябших листьев так послушны.

И старчески подрагивает перст,

Глаза у Бога тяжко равнодушны.

Сопротивленья нет, и лишь потом,

Пока не позабыт язык древесный,

Опавши, ропщут, тяжелея сном,

Не слыша птичий голос поднебесный.

А там, вверху, над листьями, летят

И сон падения тревожат криком,

Тяжелым маховым пером свистят,

Любя другого Бога - с юным ликом.

Шаль Ахматовой

В 1914 году 6 января в ночь, когда, по народному

поверью, перед утреней небо открывается, на вечере

в кабаре "Бродячая собака" Анна Ахматова была в шали,

где по черному полю кашемира отпечатаны красные розы.

В июле начнется Первая мировая война, затем две

революции, гражданская война и все остальные беды.

Вполоборота, о печаль,

На равнодушных поглядела.

Спадая с плеч, окаменела

Ложноклассическая шаль.

(Осип Мандельштам)

Загадки тайные стихов...

Страшит их колдовская сила.

Не стук часов, не скрип веков -

Звучит пророческая лира.

Все в ней: начало и конец,

Предвосхищенье поворота

И скрытое родство сердец -

Разгадано вполоборота.

Июль, Февраль, Октябрь... потом.

Пока январь, пока все живы.

Но ворон наследил крестом,

Хоть не нашел еще поживы.

Уже объял и вмиг застыл

Всплеск вороного кашемира.

Крещеньем остужает пыл

Твоя пророческая лира.

Не жалость Лотовой жены,

А мудрая печаль Кассандры.

Обречены, осуждены...

Не ветра вой, а голос Карны.

Стихи вершатся в эту ночь,

И не нужны гаданья святок.

На черном, как беда и порчь,

Кровавой розы отпечаток.

Песня утопленницы, ставшей русалкой

Ты плакучая берёзонька не плачь, под дождём листвой зелёной не шуми,

На повислых покачаюся ветвях, только горестью меня ты не томи.

Здесь воробушек мокрёхонек сидит, но согреть его в ладошках не могу,

Сонным шёпотом дождинки шелестят, отвечает им совиное "угу".

Припев:

Хоть стекает с меня вода,

Но не смыть ей тоску-печаль.

И дрожит сквозь слезу звезда,

А к рассвету река, как сталь.

Помню я, как под берёзою такой простояла целу ноченьку одна,

Друга милого ждала, да только зря. Холодна была последняя весна.

Вся душа моя в ту ночку извелась, будто изморозь покрыла кудри мне,

Вот тогда звезда моя и сорвалась, утонула в леденящей глубине.

Припев:

Хоть стекает с меня вода,

Но не смыть ей тоску-печаль.

И упала с небес звезда,

Ведь её никому не жаль.

И по жилочкам студёная вода, ни живинки не осталось во мне,

Позабыла, как желанного зовут, только всё внутри болит по весне.

Кто бы имя мне его подсказал, чтобы холод я смогла одолеть

И пожить хотя б минутку одну, и воробушка в ладошках согреть.

Припев:

Хоть стекает с меня вода,

Но не смыть ей тоску-печаль.

Где в реке утонула звезда,

Там и мой вековечный причал.

Даже если лягу на траве...

Даже если лягу на траве,

Все равно я в плоскости привычной.

Муравей ползет тропой обычной

По руке моей, по голове.

Мой щелчок предельно сжат и точен.

А разжать - секунды не пройдет.

Травы пахнут очень сладко. Очень!

Головой тряхну - пускай ползет.

Даже если встану на траве,

Все равно я в плоскости привычной.

Побреду тропинкою обычной

По зеленокудрой голове.

Вспыхивает желтыми глазами

Рысь-судьба из каждого куста.

Провожает белыми цветами

К дому ли, а может, до креста.

Но, когда засну я на траве,

Прорывая плоскости привычно,

Каждый раз рождаясь необычно

В чьей-то необъятной голове,

В отраженьях зрения и слуха,

Без зеркал, не оставляя след,

Я живу; и сердце бьется глухо

Миллионы миллионов лет.

В рождественский сочельник

Дождусь, когда в рождественский сочельник

Взойдет звезды желанный изумруд,

Дразнящим паром изойдет сотейник

И пост кутьею завершит свой труд,

Накину шубу, шалью повяжуся

Из тонкой шерсти, пельчатой, с каймой.

Как в тот сочельник, снова наряжуся.

Украдкой пробирались мы домой.

Завязли катанки мои в сумете,

Но я пошла бы даже босиком,

Да Вы, Иван Игнатьич, не зовете,

Жену примчали летом большаком.

Недаром, видно, у калитки ледень

Зеленым, волчьим блеском полыхнул...

Прощался наспех, мрачен был и бледен.

Обнять хотела. Молча оттолкнул...

У дома Вашего дыхание сравняю

И "виноградие",как принято, спою,

Иван Игнатьича с женой повеличаю,

Любовь потерянную поищу свою.

Ты по ее следам веди, колядка:

"Да вы позвольте на круто крыльцо взойти"...

Звезда взошла. На небе все в порядке.

А та упала. Мне куда идти?

Но грезы эти тяжкие сбивает

Смех ребятишек у моих ворот.

Рукой, что финку намертво сжимает,

Отрезала пирог. Бери, святой народ.

Зачем ты искушаешь в мыслях мнимых,

Угасшая, безумная звезда?

Обманная, как зелень глаз любимых,

Студеная, как в полынье вода.

Осенняя элегия

Лапой кленовой махнула - возьми угадай:

Это прощанье иль знак уготованной встречи?

Осень углом очертила края вольных стай

И засветила свои разноцветные свечи.

В них, оплывая, рождается свет янтаря

И растекаются жарко-багровые пятна.

С полднем в зеленом листе породнилась заря.

Ветер вздыхает и что-то пророчит невнятно.

Кто соберет этот первый осенний букет,

Не затушив опаданьем крещенные свечи,

И донесет их высокоспадающий свет,

Тайным крылом осеняя сутулые плечи?.

Я соберу. И со мною под листья войдет,

Только с другого конца, одинокий ребенок.

Осень, ребячась, под ноги ему упадет

Первым опадом, как шелухою пеленок.

Что ему в нем? Но меня два тяжелых крыла

Тихо к нему поднесли и устало опали.

Свой осиянный букет я ему отдала.

В эту минуту чужими мы быть перестали.

Я сказала ребенку:

"Это случилось со мной в очень давнюю осень. Звук, расходящийся книзу,

как колокол в церкви, с новым рожденьем совпал, но, быть может, со смертью.

Я родилась - и со мной родилась моя осень. Я отошла - и со мной отошло мое

лето. Все это длится... Рожденье всегда многослойно. Так же, как смерть, густотою

касается низа, верхним концом начинается птичьей чертою. И, наконец, обретя свои

формы и краски, гулом последним застынет и станет обычным. Вот я иду через осень

по скользкому гребню слов изначальных и чувствую их опаданье, словно меняю свою

отвердевшую кожу, в каплях дождя, как в поту, прорываясь наружу. Только лишь родинки

будут на новом обличье. Старые родинки, будто осенние почки".

Ребенок ответил:

"Почки... А листья осенние очень красивы. Весело мне наблюдать, как летят они

книзу, а наверху пролетают какие-то птицы. Будет весна, и вернутся, а почки

набухнут... Знаешь, а если букет поливать ежедневно, может быть, вырастут

длинные белые корни?".

Только ребенок последнее слово сказал,

Колокол дрогнул звучаньем густым, многослойным.

Каждому время отмерил и путь указал,

Звоном нас разведя, будто знаком условным.

Спелые листья след хоронили за мной

И, обтекая, тайным покровом ложились.

Звук отлетал, тревожа печалью земной,

К той высоте, где белые птицы светились.

Слова, слова...

Слова, слова, как фиговый листок...

А жизнь всему свои расставит метки.

Кому-то подаяньем счастья клок,

Кому-то вечный нолик во все клетки.

А кто-то сам в себя уйдет, как в скит,

И глубоко, на самом дне сознанья,

Плеснет хвостом тот самый древний кит,

Что плавает по волнам мирозданья.

И все в тебе, ты полон до краёв!

Безмолвие, безлюдие, безбрежность...

А семена уже ненужных слов

Слизнет с твоей ладошки безмятежность.

Была слезой...

В пятнадцать лет я покинула наш военный городок, в который больше никогда не вернулась, как в детство.

Была слезой в той стороне,

Где память плачет обо мне,

И вот вплыла вчера, вчера

В те вечера,

Где гроздья звезд, как виноград,

Так сочно мякотью искрят,

И майский жук летит из рук

На светлый круг.

А я за ним влетела вслед

В свои пятнадцать южных лет.

Играй, звезда моя, свети,

Все впереди.

Здесь столько грез и жарких снов

С конфетным запахом обнов,

И сказочен их карнавал,

Я правлю бал!

Но ржавый скрежет часовой

Готовил свой прощальный бой,

И в никуда все вечера

Вчера, вчера.

А в той далекой стороне

Никто не плачет обо мне...

Лишь солончак, где был наш дом,

И в горле ком.

Эволюция

И стены они построят,

И землю поделят, и воды...

И вырастут хилые дети

На этой тоненькой пленке,

И выпьют свое молоко.

Потом это все перестроят,

Укрепят тяжелые своды...

И вырастут хилые дети

На этой тоненькой пленке,

И выпьют свое молоко.

И все они строят, и строят

Там, где земля и воды...

Когда-нибудь хилые дети,

Дырку проткнув на пленке,

Допьют до конца молоко.

Небесный чигирь

Ночь тиха. Скрипит Чигирь небесный,

Крутится Сварожье колесо.*

В мир земной изведанный и тесный

Брошено волшебное лассо.

Кто-то попадется и сольется

С той водой, что плещется в бадье.

Бьется сердце громче, сердце рвется

К радости, а, может, и к беде.

В Сядъ-зорю уперлось осью небо,

Впряжена Коровушка в Чигирь.

С тех времен, когда и Бог здесь не был,

Метит молоком Вселенский мир.

Загустели солнца и планеты,

Масляною крупкою блестят.

О, избранник новый! Кто ты? Где ты?

Тихо звезды сквозь тебя летят.

Не вода - сурья омоет душу

И сроднит живое с неживым.

Сердце в грудь волной иль море в сушу?

А заря - ударом ножевым.

Жизни, словно смерти, весь отдайся.

На крови замешанный рассвет...

Просыпайся. Оживай. Рождайся!

Кто же ты? Пророк? Пастух? Поэт?

*По представлениям древних славян, небесный мир - это чигирь (водоподъемное устройство),

где само небо - колесо Сварога, в которое впряжена Корова Земун, чье молоко и есть

Млечный Путь. Небо вращается вокруг Полярной звезды (Сядъ-зори), в которую упирается

ось, как вертикальное бревно в чигире. Вода, льющаяся из бадей, - небесная сурья,

высшее знание.

Как я хотел вырастить дерево

Если человек поднимается - ему это хочется.

Но ему надо поднять с собой и то, что называется

природой /землей/: ему надо быть внимательным для

этого и милостивым.

(М. Пришвин "Моя спутница")

Я дерево выращу. С ним попытаюсь поладить.

И сам, может, крепче укоренюсь в этой жизни.

Природу по холочке нужно хоть изредка гладить,

Иначе сиди в своей норке бетонной и кисни.

А в небе и водах лучи полощет светило,

И брызжут живыми огнями глубинные днища.

Природа мне все показала, везде поводила,

Шепнула: "Любовь омывает земное жилище".

И стал мне понятен язык вековечных звучаний,

Свой голос вплетаю в дрожащую нежность прибоя,

Расту вместе с деревом в плоти родных узнаваний

Ростком человечьим и небо сверлю голубое.

На новых планетах посею земные надежды.

Сейчас и отправлюсь вон к той, самой лучистой.

Но дерево держит, смешались с листвою одежды,

Приколоты, словно булавкою, веткой когтистой.

Зачем мне колючее дерево? Небо так звездно!

Рванул - и узлом завязался от режущих колик.

Земными глазами сверкнули созвездия грозно,

И уши прижало пространство - испуганный кролик.

А время свернулось ежом и насквозь прокололо.

Обрушились ветки... Стою перед книжною полкой

В своей габаритке, где пусто, и пыльно, и голо,

И кактус в углу угрюмо грозится иголкой.

Цель оправдывает средства?

Да, человек уж так устроен:

Своя рубашка к телу ближе.

Нас эгоизм по жизни движет,

А заповеди - тем, кто болен,

Кто помощи от нас заждался,

Но слабый - лишь ступенька к цели.

Вы рветесь к ней, почти успели...

Но поезд жизни вдаль умчался.

Вот заштопаю рубаху...

Вот заштопаю рубаху

И опять пойду к плите.

Суп - на стол, себя - на плаху

Подковырок о еде.

Ладно, муж ты мой суровый,

Ешь скорей. Я все стерплю.

Ждет меня заказчик новый:

Сыну что-нибудь слеплю.

То ли чайник колобродит,

Не дает покоя звон,

То ль певун-комар выводит:

"А-ма-з-зон...".

Амазонки, амазонки,

Стрелы звонки, цель близка.

Поединки, войны, гонки,

Шрам у правого виска.

Дротик свистнет, враг повиснет,

Голова его - трофей.

Пусть ремень покрепче стиснет,

И коню на шею вей.*

Три трофея, и награда -

Дни любви, как дни побед.

Только много их не надо:

Лучше битвы дела нет.

Амазонки, амазонки,

Стрелы звонки, цель близка.

Поединки, войны, гонки,

Стирка, веник и тоска.

То ли чайник колобродит,

Не дает покоя звон,

То ль певун-комар выводит:

"А-ма-з-зон...".

* Амазонки не вступали в брак, пока не убивали трех врагов,

головы которых прикручивали к шее лошади.

Бусы для феи

В Зазеркалье Лель глядится,

Льётся песни перелив.

Что-то феюшке не спится,

Вьётся голубем мотив.

Вьётся-бьётся перезвоном,

Нарезая вензеля,

Чисто, будто камертоном,

Выпевая: "Ля-ля-ля...".

А у феи льдинка в рамке

Из заснеженной лозы,

Белый мишка нижет в замке

Бусинки из бирюзы.

Зазеркалье - снов мельканье,

Чувств замёрзших кружева.

Средь полярного сиянья

Тишина, как синева.

"Ля-ля-ля..." ледовым градом

По небесной бирюзе.

Будет фея бусам рада:

Бирюза в стальной росе.

Волна

Едино жизни колыханье:

Добро и зло, мир и война...

Дано на все одно названье -

Волна.

С каких глубин, с какого света

Взметнулась и куда плывет?

Звенит струной, и нет ответа,

Поет.

Ее упругость изначальна,

Крут завиток ее руна.

Звенит призывно и печально

Струна.

Но зачарованность опасна:

Безгласный путь готовит всем.

Слов утешенья ждать напрасно:

Бог нем.

В сопротивлении прозренье.

В творении глубинных слов

И Божий глас, и озаренья

Зов.

Муха

Оплывая, двоится луна.

От Земли до высокого Бога

В полудреме лежит тишина,

Сторожит у земного порога.

Приземленной бескрылости стон

Не тревожит застывшее ухо,

Но вползает сквозь щелочку в сон

Сумасшедше бесстрашная муха.

Тянет кверху, стараясь вонзить

Всю себя безоглядно и смело,

Будто хочет там Господа зрить,

Обонять Его белое тело.

И всосала ее тишина

Глубиною немереных дыр.

Тает в донце земная луна,

Растекается свечечный жир.

Но, мушиную светлую суть

Заглотнув темной полостью зева,

Тишина прорвалась словом "будь!"

И затукала медленно слева.

Загустела Землей, а на ней,

Распрямляя крылатые руки,

Бродит что-то в крови у людей

Вольным сном о взлетающей Мухе.

Осенняя любовь

И вот опять куда-то листья рвутся...

Холодный дождь ворчлив и скучно нуден,

И чувства отцвели, под ветром гнутся,

Все обнажая, их убор так скуден.

Давно прошла пора всех удивлений,

Предчувствий, вздохов, шепота и пыла,

Сереют, гаснут дни без озарений,

И мысль, как дождь: все было, было, было...

Все было? Но ведь осень согласилась,

И золото пожухло, и багрянец.

Жизнь засыпает. Небо огласилось

Прощальным криком, и морозный глянец

Покоя зимнего вот-вот накроет...

Но листья все равно куда-то рвутся.

Полет их краток, дождь все краски смоет.

Так почему ж они опять мятутся?

О, как порыв их бурный чист и нежен!

Печаль любви осенней сердце ранит.

Полет безумен, горек, тих и бешен,

Почти как смерть, последней тайной манит.

Красный листик

А королевна с шваброй вальсировать устала.

На кухне взбунтовались кастрюли, черпаки.

Вдруг супчик-затирушка пробулькал: "Соли мало"

И в ярости солонку разбил на черепки.

Вздохнула королевна и подошла к окошку,

Ей в башне стало скучно сидеть и день, и ночь.

Хоть помурчал бы кто-то... Не завести ли кошку,

А соловья-заику прогнать навечно прочь?

Но ветер-чужестранец стекло царапнул пальцем

И, проскакав по клену, уселся на листок.

Он вытащил подарок, встряхнув воздушным ранцем,

Какой-то красный бантик иль аленький цветок.

И, прикрепив на ветку, им поиграл немножко.

У королевны сердце вдруг екнуло в груди,

А он пропал из виду, учтиво шаркнув ножкой,

Но выдохнул тихонько одно лишь слово: "жди-и-и".

Коты

Посиделки котов на трубе теплотрассы,

Как всегда, открывает рыжуля- октябрь.

Мотька сядет с Маркизой,следом прочие массы

Наблюдать уходяще-шуршащую рябь.

А с бочка я притрусь. Может, мы одной крови?

У меня нет усов, впрочем, нет и хвоста,

Но уход в неизвестность волнует до боли.

Может, листья очнутся в саду у Христа?

Взглянет молча Маркиза с улыбкою Лизы,

Той, что Моной зовут в человечьем миру.

Ну, мяукни, что в рай всем нам выданы визы.

А иначе я как же без визы помру?

Но коты лишь смотрели, как падают листья,

Их глаза отражали последний полёт,

А молчание было мудрее, чем мысли,

Что среди этой осени кто-то умрёт.

Старуха-бедуха

Старуха-бедуха, скитаясь, жила

В своем замогильном краю.

Не звана была, но гнездовье свила

На сердце по душу мою.

И в лютую ночь ворошится она,

Ручищами трет и скребет.

Все сердце мое выскребает до дна

И песню гнусаво поет:

"Отчищу, отмою и двери замкну,

Половик постелю до угла.

Все щели замажу, все дыры заткну,

Чтоб соринка нигде не легла".

Всю ночь мое сердце скрипит, и трещит,

И кровью исходит больной.

А бабка в гнездовье шипит, верещит:

"Грязи-щ-ща у девки ш-ш-шальной".

И драит она, ковыряет она,

И продыху мне не дает.

Тупым косырем выскребает до дна...

Но утром душа запоет:

"Гляди-ка, бедуха, соринка на дне,

Не стели половик до угла.

Это зоренька улыбнулась мне

И на сердце живинкой легла".

Старая сказка

И снова о любви ты говорил,

Как будто не было предательств и разлуки,

И розы красные, конечно, подарил.

Шипы мне искололи руки.

Не голубая на ладошке кровь,

Не буду я твоей царевной спящей,

А поцелуй не разбудил любовь.

Но голос с этой ноткою щемящей,

Как сон волшебный, сладостный такой.

Он в нашей сказке - тайная страница.

Опять сулит и счастье, и покой...

А пробужденья нет, оно лишь снится.

Всё пройдёт...

А июльские звёздные ночи

Припорошены стылой золой.

Дождь лопочет, чего-то пророчит

Или бредит, холодный, больной.

И, сливаясь с дождливостью этой,

Веря в то, что наш ритм совпадёт,

Заклинаю померкшее лето:

"Дождь пройдёт, боль пройдёт, всё пройдёт...".

Жеребёнок

Милый, милый, смешной дуралей,

Ну, куда он, куда он гонится?

Неужель он не знает, что живых коней

Победила стальная конница?..

С. Есенин "Сорокоуст"

Чугунные рельсы проложены прямо.

Не знают пощады железные звери.

А он по шпалам бежит упрямо

Навстречу стальной, непреклонной вере.

Он к свету рвется от ужаса ночи.

А вера диктует: ему навстречу

Добрый конь летит, что есть мочи,

Трубит: "Тебя спасу и привечу!".

К нему привалиться замерзшим боком -

И стужа отступит с голодным бытом.

Он тьму прожигает огненным оком,

Врага бесстрашно разит копытом.

Но только не знает глупыш жеребенок,

Что вере стальной доброты не нужно.

Тебе не спастись, лошадиный ребенок.

Железные лапы работают дружно.

Сходу сшибла мордой корявой,

Победно взревев, стальная махина.

И вот уже плавают в луже кровавой

Лица жеребенка две половины.

И закатилось яблоко глаза

Последним виденьем в сиянии млечном:

Вытянув ноги свои до отказа,

Красный конь уплывал навечно...

Чугунные рельсы травой поросли.

А кровь или ржавчина, как ни крути,

Разрушат и то, что на слом отнесли,

И то, что стоит на запасном пути.

Русский сбитень

Немного хмеля, мяты, чебреца,

Ленивый мед, горячая водица

И молотая пряность, как пыльца

Буйноцветущих тропиков, - корица.

И будто в праздник позабытый занесло.

Веселой каруселью люди, кони...

Загоготало, забурлило, завело,

Наяривает кто-то на гармони.

Вдруг на другом конце ямщик запел,

И проголосной песне нет конца и края.

Притих народ и будто захмелел,

А песня рвется ввысь, как птичья стая,

И с ней душа на благостный простор

Великой Родины, где отчий дом мой чудный...

Но ветер гонит с пепелища сор,

Я погорелец, сын никчемный, блудный.

Все пью, да пью, и сыплю лепестки

Последней горстью, и боюсь очнуться.

Как горек дым и тяжко от тоски,

Так хочется назад. Да не вернуться.

Идти вперед? Но до юродства - шаг.

Где мой очаг и где моя обитель?

Бьет дальний колокол в глухих ушах...

Неужто выпит крепкий русский сбитень?

Живая вода

Мир сузился до уровня вещей.

В моей квартире сумрак запыленный.

"Иван развелся",- позвонил Кощей

Бессмертный и пока не убиенный.

А там, на полке, что не от вещей,

Всегда Иван и Василиса ладят

И сгинул их разлучник - злой Кощей.

Там пиво пьют и ус крученый гладят.

О, прах веков на полочке простой!

О, наше время! Ты непоправимо.

Но кто-то свой живительный настой

Вливает неуклонно и незримо.

И время уплывает из-под ног...

Не замечая темноты и пыли,

То сказки древний и певучий Бог

Все зачинает снова: "Жили-были...".

Одиночество

Ходит тихо преданный зверь

На мягких шерстяных лапках.

Долго нюхает мою дверь,

Что-то ищет в домашних тапках.

Суется, как старенький гном,

В дверную щель розовым носом.

Понимаешь, дождь за окном,

А ты опять с дурацким вопросом:

"Любишь-не любишь?". Глупенький кот.

Одиночества дождь. Монотонно и нудно.

Молчу-у-у на весь дом, зажимая рот.

Быть нелюбимым котом трудно.

Иероглиф любви

В твоем окне бумажный иероглиф

Искусно свернут бархатным цветком.

Он, словно гриф, диковин, но уродлив,

В размахе крылья темным лепестком.

А помнишь, как цветок в твоем окошке

Тянулся вверх и ярко голубел

На тонкой, на живой, на нежной ножке?

Когда же он бумагой огрубел?

Какое дело мне теперь? Какое дело,

Что гриф так плотоядно смотрит вниз?

Но как же безоглядно и несмело

Наш первоцвет вдруг синевой навис!

Раскрытых губ алеющая нежность,

Смущенный трепет пальцев, как во сне...

И первый раз мы поняли безбрежность

Того, что в нас проснулось по весне,

Того, что половодьем затопило,

Сметая все преграды на пути.

Ведь это было. Помнишь ты, как было?

Ну, крикни грифу: "Прочь скорей лети!".

Но молча ты его ласкаешь

Давным-давно бестрепетной рукой.

И даже половодью цену знаешь.

Тебе зачем теперь цветок другой?

Я прочитал твой тайный иероглиф:

О мертвечине грезит хищный гриф.

Недописанное письмо

Тайный омут спящих строк

Тянет заоконной хлябью.

Небеса покрылись рябью:

Перелетных птиц отток.

Под пером идут дожди,

Омывается рябина

И затягивает тина

Долгий птичий выкрик "жди-и-и".

Сонных ягод влажный блеск,

Вяжущее грустью слово.

Видно, улететь готова...

Омута последний всплеск.

Календарь года Змеи

Из всех вещей влечет тебя лишь одна,

Что недавно появилась в прихожей:

Календарь с фотографией девушки. И она

Не дает покоя своей белоснежной кожей.

Зачем календарь? Незаметно текут года,

Чередою меняются красивые вещи и женщины.

Твою жизнь они украшали всегда,

Прикрывая житейские дыры и трещины.

Календарь тебе не нужен совсем,

Да и фотография эта не греет душу.

И все же ты, недовольный тем,

Что не можешь понять ее белую стужу,

Все твердишь сам себе: "Посмотри,

Как бледные плечи изящно тонут в просини.

Жаль, что ниже лишь цифры один, два, три...

И в глазах ни лета, ни весны, ни осени.

Пустота. Безвременье. Но тянет, как черный квадрат.

Царевна-лебедь,у которой с косою месяц подстрижен".

Как же ты, дурачок, обмануться рад.

Кто она? Подойди, посмотри поближе.

На шее лебяжьей, гипнотизируя бриллиантами глаз,

Кольцом свернулась змея в золоченой коже.

День смерти назначен. Укус. Три, два... и раз -

Бездыханным падешь перед этим атрибутом прихожей.

Заговор от любовной сухоты

Ходит любый, да не нашей стороной.

Что ж ты, миленький, неласковый со мной?

Позабросил, позабыл тропинку к нам,

Видно, солнышко теплее греет там.

Говоришь другой заветные слова,

А меня чернит ехидная молва.

Загорелася обидушка огнем,

Нет покоя даже в тереме моем.

Ах, залучная любовь моя, тоска,

Жаркой кровушкой стучишься у виска,

Подколодною змеею жалишь грудь,

Не даешь мне ни забыться, ни вздохнуть.

Не прощалась, не махала я платком,

Настежь дверь - и прочь из терема летком.

А потом по сухопутию брела,

Путь-дорожка на курган и навела.

Здесь отава белы ножки не сечет,

Из-под камушка горюч ручей течет.

Окати скорей, горючий студенец,

На остуду чародейный слей венец,

Чтоб отхлынула наносная тоска,

Что стучится жаркой кровью у виска.

Ледяной водою брызни мне на грудь,

Подколодную уйми и дай вздохнуть.

Вот тогда беду-кручину приморю,

Крепким словом сухоту заговорю

И замкну свой тайный заговор ключом.

Кто откроет - посеку того мечом.

Я под камень спрячу тот заветный ключ.

Никогда, любовь-тоска, меня не мучь!..

Что ж ты снова ходишь нашей стороной?

Вдруг у нас теплее стало, мой родной?

Не вздыхай так горько, парень, не молчи,

Не найти тебе заветные ключи.

Стережет их белый камень-горюнец.

Охладил меня навеки студенец.

Как женщина с картины Пикассо...

Как женщина с картины Пикассо,

Полынь абсента пью.

Тебе ль понять?

Вино несбыточных желаний

Горчит сильнее. Я не могу

Тебя обнять,

Лишь взглядом прильну,

Так незаметно, как паутинка

Бабьим летом.

А если все же потревожу

И ты с немым вопросом обернешься,

Что мне в этом?

Так смотрит на картину лишь невежда,

Определяя ценность по багету.

Но ты не обернешься.

Как ядовито зелен мой напиток.

Ты с девушкой своею

Весело смеешься...

Вдруг, смех твой оборвав,

Взгляд бросила,

Как прочное лассо,

Познав всю силу

Горечи абсента,

Та женщина с картины Пикассо.

Осень

Штопала, клеила вретище драное.

Швы разошлись, разлетелись облатки.

Да и не скроет нищенство рваное

Роскошь грошовая яркой заплатки.

Ей, христараднице, ждать за порогом.

Сталь отзвенела в летних туманах.

Скошено все. Брошенным стогом

Мокнет и горбится. Пусто в карманах.

Вынесу я за порог подаянье:

"Вот тебе хлеб и на счастье монета.

Пусть будет тихим твое увяданье,

Мудрой улыбка бабьего лета".

И пожелает она на прощанье:

"Многая лета..."

Девочки и мальчики

Куколки-конфеточки девочки и мальчики

В клеточке - песочнице кролики, не зайчики.

На качелях чинненько и гуляют смирненько.

А у нас разбойненько, с виду непристойненько,

Но на деле правильно, честно все расставлено.

Все неправды вправлены очень даже пламенно!

Коль играть, - до одури, аж коленки содраны,

Вышибалки сшиблены, догонялки догнаны.

На спор я тутовничка, поцарапав мордочку,

Собрала на крыше маленькую горсточку.

Я на шаткой досточке небыличкой-птиченькой,

А внизу дружочков скошенные личики.

Ухватил за юбочку, видно, ангел-любушка,

Удержал ведь дурочку, не свалилась в небушко.

Ветерочки, ветры ли солнечны, приветливы,

Страхи поразвеяли. Да на целый век ли вы?

И куда все выдули? И куда все делося?

То ли это снилося, то ли хором пелося?

Где же все? Юючина и Джамилька злючая,

Исмаилка, Танечка - язвочка колючая.

Далеко-далеченько все моря и реченьки,

Крестики да нолики - весточки да встреченьки.

Жаль, другие деточки, девочки и мальчики,

В клеточке- песочнице кролики, не зайчики.

И неровно так по нервам...

И неровно так по нервам

С дрожью гаденькой рысит

Страх, всегда спешащий первым

Сделать случаю визит.

Следом я бреду покорно

У него на поводке.

Мы идем дорогой сорной

И в безлюдном городке,

Где репьями по подолу

То несчастья, то болезнь...

Голова клонится долу,

Лишь бы в яму не залезть.

Не тащи меня, ведущий,

Мне, ведомой, - в сердце нож!

Да неужто мир наш сущий

Для злосчастий только гож?

За гнилушками заборов,

За сарайной срамотой

Затаился случай-боров

И пугает немотой.

И, конечно, однозначно,

Он заточку заточил.

Башмачок мой чавкнул смачно -

Повалился страх без сил.

Ах, бесстрашная свобода,

Разноцветная мечта!

Разве нет у речки брода,

На заточку нет меча?

Разве человек родился,

Чтобы в страхе умирать?

За сараем голубь взвился,

С ветром принялся играть.

За забором человече

Улыбнулся и сказал:

"Дорогая, добрый вечер".

Тропку в счастье указал.

Конвоир

Неладно что-то на земле Ойле,

На выжженной земле АО "Русь-Ойла",

Где газолин стал для природы пойлом

И потому она теперь во мгле.

О, Конвоир, пришествие твоё

Пойдёт на благо травам,рыбам,птицам...

Но Он молчит, и только людям снится

Его неотвратимое ружьё.

Приплыли

А весна опять плывёт

По загаженным дорожкам.

Кучей мусора цветёт

И гнильём смердит немножко.

Отовсюду из щелей

Кучно выползают твари:

Мошки, люди всех кровей,

Ну, и прочих всех по паре.

Вновь ковчег как будто спас,

И пьянит надежда кумпол.

Лев, от радости светясь,

Разом заиньку ухрумкал.

Эквилибрист

Осина сбрасывает лист,

Нищает потихоньку...

Под куполом эквилибрист

В раздумьях о сестрёнке.

Она капризна, как любовь,

В ней милота котёнка.

Овеет запахом грибов,

Прядь золотится тонко.

Медово светится наряд

Под цвет тугих колосьев,

Рябин рубиновых горят

На медно-жёлтом гроздья.

О, Август,полетишь, как лист.

Вздохнёт сестрёнка Осень:

-Прощай, прощай, эквилибрист...

Дождём заплачет просинь.

Пороша

Пороша,пороша, пороша...

Кто ночью стучится в окно

И шепчет:"Проснись,мой хороший,

Темно без тебя мне, темно..."?

Но это лишь мнится,лишь снится

Под тихого снега опад.

За окнами тайна искрится,

Но ты этой тайне не рад.

Всё чудится, что утопаешь

В белесой, сплошной тишине,

И мечешься, и замерзаешь

В своём неприкаянном сне.

Пороша, пороша, пороша,

Но точкой в предутренний срок

Синеет следок от Хорошей,

От той, что забыть ты не смог.

Муза

Густая тень скользнула по стеклу,

Знакомый стук и шорох крыльев быстрых...

Еще плыву по дреме и теплу,

А звон уже сорвался с окон льдистых.

К стеклянной наледи приникшие глаза

Студеные, серебряно-прозрачные.

Не замутит их талая слеза,

Глядят в упор и светлые, и мрачные.

Опять молчишь, но все-таки зовешь.

Мне холод непризнания не в радость.

А что взамен, ведь только отдаешь?

И Музы тихий глас: "Крылатость".

Парус поэта

Я б желал навеки так заснуть,

Чтоб в груди дремали жизни силы...

(М.Ю. Лермонтов "Выхожу один я на дорогу...")

И парус уплыл в края сновидений...

Недолго он был на родной стороне.

Но горечь и боль одиноких сомнений

Оставили след на пенной волне.

И гривою хлещет, и рвется пучина,

Подковою шторма круша берега.

Она все тоскует о парусе сына,

Отчизна лишним его нарекла.

Но в дни золотые в прозрачной лазури,

Где небо сливается с морем вдали,

Сверкнет его парус, мятежный от бури.

К родным берегам все плывут корабли.

Солнцеворот

Зима-ведунья, что наколдовала,

Что нашептала в предрассветный час?

Зачем, как в бубен, сучьями стучала,

Не открывая леденящих глаз?

Но вот из пыла жаркой битвы в Нави,

Где вынырнул твой ведьминский зрачок,

В мечах кровавых в нашей снежной Яви

Вдруг выкатился Солнца пятачок.

И поняла я: в той нездешней схватке

Твой лютый Чернобог уже устал.

Посланец ворон, на коварство падкий,

В студеной темнозорьке все проспал.

Ты опоздала, и уже свершилось,

И радости прибавится теперь.

Пусть пятачком, но Солнышко явилось,

В своей берлоге повернулся зверь,

Корова наконец-то бок согрела,

Солнцеворот воротит жизнь к теплу.

И только милому до этого нет дела,

Но все равно я печь свою топлю.

И пусть ярится зимушка-ведунья,

Холодным равнодушьем закует.

Гуди, свисти, по-волчьи вой, колдунья,

Душа оттает, сердце запоет.

Избу наполню духовитым паром.

Любимого я скоро напою

Сурьей медовой, яблочным узваром.

Здесь, в нашем мире, счастье отстою.

Серебряный морозный столб на солнце...

Серебряный морозный столб на солнце

Дрожит и плавится печными угольками,

Как те растения, что нынче ночью

Узорами заткали все оконце.

Но рано подготавливать корзинки,

Ведь это сны тех будущих ростков,

Что ждут, когда весною их разбудят

Заботливые, теплые дождинки.

От грез к плодам дорога не из легких

И тяжела для девочки Весны.

А Лето движется неутомимо,

Не страшен путь для ножек резвых, ловких.

Но урожай таит не только радость.

Все то, что обрело и цвет, и вкус,

И, наконец, лежит в твоей ладони,

Не так желанно и теряет сладость.

Не потому ли Осень и печальна,

Что хочется назад. Прикрыв туманом плечи,

Грибами путь-дороженьку разметив,

Она по-птичьи крикнет нам прощально.

И мы поймем: печаль и радость - две сестрицы,

А путь хоть предрешен, но бесконечен.

Поит нас осень мертвою водою,

Чтобы весной испить живой водицы.

Кукушкины слёзки

Люблю я светлый, травный березняк,

Медвяные широкие поляны,

Где прячутся клубника, земляника

И высятся соцветья валерьяны.

Вольготно здесь муравушке любой,

Как будто мать земли моей - береза

В своем дому детей от бед укрыла,

Чтоб не сломили ветры или грозы.

А вот сосна стремится только вверх,

В порыве к солнцу сбрасывая ветки,

Чтоб наконец достигнуть в высоте

Той заповедной, долгожданной метки,

Где царствует раздолье пустоты.

Ах, гордые, упрямые седухи!

Скупое одиночество храня,

Живете долго, сосны-вековухи.

На павшей хвое семя не растет.

А мне милы все хрупкие былинки.

Прощай, сосна, с тобой не по пути,

Пойду иной тропой искать травинки.

С мохнатой ветки, будто тяжкий вздох,

Кукушка сорвалась лететь к березке,

Чтобы в листве, укрывшись ото всех,

Покаяться, в траву роняя слезки.

*"кукушкины слезки" - название травянистого растения

Искупление

Крутит, плещет Метель, в ночь стирая белье,

Грязной пеной летит из-под рук воронье,

Бледноликий в корыте зреет пузырь.

Снова бредит любовью безумный Мизгирь.

В темноте, круговерти идет напрямик,

И пугает ворон его пенье и крик:

"Я не Лель, я другой, я сильнее люблю,

Если это вина, я ее искуплю.

Ты не спрячешь Снегурочку, темная ночь,

И Мороз, не серчай, я люблю твою дочь.

Хоть убей, все равно даже в стуже твоей

От Ярилы огонь чую я все сильней!

Да услышь ты меня, белолица, нежна,

Все на свете пройду, ты одна мне нужна".

Бледный шар, как пугливая дева, дрожит,

Рвется прочь, он за призраком следом бежит...

И всю ночь пели двое - Мизгирь и Метель,

И всю ночь слушал их очарованный Лель.

Лишь под утро развешано было белье,

Как голодные псы, что-то рвет воронье.

Скалит угли литой снежной бабы пузырь.

В голубых простынях неподвижный Мизгирь.

Не зовите, не маните...

Не зовите, не маните,

Не откликнусь я на зов.

Я щербиночка в граните,

А не корм заморских сов.

Шпат через щербинку дышит,

Слюдяных вкраплений свет.

Он зернистым кварцем вышит,

Ждет кого-то много лет.

В землю врос, травой обсажен,

Обласкали дождь и снег.

Для души и тела важен:

Здесь возляжет человек,

В эту землю, в этот холмик...

Этот свет сменю на тот

И увижу снова домик,

Русской речки тихий ход.

Весна на ленточке

Ходи, ходи под окнами

С таблеточками рвотными,

А я из занавесок погляжу,

Как все в тебе ломается

И правдой изрыгается.

Да кое-что мешает куражу.

Ах, как легко ты с девочкой

Играл, как котик с ленточкой,

Мохнатенький, усатенький клубок.

Ни ленточки, ни девочки,

На окнах занавесочки.

Мяукаешь: "Забыть тебя не смог".

А по весне все котики

Надрючивают дротики,

А там, в окне, такая тишина.

И с глазоньками мертвыми,

И с губоньками стертыми

Висит на рваной ленточке Весна.

23 февраля

Ну, что ж, с наукой не поспоришь.

Доказано, что женщины древнее.

Мы жили здесь одни, и, I am sorry,

Придумать не придумаешь сквернее.

Но вот однажды кто-то прокололся,

Сконтачил с необузданным гориллой

И даже умудрился дать потомство.

Так женщины обзавелись мужчиной.

Добытчик, и защитник, и любовник,

В одном лице три счастья появилось.

Ну, настоящий, в общем-то, полковник!

От зависти Любовь с небес свалилась.

И тут же все свои бразды правленья

Мужчине мы на блюдечке отдали,

Хоть этот факт достоин удивленья.

И получили многие печали.

Но от любви мы таем, как конфетки,

От счастья лучезарим во всю силу!

И все мы: Мани, Кати, Даши, Светки...

Ужасно любим Ваню, Петю, Диму...

И в этот незабвенный День февральский

Я говорю от сердца. Есть причина:

"Люби меня всегда, мой лучик майский,

Родной и несравненный, мой мужчина!".

Поэту

Ты посмотри, как этот мир пригож!

Тебе под стать он с тягою весенней.

Берез раздетых ветряная дрожь

Не плачет про осенний лист последний.

Стыдливость белоствольных хороша,

Чиста и по-девически тревожна.

И трепетно к ним ластится душа,

И кажется, что все теперь возможно.

В берестяной купелюшке небес

Все нерожденные твои стихотворенья.

В них светлый ангел и веселый бес

Обнимутся, как в первый миг творенья.

Между небом и землёй

Между небом и землей

Карапузиком кораблик.

Вниз - дороженька змеей,

Вверх - воробышки да зяблик.

Кто из всех вьюрковых франт,

Щеголь средь щеглов-матросов?

Есть почти что аксельбант,

Капитан я без вопросов.

Не наплечные шнуры -

Лента бантиком в косичке,

А житейские муры -

Дыркой бублика в петличке.

Вверх и вниз, как по волнам,

Вольный ветер волномером,

И флажки сегодня нам

Всех мастей и всех размеров.

Кач да кач, да перекач,

Корабельные качели,

Капитан такой ловкач,

Еле-еле мимо мели.

Да не сгинут в синь небес

Воробьиные матросы,

Не утянет вредный бес

Капитана вниз за косы.

Вот бы так бы да всегда

Жить по-птичьи да по-детски,

Пусть очковая беда

Из других готовит клецки.

Но дороженька змеит

И шипит истертой шиной:

"Скоро кончится лимит,

Не сияй счастливой миной".

И ведет ко мне мальца,

Не постичь ее рачений.

Три словечка у конца:

"Тетенька, слезай с качелей!".

Время прилива

И наконец-то сумраком усталым

День разрешился, но, обман тая,

Еще играют светлые кристаллы,

Как стразы из свинца и хрусталя.

И тусклые, изломанные тени

Шевелят пустоту прямых углов,

Тихонько ноют руки и колени,

И тяжко от дневных, натужных слов.

А темень разливается и плещет.

В наполненности зреет лунный ком,

Плывет звезда, и гнется, и трепещет,

И тянется сияющим ростком.

Уйду туда, где созревают луны

И прорастают звездные ростки,

Дремотно шелестят ночные дюны,

Баюкая прибрежные пески.

А через море длинная дорога

Струится и колышет млечный свет,

И, кажется, отхлынуло немного

От берега забот, потерь и бед...

Но вот опять волны седая грива

Коснулась влажно моего лица.

Подходит время нового прилива,

И нет у разрешимости конца.

Эта дымчатая зелень...

Эта дымчатая зелень-

Пух цыплячий по весне.

Развернулся еле-еле

Клейкий листик в полусне.

Брызнул дождик-листомойник

И помчался во весь дух.

Стрелы мечет светлый конник

В тучевую птицу Рух.

Только перья полетели,

Сбились в пышные клубки.

В одуванчики засели

Тучно сизы голубки.

Как пасхальное яичко

День раскрашен в яркий цвет.

Чиркнет ангел райской птичкой

Белокрыльем Божий свет.

Теплым солнышком обласкан

Даже тридевятый лес.

Детский голосок у Пасхи:

"Здравствуйте. Христос воскрес!".

Окно внутрь и наружу

Цепная реакция ветра -

Свободы ликующий плеск.

А комнатной воли два метра -

Стеклянный и призрачный блеск.

Сосущая, тяжкая горесть,

Замшелый, стоический тлен...

Седая, огрузшая Совесть

Давно стережет этот плен.

В грехе, как в листве захирелой:

Очистись - и можешь вздохнуть.

Но как же тюремщице белой

В слепые глаза заглянуть?..

Снаружи бушует всполох

По милости вольного ветра.

Внутри даже воздух оглох...

А воли осталось- два метра.

Силуэт на крыше

Вначале он жил среди братьев своих.

Он ел, как они, и спал.

Но вот открылись глаза у них,

Он быть, как они, перестал.

Он все кругом внизу осмотрел,

Наверх стал глаза поднимать,

Но как-то быстро худел и хирел.

Его перестали ласкать.

Потом они научились ходить,

Но долго ходить было лень.

А он из угла научился следить,

Как в окне загорается день.

Братья его свой дом обрели,

Надежный и жирный кусок.

А его далеко-далеко унесли,

Чтоб он вернуться не смог.

Но вижу на крыше при полной луне

Застывший его силуэт.

И все яснее становится мне,

Что кот, как и я, - поэт.

Путник

Эта вещь лежала в магазине,

Среди прочих так же материальна.

Я ее коснулась незаметно,

Поступив, конечно, тривиально.

А потом, кося небрежно глазом,

Я за ней следила, как чужая,

Проходила мимо неприступно.

А она лежала чуть живая.

Поиграв довольно в эти игры,

"Что же дальше?"- я сама спросила.

И, шурша простуженной бумагой,

Вышла. Тьма зарю гасила.

Зимний вечер в меру был морозен,

Хрусток шаг, и стекленело к ночи.

Только вдруг пахнуло чем-то летним,

И молчать не стало больше мочи.

"Что же дальше?"- я спросила снова,

Вслушиваясь в еле слышный лепет,

Ощущая в купленной картине

Мне знакомый, потаенный трепет.

На холсте нездешний летний вечер.

Как ребенок, ветерок лопочет,

Заигравшись в густоте деревьев.

Путник медлит, уходить не хочет.

Млечно пыль струится под ногами.

Где конец пути, никто не знает.

Позади все ближе мрак, как бездна,

Впереди заря еще пылает.

Это все повешу я на стену,

Чай налью, кося смущенно глазом.

Мой ребенок, пробегая мимо,

Объяснит, конечно, это разом:

"Скоро ночь. Вот дяденька спешащий.

Дома ждут его давно, наверно".

Путник лишь печально улыбнется,

Все поймет и зашагает мерно.

"Это что?- мне муж сегодня скажет.-

Лес, дорога... Простенько все это".

Зябко съежится усталый путник:

Холод наш пробрался в его лето.

Встану я на зимнюю дорогу.

Я иду с тобой, мой спутник вечный.

Впереди заря еще пылает.

Путь далекий, путь вечерний... Млечный.

Тайный гном

Под ногами прошуршал

Шустренькою мышью:

Шу-шу-шу, ша-ша-ша...

Только шорох слышу.

Но уже скользит нога.

Падаю, а рядом:

Ха-ха-ха, га-га-га...

Вдруг колючим градом.

И на всем пути земном

Поперек движенья

Хлопотливый тайный гном

Строит загражденья.

А его перехитрить -

Трудная задача.

Коль упал, не надо ныть:

Впереди удача!

Посылаю поцелуй

Путникам отважным.

Гном грозится: "Не балуй!".

И хоронит поцелуй

Под листом бумажным.

Вот опять ты зовёшь...

Вот опять ты зовешь тайным голосом сна,

И предчувствием полнится сердце.

Говорят, на снега наступила Весна.

Приоткрой, одиночество, дверцу.

Я в тебя, как в окоп, как в бездомный приют,

Как в бездонные ведьмины очи...

Холода твои странную силу дают,

Леденящую правду пророчат.

Тяжелы щебетанья назойливых птиц,

А в тебе тишина звонко льется.

Обещаньями всех журавлей и синиц

Надо мной мое счастье смеется.

Я с тобой посмеюсь и в жар-птицу влюблюсь,

Здесь она мой озноб не тревожит,

Не ожгусь и глоточками сказкой упьюсь,

Пусть меня отыскать мне поможет.

Ох, какая же я расцаревна-краса,

Серый волк часовым на посылках,

И жар-птицы перо у меня в волосах,

И мильоны желаний в копилках.

Только я, скупердяйка, растратить боюсь

Свою силу, и власть, и свободу

И Кощеем над сказочным золотом бьюсь,

Дую всласть на студеную воду.

Золотою рыбешкой беснуюсь в сети,

От себя для себя жду желанья...

Ходит кот одинокий по стылой цепи,

Зорко щурится с жадным вниманьем.

Ночные стихи

Наконец из-за дальней стены

Выплыл неоновый лик Луны,

Посмотрел устало и грустно.

Я молчу, и Луна молчит,

Только Ночь неотвязно кричит

Нудным голосом комариным,

Что уже не видно огней,

А для спящих, как в мире теней,

И любовь, и надежды тщетны.

Жизнь - всего лишь короткий сон,

Все проходит, пройдет и он.

Тьма последняя беспросветна.

Ты не слушай ее, Луна.

Плохо ей, ведь она одна,

Потому и черна, и сварлива.

Одиночество - сила ведьм,

В нем не злато, всего лишь медь

И тоска через край сочится,

Безысходностью душу рвет,

Комариные песни поет...

Ну, а нас, Луна, теперь двое.

Мы отыщем в любой ночи

Хоть последний огарок свечи

И стихи о любви напишем.

Зимняя судьба

Пух тополиный заметает мой маленький сад,

Хочет переиначить лето на зимний лад.

Жмутся рядком к городьбе кукольные сугробы,

Коконом шелкопряда вьются белые тропы.

Дверь у меня давно настежь раскрыта для птиц,

Но не закликать никак ни журавлей, ни синиц.

Лишь тополиный снег - клочья надежд на пороге

Шифром таинственным лег, падая мне под ноги.

Ключ к письменам судьбы я все равно найду...

Тихо прикрою дверь и по тропе уйду.

Христа распяли...

"... как будто на разбойника вышли вы с мечами и кольями, чтобы взять Меня?

Каждый день бывал Я с вами в храме, и вы не поднимали на Меня рук, но теперь

ваше время и власть тьмы".

Евангелие от Луки (Лк 22:47-54)

Христа распяли... Время пронеслось,

Запорошив все стежки и дорожки,

И камнепадом в мир не прорвалось,

Не доскреблись до сонных душек кошки.

Не я, не ты, Иуда виноват,

Все разбежались, даже Петр отрекся.

Но, если б время повернуть назад,

Я б не удрал, уж точно бы не спекся!

Слова текут, как в колбочке песок:

Частица "б" - остаточек от Бога,

Сад и петух, из терния венок,

Любовь и поцелуй... Почти эклога.

Как безнадёжно мир печален

Как безнадежно мир печален...

Летит вперед, а позади

След неизбывен и фатален.

И что там светит впереди?

А по следам не возвратиться

И не вернуть минувших лет.

Не долюбить, не повиниться..

И выхода печали нет.

Колдунья

А что дары и клятвы королей?

Колдунье воля драгоценней злата.

Она в тумане пляшет без цепей,

Одной своею радостью богата.

И свора псов, и стая хищных птиц

В молочных омутах заблудятся навечно...

Лишь изумрудный блеск из-под ресниц

Да смех, как ручеек, звенит беспечно.

Полетаю!

"Лечиться от самой себя -

Безумнейшая блажь",-

Так ангел мне сказал, любя,

И подтвердил мой паж.

И потому по вечерам

Летаю на метле

И весело пою: "Трам-трам..."

С занозою в филе.

Метла, однако, не седло,

Но паж, к тому же, врач.

А коль метла мне западло,

Шофёром будет грач,

К нему пречёрный лимузин,

А в нём, конечно, бар,

Пирожных парочка корзин

И пьяненький кентавр.

Он, как положено, в пальто.

А как же, ведь поэт!

Как законьячит граммов сто -

Враз выдаёт сонет.

С ним погудим до петухов,

А паж уж тут как тут:

-Пройдите, королева, в кров,

Вас ждет капусты пуд.

Солить давно пора её,

И дел невпроворот!

Дыбится грязное бельё,

Сапог раззявил рот...

И, засучивши рукава,

Пойду на них войной.

-Война, мой паж, не трын-трава.

Тащи занозу... Ой!

Раним росток души

Моя безумственная Русь лишь отбивалась, как могла.

Её обманом, силой, злом давили. А она жила.

В крови и братской, и чужой глядела в небо над собой,

В безгрешность чистую небес. Не попрекай судьбой.

В родных до одури глазах надежды свет не затуши,

Тихонько рядышком дыши, раним росток души.

Ведь сказочный тот стебелёк- волшебный аленький цветок.

Не от слезы, а от росы пусть дрогнет лепесток.

Раз, два, три, четыре, пять...

Валя, Валя, Валентина,

Съела молодость рутина.

До свиданья, плошки, тряпки,

И пора играться в прятки.

Раз, два, три, четыре, пять,

Ты идёшь себя искать.

Фотографии, одёжка,

Даже радости немножко,

Но а где же ты сама?

Замела следы зима.

Где б найти любви немножко,

Чтоб оттаяла дорожка

И по ней найти себя

До кончины февраля?

Валентинка снег протает,

Уж она-то точно знает,

Где Валюшеньку искать.

Раз, два, три, четыре, пять...

Цветок папоротника

Как в Иванову ночь загорались костры,

Растекалась короткая ночка,

А по лесу шептали, язвили кусты:

"Холодна, как русалочья дочка".

Не цепляйтесь, кусты, не свивайся, трава,

Не ярись, белозвездная ночка.

Что ж ты, любый, обидные кинул слова:

"Холодна, как русалочья дочка!"?

Уж не я ли с тобой до медвяной росы

Воробьиные ночи встречала?

Уж не ты ль расплетал две тугие косы?

Все болотная птица кричала.

Только чудилось мне: то не выпь так кричит -

Супостатка, богачка Аглая.

А трава тайным голосом тихо сверчит:

"Дорогая моя, золотая...".

Ей поластиться срок - до покосной поры,

А потом режет ноги отава.

Я за хмель отдала все девичьи дары,

Но не хмель то был, а отрава.

В полуночном лесу разыщу дивный цвет,

Берегись же, разлучница злая.

Я хозяйкою буду на весь белый свет.

Не видать тебе дролю, Аглая!

Чу! Широкий листок колыхнулся, опал,

И прорезалась почка живая.

Лес склонился и страшно, и дико молчал,

Чернь ночную с макушки сливая.

Жгуче застит глаза не роса, не слеза,

Звонко лопнула зрелая почка.

В ней смеялись, искрились Аглаи глаза...

Холодна ты, бедняцкая дочка.

Синяя птица

Весна обломила крыло

И Синею птицей упала.

Ее замело, занесло

И скрыло приметы начала.

Не сбылся весенний полет,

И я холода осудила.

А ветер бьет в льдинку, поет:

"Динь-динь-ди-ла-ла-дила-дила...

Начало рождает конец,

Но в смерти таится рожденье.

Познай же сцепленье колец

И мудрость познай превращенья".

Затих, напоследок шепнул:

"Спроси хоть у нянек-простушек,

Чтоб верила, я не надул:

Кто спит среди снежных подушек?".

И кругом пошла голова,

В окошке снежинки кружили,

Как песни неспетой слова,

И в строчки сложиться спешили:

"Замучились нянчиться мы,

Не спится Весне в колыбели,

Все лучшие песни Зимы

Метели и вьюги пропели.

Не терпится ей, и следок

Оставила там, под сосною.

Подтаивший лункой ледок,

Как будто обрызган росою.

До времени ранний следок

Припрячем под снежною шапкой,

И землю пророет росток

Подснежника нежною лапкой.

Тогда мы дождями споем

Веснянку, чтоб всех разбудила,

И будет звенеть окоем:

"Динь-динь-ди-ла-ла-дила-дила...".

А я столько зим, столько лет

Смотрела слепыми глазами,

Все чудилось: собственный след

Замерз под глухими снегами.

Но слышалось изредка мне,

Как птица песнь заводила

Тихонько, будто во сне:

"Динь-динь-ди-ла-ла-дила-дила...".

От зимнего тяжкого сна

Меня ты будила, певица.

Я знаю, что будет Весна.

Я верю: жива моя Птица!

Огненный змей

По народному поверью, огненный змей шаром

летает по небу, а в девичьем тереме

превращается в молодца несказанной красоты.

Сушит, знобит он девицу до истомы. От этой

нечистой силы зарождается у девицы

детище некошное.

Не испить в жару молока снегов,

Не унять недужной кручинушки.

И куда бежать от своих грехов,

От залучной любви-кровинушки?

Был желанный мой не монах-чернец,

Истомил, изголубил лебедушку.

Он не звал меня под святой венец,

А дурманом завлек молодушку.

Я, как в омуты, в темень глаз его,

А слова хмельные да шалые.

Без остаточка от стыда моего

Растопил он уста мои алые.

Целовал-миловал, как в последний раз,

Так, что сил не осталось и моченьки...

И не выплыла я из черных глаз.

Коротки воробьиные ноченьки.

А вечор-то я во дворе была,

Огонек негасимый увидела.

То не звездочка, шар огнем пылал.

Света белого я невзвидела.

Ведь летал тот шар над моей избой,

Над моею поникшей головушкой,

Неудольною, горевой судьбой.

Уж не быть мне прежней молодушкой.

А под сердцем я не дитя ношу,

Ношу детище да заклятое.

Я у Господа одного прошу:

"Разлюбить бы мне чудо крылатое".

Не испить в жару молока снегов,

Не унять недужной кручинушки.

И куда бежать от своих грехов,

От залучной любви-кровинушки?

Осенняя сказка

Кто-то ходит, кто-то бродит,

Копошится, шебаршит,

И красу в лесу наводит,

И порядок свой вершит.

Листич* сетует на старость,

И вздыхает Лесовик*,

Но шуршание и вялость

Любит их дружок Грибник*.

Он пасет грибное стадо

В прелом золоте листвы,

Всех питомцев спрятать надо

В шерстке осени-лисы.

В гамачке из паутинки

Закачался рыжий лист,

На носу сучка слезинка,

В шорохе мышиный свист.

Крохотулечки ванессы**

Суетятся тут и там.

Вытрут добрые принцессы

Слезы дряхленьким сучкам,

Лист в последний путь проводят,

Успокоят паучка.

Поработав, речь заводят

Про Стрибожьего*** внучка

И про то, что крепнут росы,

Зябнет жухлая трава.

Кто березкам чешет косы,

Шепчет шалые слова?

Это сердцеед зефирный,

Тиховейный ухажер,

Тайный листобой эфирный,

А пока шалун-стажер.

Но осин рдяное знамя

До поры не сокрушить

И у лип янтарных пламя

Враз ему не потушить.

Я хожу, брожу по лесу

Вместе с осенью-лисой.

А завидев вдруг ванессу,

Поклонюсь сестре лесной:

"Подскажи, о чем все громче

На ветру шуршит молва?".

А с небес все ближе, звонче

Журавлиные слова.

Но ванесса улыбнется,

Легким крылышком махнет,

Полетит и вознесется

В небо, в журавлиный лет.

И пошлет оттуда строчки,

Пока ветер не утих,

Как осенние листочки,

Опадают в этот стих.

* Листич, Грибник - в славянской мифологии помощники Лесовика.

** ванессы - маленькие трудолюбивые феи.

*** Стрибог - Бог ветра, у него есть сыновья и внуки.

У парома

"Разлук так много на земле и разных судеб.

Надежду дарит на земле паромщик людям" .

( Николай Зиновьев)

Стекают дни, шумит вода и брызги мечет,

Песнь о любви поёт весною даже кречет.

А я стою, и ветер бьёт холодный в спину,

Озноб мне душу леденит, я стыну, стыну...

А берег сумрачный такой и одинокий.

Меня глаза твои зовут, о, сероокий,

Но сталь реки нас развела на половины,

И мёрзнут наши берега, сутуля спины.

Сюда дорогу позабыл седой паромщик,

Но молча смотрит сквозь меня суровый кормщик...

Здесь все надежды топит Ахерон,

И держит шест паромщика Харон.

Сон рыбачки

Здесь море - вечность ожидания,

Борьба за жизнь, надежд волна,

Соль неизбывного страдания

И озарений глубина.

Сейчас оно качает ласково

Твой чёлн в серебряной воде.

Ты дождалась подарка царского -

Мечта сверкнула в темноте.

А звёзды талые-преталые-

Слезинки колдовской Луны,

Глядящей на тебя, усталая,

В твои фиалковые сны.

В них тают облака лавандовы,

Сиренью пахнет ветерок,

И вырос в море амарантовый,

Желанный паруса росток.

Ах, я не такая...

Опять на трибуне товарищ Семёнов

О планах партийных народу толкует,

Про подлых врагов и проныр шпионов,

Топорща усы, плотоядно смакует.

Гражданка Петрова таращит глазищи.

Она не такая! Зачем ей бояться?

Но лектор глядит, как на денежку нищий,

И эти усы ей всё снятся и снятся...

А в снах не сентябрь распоясался снова

И ветром блудливым по кустикам шарит,

Товарищ Семёнов, облапив Петрову,

К берёзовой роще настойчиво тянет.

Он усом щекочет, и мнёт её лоно,

И шепчет на ушко, к груди прижимая.

Она же лепечет: "Товарищ Семёнов,

Ну, я ж не такая, ах, я не такая..."

Стихирский двор

Стихирский двор, дружок, не фунт изюму.

Здесь живность всякая кругом кишмя кишит.

А даме в фартуке совсем не до парфюма,

Ей от миазмов в горлышке першит.

Осел орет, в него свинья влюбилась,

Кудахчет кто-то, и гогочет гусь...

А дама, в общем-то, чертовски износилась,

В глаза запала серенькая грусть.

Но знает дама, где хранится тайна...

И благовоний мускусный Эдем,

И магию красавицы онлайно

Подарит на всю ночь волшебный крем.

Она вотрет его в сухую кожу

И Маргаритой вылетит в окно.

Завидуй, нелетающий прохожий!

Где счастье? На метле сидит оно!

Зуд поэзии

Как чесотка, как болячка, зуд поэзии, Поэт.

И попробуй не чесаться, дай себе такой обет.

Взбеленишься, волком взвоешь, испугаешь всю родню...

Нет, чешись до одуренья, обнажай все тайны ню.

Строй свой мир, играй судьбою, пешки слов готовы в бой.

Коль потоп -ковчег прописан, ну, а ты, конечно, Ной.

И оттуда, где сияет золотом лучистый шар,

Смотрит дедушка небесный... Иль ты сам? Какой кошмар!

Ктот

К вину, куренью привыкают

И к сексу тоже иногда.

Но есть такие, что не знают

Про эту тягу никогда.

Природа так распорядилась,

Чтобы плодиться все могли.

Но люди все же умудрились

Секс поиметь и без любви.

Он их гнобит и будоражит,

Похабщину творить велит,

Все непристойности покажет,

Старушку в грех введет, бандит.

Да ладно б это. Он коварен,

Развратен, содомист и лгун...

Но кто-то им ведь не изранен,

Пусть будет Ктот у нас трибун.

Сограждане, восславим Ктота!

Он, как слеза, чистейший бог.

Терпеть мы будем аж до пота,

Чтоб Ктот возрадоваться смог.

Стебелёк

Осенний парк, скамейка, грусть...

Я в чью-то книгу окунусь

Забытую, как летний жар.

Как позолоченный нагар

Листвы, спадающей с дерев.

Оставили, не пожалев,

Стихи на краешке скамьи.

А в них ручьи и соловьи,

И запах ландыша весной,

И поцелуи под луной

Двоих, лежащих на копне...

Вдруг выскользнул листок ко мне

Тетрадочный. Неровность строк,

Чуть-чуть загнутый уголок...

Как видно, старческой рукой

Стих был написан вот такой:

" Мой век - норовистый скакун

Угнал счастливых лет табун.

И затерялась та копна

В безумье были или сна,

В горячности вишнёвых губ,

В бредовой горечи разлук...

И всё же и в конце пути

У Бога не прошу: "Прости".

Прошу лишь стебелёк травы

Из той копны и тишины,

Чтобы из Звёздного Ковша

Отпила грешная душа " .

Инезилья

Это рассказ о том, как любовное свидание вдруг стало корридой.

Попробовать страсти причудливый вкус

Пришлось молодому поэту.

Он, танца фламенко не сдюжив искус,

Танцовщицу ждёт к тет-а-тету.

А чтоб возбудить поэтический жар,

С балкона спускается аngel.

И вьётся, и плещется юбок пожар,

И сердце поэта, как факел.

Верёвочной лестницы шаткая суть

Под ножкой дрожит Инезильи.

Поэт уж готов к этой ножке прильнуть,

И страстью пылает Севилья.

Но вдруг кастаньета из нежной руки

Сорвалась... О, Dio! О, ужас!

И, словно эстоком, убила стихи

Во рту у поэта. Тот, тужась,

Пытался иль выплюнуть, или сглотнуть...

Каштан кастаньеты был прочен.

Muerte поэта сумела лягнуть,

Удар хоть и подл, всё же точен.

А дева, упав, поломала ребро.

Не пляшет теперь Инезилья.

К тому же ещё повредила бедро.

Слезами исходит Севилья.

Слон

Слон на первом свидании

Осень холодна, но и пикантна

И духами пахнет от Шанель.

Слон, помявшись, предложил галантно:

"Может, нам в отель, мадмуазель?"

Но подруга вдруг категорично

Говорит трагическое "нет".

Предложенье очень нетактично,

Хоть туши в посудной лавке свет.

Где-то в парке вдунутая флейта

Тянет эротическое "си".

Липа обнажилась. Всё по Фрейду.

Слон вздохнул и прошептал: "Мерси".

И ушёл, не наступив на листья,

Будто плыл над бренною землёй.

Он совсем не знал повадки лисьи

Тех, кто может управлять игрой.

Всё в душе разбилось в одночасье,

А всего-то предложил ей кров.

Ну, а флейта, одурев от счастья,

Выдувала что-то про любовь.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге