Женское царство

Царевна Анна, дочь царя Иоанна

(Петербург, 11 ноября (31 октября) 1710 года)

В дворце фаворита пирушка идет:

Замуж племянниц царь Пётр отдает.

Пируют вельможи, князья и княгини,

Анна с сестрою теперь герцогини.

С Европой желает царь Пётр породниться:

Идут под венец царевны-сестрицы.

После великой Полтавской победы,

С земли прибалтийской изгнаны шведы.

Союз династически царь заключает,

С властными немцами дев обручает.

Бедны женихи, как церковные мыши,

В дворцах родовых – дырявые крыши.

Пусть с шведской короной царь Петр воевал,

Невестам большое приданое дал.

В палатах Светлейшего – музыка, танцы.

За полным столом – господа-иностранцы.

Но выпил жених, себя жизни лишил,

Как «Кубок орла» под «Виват» осушил.

В Курляндскую едут кареты столицу,

Анну везут, молодую вдовицу.

В дороге лесной затихает «Виват»,

Лишь волки в лесу на карету глядят.

Лишь герцога тень за вдовьей спиной,

В край незнакомый ей ехать одной.

Ни муж не встречает, ни блеск, ни уют,

Лишь слезы да будни печальные ждут.

Медленно время в Митаве идет,

Милостью царскою вдовица живет.

Двадцать два года Анна в забвении

Терпела обиды, нужду, притеснения.

Но в сердце у Анны надежда жила:

Судьба ее к трону сквозь годы вела.

Ночной император

Иван Долгорукий — красавец и мот,

С Петром проводил он все дни напролет.

Охота, попойки, забавы в ночи —

От сердца монарха имел он ключи.

Царь юный Ивану во все потакал,

А род Долгоруковых всем заправлял.

Покуда страною Верховники правили,

Лишь в развлеченьях след свой оставили.

Ночью решился Иван на подлог:

В праздник Крещенья монарх занемог,

В Лефортовском доме, где смерть за стеной,

Решился Иван на поступок дурной.

Отец и верховники шепчут: «Пиши!

Иначе лишимся мы власти, души!»

Почерк Петра друг Иван изучал,

И имя сестры в завещанье вписал.

Он мастерски «Пётр» на бумаге черкнул,

Как будто бы царь свою волю вернул.

Но хитрость Ивана раскроет Сенат,

Враги о подлоге в лицо закричат.

Не трон, а опала, позор и конвой.

Поедет он в ссылку в телеге простой.

Баллада о Елизавете

В Москве Полтаву празднуют, под пушечный раскат.

Знамёна шведской армии у царских ног лежат.

На взмыленной, на лошади, гвардеец прискакал.

Благую весть счастливую царю он передал:

В заснеженном и тихом Коломенском селе

Царевна народилась, на русской, на земле!

О полоненных шведах в мгновение позабыл,

Пир бросил Пётр Первый, к дочурке поспешил.

Сквозь снежную поземку, в декабрьскую ночь,

В Коломенское мчится — мечтает видеть дочь.

Сияет Пётр: «Лизонька, Лизонька, Лизет!»

Ведь для отца державного милее дочки нет.

Отец «четвёртой лапушкой» доченьку зовет

И богу в благодарность молитву вознесет.

Растёт Елизавета, средь шуток и забав,

Смеется звонко, кружит, блистает на балах.

Проходит беззаботных, веселых лет пора

В лучах златых петровского двора.

Блестит паркет, горят огни, у юной Лизаветы

Летят в кадрилях ярких дни, англезы, менуэты.

Остра умом, в речах — заморский лоск,

Ей языки давались без труда.

Под звуки скрипок, под искристый воск,

Её талантов засияла вдруг звезда.

Французский говор, лёгкость и манеры —

Она впитала дух парижских зал.

Язык французский, грации примеры,

Ей ум живой с рождения питал.

В её речах — изящество и сила,

Под блеском мушек скрыт пытливый взор.

Она свой ум за танцем не таила,

Хотя интриги ткали свой узор.

Желает породнится Пётр с династией Бурбонов,

Змеей шипит Европа вся - царевна не законна.

Наследника женою - не может стать она,

Кухаркою вне брака - царевна рождена.

Скончался Пётр, и всё перевернулось,

Фортуна от царевны отвернулась.

Из «лапушки» любимой и святой,

Она вмиг стала «лишней» и чужой.

Но сердце девичье желает только счастья,

Живой любви, не династических интриг.

Голштинский принц, исполнен нежной страсти,

К её ногам в безмолвии приник.

Был день назначен, платье шито златом,

И Петербург в предчувствии сиял.

Злой рок судьбы, не знающий возврата,

Жестокий жребий деве предсказал.

Скончался принц, надежды в прах разбиты,

И двери к счастью для неё закрыты.