Женская лирика

Женская лирика

Оформление серии Н. Ярусовой

© Новгородова М. И., наследники, 2026

. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Каролина Павлова

«Да, много было нас, младенческих подруг…»

Да, много было нас, младенческих подруг;

На детском празднике сойдёмся мы, бывало,

И нашей радостью гремела долго зала,

И с звонким хохотом наш расставался круг.

И мы не верили ни грусти, ни бедам,

Навстречу жизни шли толпою светлоокой;

Блистал пред нами мир роскошный и широкой,

И всё, что было в нём, принадлежало нам.

Да, много было нас, – и где тот светлый рой?..

О, каждая из нас узнала жизни бремя,

И небылицею то называет время,

И помнит о себе, как будто о чужой.

«К тебе теперь я думу обращаю…»

К тебе теперь я думу обращаю,

Безгрешную, хоть грустную, – к тебе!

Несусь душой к далёкому мне краю

И к отчуждённой мне давно судьбе.

Так много лет прошло, – и дни невзгоды,

И радости встречались дни не раз;

Так много лет, – и более, чем годы,

События переменили нас.

Не таковы расстались мы с тобою!

Расстались мы, – ты помнишь ли, поэт? —

А счастья дар предложен был судьбою;

Да, может быть, а может быть – и нет!

Кто ж вас достиг, о светлые виденья!

О гордые, взыскательные сны?

Кто удержал минуту вдохновенья?

И луч зари, и ток морской волны?

Кто не стоял, испуганно и немо,

Пред идолом развенчанным своим?..

Е. А. Баратынскому

Случилося, что в край далёкий

Перенесённый юга сын

Цветок увидел одинокий,

Цветок отеческих долин.

И странник вдруг припомнил снова,

Забыв холодную страну,

Предела дального, родного

Благоуханную весну.

Припомнил, может, миг летучий,

Миг благодетельных отрад,

Когда впивал он тот могучий,

Тот животворный аромат.

Так эти, посланные вами,

Сладкоречивые листы

Живили, будто бы вы сами,

Мои заснувшие мечты.

Последней, мимоходной встречи

Припомнила беседу я:

Все вдохновительные речи

Минут тех, полных бытия!

За мыслей мысль неслась, играя,

Слова, катясь, звучали в лад:

Как лёд с реки от солнца мая,

Стекал с души весь светский хлад.

Меня вы назвали поэтом,

Мой стих небрежный полюбя,

И я, согрета вашим светом,

Тогда поверила в себя.

Но тяжела святая лира!

Бессмертным пламенем спалён,

Надменный дух с высот эфира

Падёт, безумный Фаэтон!

Но вы, кому не изменила

Ни прелесть благодатных снов,

Ни поэтическая сила,

Ни ясность дум, ни стройность слов, —

Храните жар богоугодный!

Да цепь всех жизненных забот

Мечты счастливой и свободной,

Мечты поэта не скуёт!

В музыке звучного размера

Избыток чувств излейте вновь;

То дар, живительный, как вера,

Неизъяснимый, как любовь.

Три души

Но грустно думать, что напрасно

Была нам молодость дана.

В наш век томительного знанья,

Корыстных дел

Шли три души на испытанья

В земной предел.

И им рекла господня воля:

«В чужбине той

Иная каждой будет доля

И суд иной.

Огнь вдохновения святого

Даю я вам;

Восторгам вашим будет слово

И власть мечтам.

Младую грудь наполню каждой,

В краю земном

Понятьем правды, чистой жаждой,

Живым лучом.

И если дух падёт ленивый

В мирском бою, —

Да не винит ваш ропот лживый

Любовь мою».

И на заветное призванье

Тогда сошли

Три женские души в изгнанье

На путь земли.

Одной из них судило провиденье

Впервые там увидеть дольный мир,

Где, воцарясь, земное просвещенье

Устроило свой Валфазарский пир.

Ей пал удел познать неволи светской

Всю лютую и пагубную власть,

Ей с первых лет велели стих свой детской

К ногам толпы смиренной данью класть;

Свои нести моления и пени

В житейский гул, на площадь людных зал,

Потехою служить холодной лени,

Быть жертвою бессмысленных похвал.

И с пошлостью привычной, безотлучной

Сроднилася и ужилась она,

Заветный дар ей стал гремушкой звучной,

Заглохли в ней святые семена.

О днях благих, о прежней ясной думе

Она теперь не помнит и во сне;

И тратит жизнь в безумном светском

шуме,

Своей судьбой довольная вполне.

Другую бросил бог далёк

В американские леса;

Велел ей слушать одиноко

Пустынь святые голоса;

Велел бороться ей с нуждою,

Противодействовать судьбе,

Всё отгадать самой собою,

Всё заключить в самой себе.

В груди, испытанной страданьем,

Хранить восторга фимиам;

Быть верной тщетным упованьям

И неисполненным мечтам.

И с данным ей тяжёлым благом

Она пошла, как бог судил,

Бесстрашной волью, твёрдым шагом,

До истощенья юных сил.

И с высоты, как ангел веры,

Сияет в сумраке ночном

Звезда не нашей полусферы

Над гробовым её крестом.

Третья – благостию бога

Ей указан мирный путь,

Светлых дум ей было много

Вложено в младую грудь.

Сны в ней гордые яснели,

Пелись песни без числа,

И любовь ей с колыбели

Стражей верною была.

Все даны ей упоенья,

Блага все даны сполна,

Жизни внутренней движенья,

Жизни внешней

И в душе, созрелой ныне,

Грустный слышится вопрос:

В лучшей века половине

Что ей в мире удалось?

Что смогла восторга сила?

Что сказал души язык?

Что любовь её свершила,

И порыв чего достиг? —

С прошлостью, погибшей даром,

С грозной тайной впереди»,

С бесполезным сердца жаром,

С волей праздною в груди,

С грёзой тщетной и упорной,

Может, лучше было ей

Обезуметь в жизни вздорной

Иль угаснуть средь степей…

Прочтя стихотворения молодой женщины

Опять отзыв печальной сказки,

Нам всем знакомой с давних пор,

Надежд бессмысленные ласки

И жизни строгий приговор.

Увы! души пустые думы!

Младых восторгов плен и прах!

Любили все одну звезду мы

В непостижимых небесах!

И все, волнуяся, искали

Мы сновиденья своего;

И нам, утихшим, жаль едва ли,

Что ужились мы без него.

«Мы странно сошлись. Средь салонного круга…»

Мы странно сошлись. Средь салонного круга,

В пустом разговоре его,

Мы словно украдкой, не зная друг друга,

Своё угадали родство.

И сходство души не по чувства порыву,

Слетевшему с уст наобум,

Проведали мы, но по мысли отзыву

И проблеску внутренних дум.

Занявшись усердно общественным вздором,

Шутливое молвя словцо,

Мы вдруг любопытным, внимательным взором

Взглянули друг другу в лицо.

И каждый из нас, болтовнёю и шуткой

Удачно мороча их всех,

Подслушал в другом свой заносчивый, жуткой,

Ребёнка спартанского смех.

И, свидясь, в душе мы чужой отголоска

Своей не старались найти,

Весь вечер вдвоём говорили мы жёстко,

Держа свою грусть взаперти.

Не зная, придётся ль увидеться снова,

Нечаянно встретясь вчера,

С правдивостью странной, жестоко, сурово

Мы распрю вели до утра,

Привычные все оскорбляя понятья,

Как враг беспощадный с врагом, —

И молча друг другу, и крепко, как братья,

Пожали мы руку потом.

Две кометы

Текут в согласии и мире,

Сияя радостным лучом,

Семейства звёздные в эфире

Своим указанным путём.

Но две проносятся кометы

Тем стройным хорам не в пример;

Они их солнцем не согреты,

Не сёстры безмятежных сфер.

И в небе встретились уныло,

Среди скитанья своего,

Два безотрадные светила

И поняли своё родство.

И, может, с севера и с юга

Ведёт их тайная любовь,

В пространстве вновь искать друг друга,

Приветствовать друг друга вновь.

И в розное они теченье

Опять влекомые судьбой,

Сойдутся ближе на мгновенье,

Чем все миры между собой.

К * * *

Да, я душой теперь здорова,

Недавних дум в ней нет следа;

Как человека мне чужого

Себя я помню иногда.

Остаток силы истощая

В тревоге внутренней борьбы,

Привыкнуть сердцем не могла я

К неумолимости судьбы.

За всё сокрытое мученье,

За всё несчастье долгих дней

Я хоть одно вознагражденье

Просила в гордости своей;

И приближалась беспокойно

К концу тяжёлого пути,

И думала, что я достойна

Возмездье жданное найти.

С преступною какой-то верой

Я втайне чаяла чудес

И мерила земною мерой

Я милосердие небес.

Вы помните, средь наших прений

Не раз смутилась я, не раз

Из сердца вырывались пени

И слёзы брызнули из глаз;

То было ль первое расстройство,

Затеи праздной головы,

Поэта бедственное свойство,

Как часто повторяли вы?

Что нужды? – Дело не в причине,

Но в разговор разумный наш

Не будет вмешиваться ныне

Уж эта горестная блажь.

Отвергнул ум мой, без изъятья,

Всё, чем тогда смущался он.

В груди – смирённые понятья

И беспрерывный угомон.

Утихла ль вдруг, без перехода,

Я духом? Вследствие чего?

Усилий целого ли года,

Борьбы ли часа одного?

Душевных ли приобретений,

Иль новых, может быть, потерь?

Благоразумия, иль лени?

И легче ли оно теперь?

Оно сперва ли легче было?

Разведать нам какая стать!

Что сердцу тяжко, сердцу мило —

О том не станем толковать.

Оставим вместе, бога ради

Мы всякий суетный вопрос,

И будем восхвалять, как Сади,

Журчанье струй и прелесть роз.

Спутница фея

1

Явилась впервой мне в час дивный она:

Лежал я под сенью цветущей сирени, —

Играли лучи сквозь дрожащие тени,

На высях и долах царила весна.

И солнце всходило, и пел соловей,

И ласточек в небе резвилася стая,

И ясные капли катились, блистая,

Как слёзы блаженства с душистых ветвей.

И, вторя ликующей, пышной весне,

Резвились мечты мои, тешились смело,

И плакало сладко и радостно пело

Шестнадцатилетнее сердце во мне.

Мне новое словно далося чутьё,

Звучали отвсюду мне звуки привета;

И весь этот мир ароматов и света,

И солнце, и небо – всё было моё.

Далёко стремить захотелось свой бег.

И вдруг мне она, улыбаясь, предстала,

Чудесная, сбросив с лица покрывало,

В наряде, блестящем как девственный снег;

С венком благовонным на ясном челе

Стояла, глазами в глаза мне сияя,

Она предо мною, посланница рая,

Несущая радость и счастье земле.

Сквозь шёпот ветвей говорила она

И сквозь соловья переливные трели:

«Идём! нам есть в мире высокие цели;

Сподвижницей смелой тебе я дана.

Я силами грудь переполню твою,

Живительно буду её волновать я,

Заветные в ум твой вложу я понятья,

И пламень восторга я в душу волью.

И всем помогу я стремленьям твоим,

Пойду, как слуга, за тобою повсюду;

И долго твоею я спутницей буду,

И много житейских мы зол победим,

И много блаженства нас ждёт впереди».

Она говорила; и в светлую фею

Я взоры вперял, упоённые ею,

И слушало сердце, трепеща в груди.

2

Она в день грустный, в час невзгодный

В последний раз ко мне пришла:

Серела пеленой холодной

В полях туманов полумгла.

Бесцветны были и унылы,

Как дол и скаты, небеса,

Все замирали жизни силы,

И все немели голоса;

Невнятно, как больной тоскливый,

Роптал лишь бор издалека;

Чуть двигаясь над сжатой нивой,

Тянулись тяжко облака.

И тот же самый край был это,

И тот же дол, и тот же сад,

Где мы сошлись в лучах рассвета

Пятнадцать лет тому назад.

И гас заката луч багровый,

На землю листьев жёлтый рой

Ложился; и в игре суровой

Взвивал их ветр с земли сырой.

Вились, как пёстрые их груды,

В уме моём, средь тишины,

Мои увядшие причуды,

И упования, и сны.

И вдруг, очнувшися душою

От горестного забытья,

Её опять перед собою

Нежданную увидел я.

Не гостью радостной, как прежде,

Не с ясным взглядом торжества, —

В обезображенной одежде

Она стояла, чуть жива,

Вся одичалая, немая,

В уныньи тяжком и тупом,

Изнеможённо поникая

Своим развенчанным челом.

«К чему ты здесь? – сказал я глухо. —

Ко мне вотще не приходи;

Ты сберегла ль мне силу духа,

Отвагу сердца, жар груди?

Я знал с тобой одни утраты

И бедоносные мечты;

Изменница! мне солгала ты,

Мне ненавистна стала ты».

– «Несчастный! – тихо прошептали

Её дрожащие уста. —

Взгляни и вспомни: не была ли

Я и прекрасна и свята?

Припомни, что сбылося с нами

С тех дней до нынешнего дня;

Какими дикими путями

Повёл, жестокий, ты меня.

Я отдалась тебе всецело,

Твоею сделалась рабой,

И расставаться не хотела,

Безумец жалкий, я с тобой.

Сует я часто гул презренный

Воззваньем честным прервала,

Твердя про труд благословенный,

Про долговечные дела.

Но дальше мчал меня ты люто

Стезёю бедствий и грехов;

Тебе я мирного приюта

Не раз указывала кров, —

Но ты шёл мимо, в злой тревоге

Бессмысленно меня губя.

Порой, измучась, на дороге

Я отставала от тебя.

Тогда ты звал меня сердито,

И вновь старалась я идти,

И вот, – тобою я убита,

Мне нет спасения, прости!»

И, говоря, она редела

Как сон, бледнее и бледней,

И чуть лишь отделялась бело

От окружающих теней.

И я, в вражде с самим собою,

Глядел, и сердце облилось

Внезапно тёплою струёю

Моих невыплаканных слёз.

«Постой! пойдём мы вместе снова, —

Воскликнул я, – останься мне!

Дай мне безумия былого

Ошибку искупить вполне.

И если, бедная подруга,

Нам расставаться суждено,

Так пусть обнимем мы друг друга

Хоть на мгновение одно.

Святым лобзаньем примиренья

Мою ты душу оживи;

Дай мне минуту вдохновенья,

Минуту счастья и любви!»

Печальной дрогнули улыбкой

Её черты; едва видна,

Мелькала полосою зыбкой

В вечернем сумраке она.

«Так кто ж ты? – вскрикнул я невольно. —

Откуда ты? зачем же вдруг

С тобой расстаться мне так больно?

Кто ты, скорбящий, странный друг?

Кто ты, пришедшая сначала

Ко мне как радость бытия?»

– «Меня уж нет, – она сказала. —

Была я молодость твоя».

А. Д. Б<аратынск>ой

Писали под мою диктовку

Вы, на столе облокотясь,

Склонив чудесную головку,

Потупив луч блестящих глаз.

Бросала на ваш профиль южный

Свой отблеск тихая мечта,

И песнь души моей недужной

Шептали милые уста.

И данную мне небесами

Я гордо сознавала власть,

И поняла, любуясь вами,

Что я не вправе духом пасть,

Что не жалка судьба поэта,

Чье вдохновение могло

Так дивно тронуть сердце это

И это озарить чело!..

Евдокия Растопчина

Тебе одному

Нет, не тогда бываю я счастлива,

Когда наряд, и ленты, и цветы

Блестят на мне, и свежестью красивой

Зажгут в тебе влюблённые мечты.

И не тогда, как об руку с тобою,

Увлечена разгулом молодым,

Припав к тебе вскружённой головою, —

Мы проскользнуть сквозь вальса вихрь спешим,

И не тогда, как оба мы беспечны,

Когда наш смех, наш длинный разговор

Оживлены весёлостью сердечной,

И радостно горит наш светлый взор.

Счастлива я, когда рукою нежной

Я обовьюсь вкруг головы твоей,

И ты ко мне прислонишься небрежно,

И мы молчим, не разводя очей…

Счастлива я, когда любви высокой

Святую скорбь вдвоём почуем мы,

И думаем о

И ждём её, взамен житейской тьмы!..

Счастлива я наедине с тобою,

Когда забудем мы весь мир земной, —

Хранимые свободной тишиною

И заняты, ты мной, а я тобой!..

Счастлива я в часы благоговенья,

Когда, полна блаженства моего,

Я о тебе молюся провиденью

И за тебя благодарю его!..

На дорогу!

Михаилу Юрьевичу Лермонтову

Tu lascerai ogni cosa diletta

Piu caramente.

Dante.

«Divina Commedia»[1]

Есть длинный, скучный, трудный путь…

К горам ведёт он, в край далекий;

Там сердцу в скорби одинокой

Нет где пристать, где отдохнуть!

Там к жизни дикой, к жизни странной

Поэт наш должен привыкать

И песнь и думу забывать

Под шум войны, в тревоге бранной!

Там блеск штыков и звук мечей

Ему заменят вдохновенье,

Любви и света обольщенья

И мирный круг его друзей.

Ему – поклоннику живому

И богомольцу красоты —

Там нет кумира для мечты,

В отраде сердцу молодому!

Ни женский взор, ни женский ум

Его лелеять там не станут;

Без счастья дни его увянут…

Он будет мрачен и угрюм!

Но есть заступница родная

С заслугою преклонных лет, —

Она ему конец всех бед

У неба вымолит, рыдая.

Но заняты радушно им

Сердец приязненных желанья, —

И минет срок его изгнанья,

И он вернётся невредим!

Что лучше?

Восторженность души, дар чувствовать полнее

И мыслить глубоко, дар плакать и мечтать

И видеть в жизни сей всё ярче и светлее, —

То кара ль жребия?.. то неба ль благодать?

Что лучше: разуму спокойно повинуясь,

Судить, как судит свет, всё взвешивать, ценить;

С условным мнением небрежно согласуясь,

Жизнь, сердце и судьбу расчёту подчинить?

Или, дав волю снам, и думам, и желаньям,

Преображать весь мир своей живой мечтой,

Искать сочувствия, и верить предвещаньям,

И ждать… и счастье звать трепещущей душой?

Что лучше – знает бог!.. что лучше – опыт

скажет;

Не нам, не нам решить загадочный вопрос!

Кто заблужденье нам иль истину докажет,

Когда глас внутренний ещё не произнёс?

Но если втайне нам мечтается порою

Иль сладко плачется и рвётся сердце в пас

На небо вознестись беззвучною мольбою

Иль на земле вкусить восторга светлый час, —

Зачем противиться?.. Полны благоговенья,

На крыльях радужных умчимся высоко…

Как чисты, как теплы те слёзы умиленья,

Как сердцу после них отрадно и легко!..

Потерянная весна

Весна без соловья, весна без вдохновенья,

Весна без ландышей… средь города, в пыли,

В каком несносном заточенье

Дни длинные твои прошли!

Как ты скучна была!.. В какой тоске безгласной

Я выжидала срок затвору своему,

Как думой вдаль рвалась напрасно,

Как душную кляла тюрьму!

Как жаждала цветов, и солнца, и простора,

И воли средь степей!.. как старая Москва

Пуста для сердца и для взора!

Как в ней немая и мертва!..

Одиночество

Есть одиночество среди уединенья.

Под сводом сумрачным обителей святых:

Там дней рассчитанных заране все мгновенья

Назначены для служб, молений, дум немых;

Там в мёртвой тишине, в посте и послушанье

Под схимой много лет отшельник проведёт;

Но светлый рай вдали, но вера, упованье

Не расстаются с ним, – и ими он живёт.

Есть одиночество в глуши степной и дикой, —

Но просвещённому уму досужно там,

Вдали сует, молвы и городского крика,

Предаться отдыху, занятиям, мечтам.

Есть одиночество под кровом отдалённым,

Где в полночь скромная лампада зажжена,

Но там учёный труд товарищем бесценным, —

И жизнь мыслителя прекрасна и полна.

Вот одиночество, когда в толпе, средь света,

В гостиных золотых, в тревоге боевой,

Напрасно ищет взор сердечного привета,

Напрасно ждёт душа взаимности святой…

Когда вблизи, в глазах, кругом лишь все чужие

Из цепи прерванной отпадшее звено,

Когда один грустит и далеко другие,

Вот одиночество!.. Как тягостно оно!

Домашний друг

Есть в глуши далёкой,

В сельской стороне, —

Словно у царевны

Дедовских времён, —

У меня потешник,

Сказочник-певец.

У царевен тоже

Были завсегда

Карлы выписные

Из заморских стран,

Птицы-щебетуньи

В клетках золотых.

Чем был карло меньше,

Тем дороже он

При дворе ценился;

Птиц любили тех,

Что всех чаще пели

Летом и зимой.

Мой потешник-крошка, —

Хоть и даровой, —

Просто невидимка,

Так он чудно мал,

Даже и с очками

Не сыскать его!

А поёт он, бает,

Тешит здесь меня

В всякую погоду

И во всякий час;

Он всегда радушен,

Весел, говорлив.

Солнце ли сияет

В красный, вешний день,

В вечер ли осенний

Буря загудит, —

Я знакомый голос

Слышу за углом!

Были-небылицы,

Сказки о чертях,

Сплетни о раздорах

Ведьм и домовых, —

Вот чем зимний вечер

Сокращает он.

Жизнеописанья

Роз и мотыльков,

Свадебные песни

Джиннов, резвых фей, —

Вот что в летний полдень

Мне лепечет он.

Всё на свете знает

Постоялец мой;

Знает, как мне вторить,

Чем развлечь меня

В час воспоминанья.

Грусти иль хандры…

Он наперсник верный

Дум и грёз моих,

И слезы невольной,

И мечты святой…

Он свидетель жизни

И души моей!

Я к нему привыкла

И люблю его;

Но у нас на свете

Всем кто угодит? —

Так и он, бедняжка,

В доме мил не всем…

От врагов домашних,

От беды и зла

Я ему защитой,

Берегу его;

В нём примету счастья

Вижу и храню!

Кто же мой любимец,

Баловень и друг?

Ах, смеяться станут, —

Я боюсь сказать…

Он… кто угадает?..

Он – простой сверчок!

Кто здесь блажен

Блажен, кто в жизни сей, средь вечного

волненья,

Средь мелочных забот вседневной суеты,

Себе духовное воздвиг уединенье

И освежает в нём и сердце и мечты!

Блажен, кто к умственным занятиям

привыкнул,

Кто созерцание и думу полюбил;

В ком самобытный жар, в ком мысли луч

возникнул,

Кто ими даль, и тьму, и мир весь озарил!

Блажен, кто сердцем жить умеет и желает,

Кто живо чувствует, в ком благодать сильна,

Кто песнь, мольбу, восторг и слёзы понимает,

Кому к прекрасному святая страсть дана!

Блажен!.. О! как блажен, кто любит безмятежно

Немногих, дорогих… и с ними делит день,

И ими окружён… чей взор встречает нежно

Всегда, везде, во всём их отблеск или тень!

Блажен, стократ блажен, чей мирный кров

вмещает

Всех сердца избранных в счастливой тесноте,

Кто милых имена все вместе поминает

Единою мольбой, безгрешно, в правоте!

Но больно той душе, но горе тем созданьям,

Кто по стезям мирским вдали должны ловить

Следы заветные, – кто с страхом и страданьем

В разлуке суждены полжизни проводить!

Чьё сердце на клочки изорвано судьбою,

Разбросано порознь, – кто любит здесь и там!..

Неполно счастье их, не знать им ввек покоя,

Волненье их удел… о! горе тем душам!

Тайна всего

Зачем, зачем, когда душистый Май

Холмы, и дол, и лес озеленит

И, обновлён и свеж, как юный рай,

Наш старый мир цветёт, журчит, блестит, —

Зачем, зачем так сладостна она

И в душу нам впивается весна?

Зачем сирень и розы облеклись

В цветной убор, в роскошный фимиам,

В красе своей так гордо разрослись

И негою и зноем веют нам?

Зачем луны сребристо-томный луч

Призывно нам мелькает из-за туч?

Зачем, зачем унылый соловей,

Недолгий гость дубравы молодой,

Подъемлет вдруг в тиши и мгле ночей

Свой страстный гимн и звучный ропот свой?

Что песнь его так душу шевелит?

Что сердцу в ней так внятно говорит?

Затем, затем, что тайною одной

Одушевлён весь мир оживший вновь,

Что благодать сошла святой росой,

Что кроется во всём сама любовь!

Весна… цветы… свет лунный… соловьи…

Всё празднует любовь, все ждёт любви!

Ноттурно

Как не любить тебя, таинственная ночь?..

Ты шум и зной дневной так сладостно сменяешь

Прохладой тихою!.. Ты отгоняешь прочь

Всё, что не чувствует, не мыслит, – ты смыкаешь

Их очи крепким сном, чтоб недостойный взор

Твоею дивною красой не любовался,

Чтоб только избранный, найдя покой, простор,

В благоговении тобою наслаждался.

Пусть солнце красное для всех горит равно

И будни суетных волнений озаряет, —

Тобою бдение души осенено,

И жизнь духовную твой сумрак охраняет.

Сияньем радостным пусть светлый день богат, —

Мила ты, томная, покров накинув чёрный!

Как не любить тебя? – Ты влажный аромат

Мне в грудь уставшую вливаешь благотворно!

Как не любить тебя? – Ты лучших дум пора;

Ты освежительна; ты веешь мне мечтами,

Святой поэзией; ты часто до утра

В дремоте, наяву, мне сердце тешишь снами

Невыразимыми!..

Любовь и нелюбовь

Нет, не любовь в гостиной позлащённой

У франта модного с кокеткой раздушённой

Им оживляет ум, слегка волнует кровь,

Досуг их веселит приманкой незаконной

И цель тщеславную даст жизни пустозвонной…

Нет! это прихоть, – не любовь!

И не любовь в приволье жизни шумной

У ног наёмницы, в горячности безумной

Обманов пьяная находит молодёжь.

От пира вновь на пир рой юношей несётся,

Из рук их золото, вино в бокалы льётся…

Нет! не любовь то, а кутеж!

Но если вдруг, – испытанные оба

Житейскою грозой и света меткой злобой,

Сойдутся, сблизятся два сердца невзначай,

Друг в друге всё найдут, чего уж не искали.

О чём всю жизнь свою напрасно лишь мечтали,

И на земле завидят рай, —

Но рай запретный им и недоступный;

Когда они срослись тоскою совокупной,

И в страсти пламенной помолодели вновь,

И тайная их страсть растёт в борьбе, в отпоре,

Не выльется в словах, не заблестит во взоре, —

Вот мука, счастье и любовь!

Зинаида Гиппиус

Ты любишь?

Был человек. И умер для меня.

И, знаю, вспоминать о нём не надо.

Концу всегда, как смерти, сердце радо,

Концу земной любви – закату дня.

Уснувшего я берегу покой.

Да будет лёгкою земля забвенья!

Распались тихо старой цепи звенья…

Но злая

Когда бываем мы наедине —

Тот, мёртвый, третий – вечно между нами.

Твоими на меня глядит очами

И думает тобою – обо мне.

Увы! в тебе, как и, бывало, в нём,

Не верность, – но и не измена…

И слышу страшный, томный запах тлена

В твоих речах, движениях, – во всём.

Безогненного чувства твоего,

Чрез мертвеца в тебе, – не принимаю;

И неизменно строгим сердцем знаю,

Что не люблю тебя, как и его.

Узел

Сожму я в узел нить

Меж сердцем и сознаньем.

Хочу разъединить

Себя с моим страданьем.

И будет кровь не течь —

Ползти сквозь узел глухо.

И будет сердца речь

Невнятною для духа.

Пусть, тёплое, стучит

И бьётся, спотыкаясь.

Свободный дух молчит,

Молчит, не откликаясь.

Храню его полёт

От всех путей страданья.

Он дан мне – для высот

И счастья созерцанья.

Узлом себя делю,

Преградой размыкаю.

И если полюблю —

Про это не узнаю.

Покой и тишь во мне.

Я волей круг свой сузил.

. . . .

Но плачу я во сне,

Когда слабеет узел.

Довольно

С. П. К-ву

Мы долго ей, царице самозваной,

Курили фимиам.

Ещё струится дым благоуханный,

Ещё мерцает храм.

Но крылья острые Времен пронзили,

Разбили тайну тьмы.

Мы поняли, прозрев, кому служили, —

И содрогнулись мы.

Сладка была нам воля Самозванки,

Пред нею сладко пасть…

Мы не царице отдали – служанке

Бессмысленную власть.

Довольно! С опозоренного трона

Столкнём её во прах.

Дрожи, закройся складками хитона,

Лежи на ступенях.

Лежи, смирись, – и будешь между нами,

Мы не отгоним прочь.

Лежи на ступенях, служи при храме,

Но храма не порочь.

Ты всё равно не перейдёшь отныне

Заветную черту.

Мы, сильные, свергаем власть рабыни,

Свергаем – Красоту.

Баллада

П. С. Соловьёвой

Мостки есть в саду, на пруду, в камышах.

Там, под вечер, как-то, гуляя,

Я видел русалку. Сидит на мостках, —

Вся нежная, робкая, злая.

Я ближе подкрался. Но хрустнул сучок —

Она обернулась несмело,

В комочек вся съежилась, сжалась, – прыжок —

И пеной растаяла белой.

Хожу на мостки я к ней каждую ночь.

Русалка со мною смелее:

Молчит – но сидит, не кидается прочь,

Сидит, на тумане белея.

Привык я с ней, белой, молчать напролёт

Все долгие, бледные ночи.

Глядеть в тишину холодеющих вод

И в яркие, робкие очи.

И радость меж нею и мной родилась,

Безмерна, светла, как бездонность.

Со сладко-горячею грустью сплелась,

И стало ей имя – влюблённость.

Я – зверь для русалки, я с тленьем в крови.

И мне она кажется зверем…

Тем жгучей влюблённость: мы силу любви

Одной невозможностью мерим.

О, слишком – увы! – много плоти на мне!

На ней – может быть – слишком мало…

И вот, мы горим в непонятном огне

Любви никогда не бывалой.

Порой, над водой, чуть шуршат камыши,

Лепечут о счастье страданья…

И пламенно-чисты в полночной тиши, —

Таинственно-чисты – свиданья.

Я радость мою не отдам никому.

Мы – вечно друг другу желанны,

И вечно любить нам дано, – потому,

Что здесь мы, любя, – неслиянны!

Только о себе

Нат. Гиппиус

Мы – робкие – во власти всех мгновений.

Мы – гордые – рабы самих себя.

Мы веруем, – стыдясь своих прозрений,

И любим мы, – как будто не любя.

Мы – скромные – бесстыдно молчаливы.

Мы в радости боимся быть смешны, —

И жалобно всегда самолюбивы,

И низменно всегда разделены!

Мы думаем, что общий храм построим

Для новой, нам обещанной, земли…

Но каждый дорожит своим покоем

И одиночеством в своей щели.

Мы – тихие – в себе стыдимся Бога,

Надменные, – мы тлеем не горя…

О страшная и рабская дорога!

О мутная последняя заря!

Свобода

Я не могу покоряться людям.

Можно ли рабства хотеть?

Целую жизнь мы друг друга судим, —

Чтобы затем – умереть.

Я не могу покоряться Богу,

Если я Бога люблю.

Он указал мне мою дорогу,

Как от неё отступлю?

Я разрываю людские сети —

Счастье, унынье и сон.

Мы не рабы, – но мы Божьи дети,

Дети свободны, как Он.

Только взываю, именем Сына,

К Богу, Творцу Бытия:

Отче, вовек да будут едино

Воля Твоя и моя!

Всё кругом

Страшное, грубое, липкое, грязное,

Жёстко тупое, всегда безобразное,

Медленно рвущее, мелко-нечестное,

Скользкое, стыдное, низкое, тесное,

Явно-довольное, тайно-блудливое,

Плоско-смешное и тошно-трусливое,

Вязко, болотно и тинно застойное,

Жизни и смерти равно недостойное,

Рабское, хамское, гнойное, чёрное,

Изредка серое, в сером упорное,

Вечно лежачее, дьявольски косное,

Глупое, сохлое, сонное, злостное,

Трупно-холодное, жалко-ничтожное,

Непереносное, ложное, ложное!

Но жалоб не надо.

Мы знаем, мы знаем: всё будет иначе.

Опять

Бор. Буг<аеву>

Ближе, ближе вихорь пыльный,

Мчится вражеская рать.

Я – усталый, я – бессильный,

Мне ли с вихрем совладать?

Одинокие послушны,

Не бегут своей судьбы.

Пусть обнимет вихорь душный,

Побеждает без борьбы.

Выйду я к нему навстречу,

Силе мглистой поклонюсь.

На призыв её отвечу,

В нити серые вовьюсь.

Не разрежет, не размечет,

Честной сталью не пронзит, —

Незаметно изувечит,

Невозвратно ослепит.

Попируем мы на тризне…

Заметайся, пыльный след!

Распадайтесь, скрепы жизни,

Ночь прошла, но утра нет.

Едко, сладко дышит тленье…

В сером вихре тает плоть…

Помяни моё паденье

На суде Твоем, Господь!

Нелюбовь

З. В.

Как ветер мокрый, ты бьёшься в ставни,

Как ветер чёрный, поёшь: ты мой!

Я древний хаос, я друг твой давний,

Твой друг единый, – открой, открой!

Держу я ставни, открыть не смею,

Держусь за ставни и страх таю.

Храню, лелею, храню, жалею

Мой луч последний – любовь мою.

Смеётся хаос, зовёт безокий:

Умрёшь в оковах, – порви, порви!

Ты знаешь счастье, ты одинокий,

В свободе счастье, – и в Нелюбви.

Охладевая, творю молитву,

Любви молитву едва творю…

Слабеют руки, кончаю битву,

Слабеют руки… Я отворю!

Берегись…

Не разлучайся, пока ты жив,

Ни ради горя, ни для игры.

Любовь не стерпит, не отомстив,

Любовь отнимет свои дары.

Не разлучайся, пока живёшь,

Храни ревниво заветный круг.

В разлуке вольной таится ложь.

Любовь не терпит земных разлук,

Печально гасит свои огни,

Под паутиной пустые дни.

А в паутине – сидит паук.

Живые, бойтесь земных разлук!

Варвара Малахиева-Мирович

Жанна Аскуэ

Я Жанна Аскуэ, 26 лет от роду, не желаю смерти, но и не боюсь её; умираю с твёрдостью, как обречённая Христу.

Из процессов об еретикаха

Заря алеет над горами,

Внизу шумит дубовый лес,

И реет ласточка кругами

В прохладе утренних небес.

Как хорошо ей, как отрадно

Про жизнь и утро щебетать

И воздух синий и прохладный

Крылами вольно рассекать.

Заботы нет у Божьей птицы —

Не жнёт, не сеет, и готов

На башне сводчатой темницы

От непогод ей тихий кров.

За ней следит глазами Жанна,

Спокойна духом и ясна:

Пускай свобода ей желанна,

Но и тюрьма ей не страшна.

У Жанны – скованные руки,

Кругом – солома, камень, сор…

Сегодня – пыток долгих муки,

А завтра ждет её костер.

В долине Рейна за горою

Теперь семья о ней скорбит

И завтра с утренней зарёю

На площадь казни поспешит.

Какою тьмою несказанной

Покроет душу им печаль!..

Детей глубоко любит Жанна,

Но ей покинуть их не жаль:

Пути укажет им прямые,

И хлеб, и жизнь им даст Христос,

Одевший лилии лесные

В живой атлас и жемчуг рос.

Заря всё выше над горами

Встаёт, румянит тёмный лес,

И реют ласточки кругами,

И свод безоблачен небес.

На лес, на небо смотрит Жанна

И с верой думает она,

Что жизнь прекрасна и желанна,

А смерть – близка и не страшна.

«Кипят мои наговорные травы…»

Кипят мои наговорные травы.

Обступает несметная рать.

Сумрачно-сладкой отравой

Наступает мой час колдовать.

Что вам до меня, легионы,

Живущие в грозных провалах небес,

Вашей власти тяжка мне корона,

Мне не нужно ваших чудес.

Я неведомый миру странник

По окраинам дальним земли.

Я бреду, как нищий изгнанник,

От соблазнов мира вдали.

Но ткёте вы паутину свершений

Из огня моего бытия.

И я слышу вздохи рождений,

Которых причиною – я.

И вижу простёртые руки,

И в них призраки ваших даров,

И свидания, и разлуки,

И обманы желаний и снов.

Скройтесь, бездомные силы,

Развейтесь в дыму мирового огня,

Я вас не звала, я вас отпустила,

Крестом осеня.

«Мне снится часто колыбель пустая…»

Мне снится часто колыбель пустая.

Я знаю – в ней дитя моё спало.

Но где оно – во сне напрасно вспоминаю.

Быть может, отнято, быть может, умерло.

Во сне я помню глаз его сиянье

И нежный пух младенческих кудрей.

И звёздный свет, и Божьих уст дыханье

В бездонном сумраке сомнений и страстей.

Но кто-то очи властно мне смежает,

И я уснуть должна. О, эти сны во сне!

Кем отнято дитя – могильный сон мешает,

Могильный сон мешает вспомнить мне.

Упавшей сосне

Триста лет стояла она

И сегодня упала.

Е. Гуро

Конец и бурям, и покою,

Звездам, и солнцу, и луне,

И трепету растущей хвои,

И вздохам в зимней тишине.

Но гордость стройного свершенья

В бездумном теле разлита,

И дышит силой пораженье,

И в

«Милый друг, мне жизнь не полюбить…»

Милый друг, мне жизнь не полюбить,

Но люблю я жизни отраженье.

И мила мне золотая нить

Меж земным и неземным свершеньем.

И дворец, что в зеркале пруда

Опрокинул ясные колонны,

Пусть не будет нашим никогда,

Тяжесть царской знаем мы короны.

На престол тобой возведена,

Я тебя венцом моим венчаю.

Милый друг, земная жизнь темна,

Но светла над нею жизнь иная.

Убаюкай зыбь души моей,

Тайну неба пусть она лелеет,

Пусть святая нить любви твоей

Между мной и небом не слабеет.

«Как вожделенна страна познания…»

Как вожделенна страна познания,

Как многозвёздно она светла,

Её сокровищам нет названия,

Её обителям нет числа.

Как беспощадна страна познания,

Её пути – огонь и кровь,

Её закон – самосжигание,

И дышит смертью в ней любовь.

И как чудотворна страна познания,

В ней прах и пепел встаёт живым

И улетает, как ветра дыхание,

Что звали мы жизнью и сердцем своим.

«Всё бред и сон. Душа сломалась…»

Всё бред и сон. Душа сломалась

И тяжко мечется во сне.

И это было иль казалось,

Что сердце в саван облекалось,

Что эшафот воздвигнут мне?

И это не было иль было,

Что властно руку палача

Твоя рука остановила,

И тьма, бледнея, отступила,

И жизни вспыхнула свеча.

И снова бури задувают

Дыханье робкое свечи,

Где сон, где явь – душа не знает,

Душа во тьме не различает,

Где Ты, где Бог, где палачи.

«На мраморную балюстраду…»

На мраморную балюстраду

И на засохший водоём

В квадрате крохотного сада

Под хризолитовым плющом

Гляжу я так же, как бывало

В те обольстительные дни,

Когда душа припоминала,

Что в мире значили они.

И вижу чёрную гондолу,

Мостов венецианских взлёт,

И голос сладостной виолы

Меня томительно зовёт.

Сквозь шёлк дворцовой занавески,

Как нож, блистает чей-то взор,

А вёсел радостные всплески

Звучат, как поцелуев хор.

И знаю, в этом же канале

На мягком и тенистом дне

Я буду спать с твоим кинжалом

В груди, в непробудимом сне.

«Там, где нога твоя земли коснётся…»

П. А. Флоренскому

Там, где нога твоя земли коснётся,

Не оживёт сожжённая трава,

И чёрный вихрь вослед тебе несётся —

Так шелестит несмелая молва.

Но ты молчишь, склонив ресницы долу,

Таинственным величьем обречён,

Завившись в быт прогорклый и тяжёлый,

В нём поглотить пророческий свой сон.

Но ветхий бог, как мех, уже раздранный,

Вместить не может нового вина,

И ты не в нём живёшь, пришелец странный,

Не там, где дом твой, дети и жена.

Тебе знакомо нижних бездн сиянье,

Денницы близкой дерзновенный взор,

И сладостность свободного познанья,

И горького изгнанья приговор.

И ничего о них молва не знает,

И ничему там не поможет быт,

Где Дьявол с Богом в смертный бой

вступают

И где душа, как два костра, горит.

Памяти Елены Гуро

Два озера лесных – глаза,

В них – мудрость вещего ребёнка.

Порой нежданная слеза

Сквозь смех, стремительный и звонкий.

На тонких пепельных косах

Два банта – жёлтый и вишнёвый.

Неоперённых крыльев взмах

В движеньях грации суровой.

В певучем бархате речей

Органа голос величавый.

И вдруг – победный звон мечей,

И дальний отзвук битв кровавых.

Волшебник снежно-белый кот

С янтарным ворожащим оком

Тебя – царевну – стережёт

И там, в краю от нас далёком.

С твоей картины нежный зверь,

Прозрачно радужный лосёнок,

Тебе открыл Эдема дверь,

Где призрак, ласковый и тонкий,

Земного сына твоего

Тебя объятьем лунным встретил

И дивной музыкой отметил

Твоей кончины торжество.

Мирра Лохвицкая

Но не тебе

В любви, как в ревности, не ведая предела, —

Ты прав, – безжалостной бываю я порой,

Но не с тобой, мой друг! С тобою я б хотела

Быть ласковой и нежною сестрой.

Сестрою ли?.. О, яд несбыточных мечтаний,

Ты в кровь мою вошёл и отравил её!

Из мрака и лучей, из странных сочетаний —

Сплелося чувство странное моё.

Не упрекай меня, за счастие мгновенья

Другим, быть может, я страданья принесу,

Но не тебе, мой друг! – тебе восторг забвенья

И сладких слёз небесную росу.

Лионель

Лионель, певец луны,

Любит призрачные сны,

Зыбь болотного огня,

Трепет листьев и – меня.

Кроют мысли торжество

Строки лёгкие его,

Нежат слух, и дышит в них

Запах лилий водяных.

Лионель, мой милый брат,

Любит меркнущий закат,

Ловит бледные следы

Пролетающей звезды.

Жадно пьёт его душа

Тихий шорох камыша,

Крики чаек, плеск волны,

Вздохи «вольной тишины»,

Лионель, любимец мой,

Днём бесстрастный и немой,

Оживает в мгле

С лунным светом и – со мной.

И когда я запою,

Он забудет грусть свою,

И прижмёт к устам свирель

Мой певец, мой Лионель.

«Не убивайте голубей…»

Не убивайте голубей!

Их оперенье белоснежно;

Их воркование так нежно

Звучит во мгле земных скорбей,

Где все – иль тускло, иль мятежно.

Не убивайте голубей!

Не обрывайте васильков!

Не будьте алчны и ревнивы;

Своё зерно дадут вам нивы,

И хватит места для гробов.

Мы не единым хлебом живы, —

Не обрывайте васильков!

Не отрекайтесь красоты!

Она бессмертна без курений.

К чему ей слава песнопений,

И ваши гимны, и цветы?

Но без неё бессилен гений, —

Не отрекайтесь красоты!

Гимн возлюбленному

Пальмы листьями перистыми

Чуть колеблют в вышине;

Этот вечер снами чистыми

Опьяняет душу мне.

За горами тёмно-синими

Гаснет радужный закат;

Ветер, веющий пустынями,

Льёт миндальный аромат.

Грозный там, в стране загубленной,

Он притих на склоне дня…

Мой желанный, мой возлюбленный,

Где ты?.. Слышишь ли меня?

Помня клятвы незабытые —

Быть твоею иль ничьей,

Я спешу к тебе, залитая

Блеском розовых лучей.

Тороплюсь сорвать запястия,

Ожерелье отстегнуть…

Неизведанного счастия

Жаждет трепетная грудь, —

Сбросить бремя жизни тягостной,

Прах тернистого пути.

О мой светлый, о мой радостный,

Утомлённую впусти!

Я войду в чертог сияющий,

Где, на ложе мирт и роз,

Ты покоишься, внимающий

Лепетанью райских грёз.

Выну масти благовонные,

Умащу твою главу,

Поцелую очи сонные,

Грёзы райские прерву.

Я войду в твой храм таинственный,

Ласки брачные готовь.

Мой прекрасный, мой единственный,

Утоли мою любовь!

Мой сад

Юный мой сад и цветущ, и богат,

Розы струят в нём живой аромат,

Яркие – будто раскрытые жадно уста,

Матово-бледные, – девственных плеч красота,

Чуть розоватые, – щёк заалевшихся цвет,

Есть и другие, – которым сравнения нет.

Нет им сравненья, но дышат они и цветут,

В зное томятся – и бури, как счастия, ждут.

. . . . . . . . . . .

Вихри, сомните махровые венчики роз!

Тучи, несите им громы сверкающих гроз!

Жгите их, молнии, чистым небесным огнём, —

Пусть отживают весенним ликующим днём! —

В полном расцвете, без жалких утрат,

Пусть умирает и гибнет мой сад!

В полевых цветах

Мне донёсся в час заката

Аромат твоих кудрей;

Ты меня любовью брата

Оживи и отогрей.

Приходи на луг цветистый,

Где бесшумно под ногой

Дрок струится золотистый

Благовонной пеленой.

Где меж крестиков гвоздики

Блекнет, сломленный борьбой,

В цепких листьях павилики

Колокольчик голубой.

Там, над ложем красной кашки,

С гулким звоном вьётся шмель,

Жёлто-белые ромашки

Стелют мягкую постель.

Там зыбучим покрывалом

Травы сонные цветут,

Там печальным, там усталым

Зреет ласковый приют.

Будь мне другом иль влюблённым,

Но безмолвствуй о любви,

Поцелуем исступлённым

Светлых снов не отрави.

Дай забыться в грёзах чистых

И, проснувшись поутру,

Разбуди в цветах росистых —

Не подругу, а сестру.

В вальсе

Огонь созвучий,

Аккордов пенье,

О, вальс певучий,

Моё забвенье.

Ты льнёшь украдкой

Мечтою ложной.

Ты – отдых сладкий

Души тревожной.

Кольцом неверным

Сомкнуты звенья,

В движеньи мерном

Покой забвенья.

В огне созвучий,

В живом стремленьи —

И трепет жгучий,

И утоленье.

В саду над бездной

Был труден путь. Был зноен день.

До полдня длилось восхождение,

И, вот, обещанная сень

Пред нами встала, как видение.

И мы вошли в нагорный сад,

Где, разрастаясь в изобилии,

Жасмины пряные кадят,

Меж роз и мирт сияют лилии.

Врата златые заперты.

Нам сладко млеть в благоухании.

Под нами – травы и цветы.

Над нами – лавры и латании.

Но полдень пышет здесь огнём, —

В саду, повиснувшем над бездною.

Богиня властная есть в нём, —

Земной кумир – с короной звёздною.

Мы служим ей – как божеству,

Несём ей гимны и каждения

В горячих снах и наяву —

В стихийных бурях наслаждения.

Мы ей поём, мы ей кадим,

Светло-блаженные, как гении.

И наши души, будто дым,

Исходят в медленном томлении.

Мы служим ей – как божеству.

Нам снятся жуткие видения.

И львы, желтея сквозь листву,

Лежат на страже пробуждения…

«Ляг, усни. Забудь о счастии…»

Ляг, усни. Забудь о счастии.

Кто безмолвен – тот забыт.

День уходит без участия,

Ночь забвеньем подарит.

Под окном в ночном молчании

Ходит сторож, не стуча.

Жизнь угаснет в ожидании.

Догорит твоя свеча.

Верь, не дремлет Провидение,

Крепко спят твои враги.

За окном, как символ бдения,

Слышны тихие шаги.

Да в груди твоей измученной

Не смолкает мерный стук,

Долей тесною

Сжатый холодом разлук.

Это – сердце неустанное

Трепет жизни сторожит.

Спи, дитя моё желанное,

Кто безмолвен – тот забыт.

Материнский завет

Моему сыну Евгению

Дитя моё, грядущее туманно,

Но всё в тебе, от самых юных лет,

Неодолимо, властно, непрестанно

Мне говорит, что будешь ты – поэт.

Дитя моё, узка моя дорога,

Но пред тобой свободный ляжет путь.

Иди, иди в сады живого бога

От аромата вечного вдохнуть!

Там, высоко, на девственной вершине,

Где, чуть дымясь, почили облака,

Растёт цветок, нетронутый доныне,

Взыскуемый, как в прежние века.

Пусть говорят, что путь твой – путь

безумных,

От вечных звёзд лица не отврати.

Для пёстрой лжи услад и оргий шумных

Не отступай от гордого пути.

Пусть говорят, что сны твои обманны.

Дитя моё, и жизнь, и смерть – обман.

Иди, иди в лазурные туманы!

За ним, за ним, цветком небесных стран!

Найдёшь его – и узришь мир безбрежный

У ног своих! – Но помни и внемли:

Тогда, мой сын, сойдя с вершины снежной,

Неси твой дар в святую скорбь земли.

Тэффи

Гаданье

Ночь. Вдали от пированья

(Тише, сердце! Не стучи!)

Кто для таинства гаданья

Зажигает две свечи?

Зыбкий пламень озаряет

Стёкла круглые очков,

О судьбе своей гадает

Перед зеркалом Гучков.

Замирает, как девица,

И робеет, и дрожит.

Таракан в углу дивится

На его смятенный вид.

«Кто-то, кто моя судьбина?

Дай мне, зеркало, ответ!

Из «Союза» ли детина

Или чистенький кадет?

Молвить правду – за кадета

Я и очень бы не прочь,

Да ему и то и это —

До приданого охоч!

Аль сподручней за детину?

На идеи он не лих:

Знай купи себе резину,

И расходов никаких.

Скажут: «Вот поймали гуся!»

А что я в ответ скажу?

«Всё я, девушка, боюся,

Всё робею, всё дрожу!»

Пламя вьётся… Пламя зыбко

Озаряет тьму времён…

Где кадетская улыбка?

Где резиновый батон?

«Ты меня, моё солнце…»

Ты меня, моё солнце,

Всё равно не согреешь,

Ты горишь слишком тихо,

Я хочу слишком знойно!

Ты меня, моё сердце,

Всё равно не услышишь,

Ты стучишь слишком звонко,

Я зову слишком робко!

Ты меня, моё счастье,

Всё равно не утешишь,

Ты солжёшь слишком нежно,

Я пойму слишком горько!

Ты меня, мой любимый,

Всё равно не полюбишь.

Я горю слишком ярко —

Ты возьмёшь слишком просто!

Чёрное запястье

Меня любила ночь, и на руке моей

Она сомкнула чёрное запястье…

Когда ж настал мой день – я изменила ей

И стала петь о солнце и о счастье.

Дорога дня пестра и широка —

Но не сорвать мне чёрное запястье!

Звенит и плачет звёздная тоска

В моих словах о солнце и о счастье!

«Он ночью приплывёт на чёрных парусах…»

Он ночью приплывёт на чёрных парусах,

Серебряный корабль с пурпурною каймою,

Но люди не поймут, что он пришел за мною,

И скажут: «Вот луна играет на волнах!»

Как чёрный серафим три парные крыла,

Он вскинет паруса над звёздной тишиною,

Но люди не поймут, что он уплыл со мною,

И скажут: «Вот она сегодня умерла»…

Марионетки

Звенела и пела шарманка во сне…

Смеялись кудрявые детки…

Пестря отраженьем в зеркальной стене,

Кружилися мы, марьонетки.

Наряды, улыбки и тонкость манер,

Пружины так крепки и прямы.

Направо картонный глядел кавалер,

Налево склонялися дамы.

И был мой танцор чернобров и румян,

Блестели стеклянные глазки.

Два винтика цепко сжимали мой стан,

Кружили в размеренной пляске.

«О, если бы мог на меня ты взглянуть,

Зажечь в себе душу живую!

Я наш бесконечный, наш проклятый путь

Любовью своей расколдую!

Мы скреплены тёмной, жестокой судьбой, —

Мы путники вечного круга…

Мне страшно! Мне больно!.. Мы близки с тобой

Не видя, не зная друг друга…»

Но пела, звенела шарманка во сне,

Кружилися мы, марьонетки,

Мелькая попарно в зеркальной стене…

Смеялись кудрявые детки…

«У маменьки своей спросило раз дитя…»

У маменьки своей спросило раз дитя,

От робости смущаясь и краснея:

«Скажите мне всю правду, не шутя,

Отцом иль матерью – кем быть труднее?»

Молчала мать, не зная, что сказать,

Но гувернантка молвила беспечно:

«Давно тебе самой пора бы знать,

Что матерью труднее быть, конечно.

Когда бы ты историю прочла,

Тебе б ясна была тому причина:

Ведь папой в Риме женщина была,

А мамой – ни один мужчина!»

«Мне сегодня как будто одиннадцать лет…»

Мне сегодня как будто одиннадцать лет —

Так мне просто, так пусто, так весело!

На руке у меня из стекляшек браслет,

Я к нему два колечка привесила.

Вы звените, звените, колечки мои,

Тешьте сердце

Я колечком одним обручилась любви,

А другим повенчалась со славою.

Засмеюсь, разобью свой стеклянный браслет,

Станут кольца мои расколдованы,

И раскатятся прочь, и пусть сгинет их след

Оттого, что душе моей имени нет

И что губы мои не целованы!

«Вот завела я песенку…»

Вот завела я песенку, —

А спеть её – нет сил.

Полез горбун на лесенку

И солнце погасил…

По тёмным переулочкам

Ходил вчера Христос —

Он всех о ком-то спрашивал,

Кому-то что-то нёс…

В окно взглянуть не смела я —

Увидят, забранят!

Я черноносых, лапчатых

Качаю горбунят…

Цветут тюльпаны синие

В лазоревом краю…

Там кто-нибудь на дудочке

Доплачет песнь мою!

«Красные верблюды – зори мои; зори…»

Красные верблюды – зори мои; зори —

По небу далёкой чередой идут…

Чётками мелькают в вечернем моём взоре —

За красным верблюдом красный верблюд…

Ах, недолго ждать мне с тоскою покорной,

Ждать, чтобы последней зарёю потух.

Палицей огромной, чрез всё небо, чёрной

Гонит их, торопит страшный пастух.

На небо наплыли облаки-утёсы…

Близок, близок отдых. Спешите скорей!

Там, в садах Аллаха надзвёздные росы,

Там каждый получит по жажде своей.

«Хочу, вечерняя аллея…»

Хочу, вечерняя аллея,

В твоих объятьях холодея,

Шаги последние пройти,

Но меж ветвей твоих сплетенных,

Нездешней силою согбенных,

Нет ни возврата, ни пути.

Уже полнеба ночь объяла,

Но чрез сквозное покрывало

Твоей игольчатой хвои

Зловеще огнь заката пышет

И ветр не благостный колышет

Вершины чёрные твое.

Татьяна Щепкина-Куперник

«Если есть на земле мир чистейшей мечты…»

Если есть на земле мир чистейшей мечты,

Если есть в небесах этот мир голубой —

Я хотела б, мой друг, быть там вместе с тобой,

Далеко от земной суеты.

Я хотела б забыть тягость прежних цепей,

Скинуть прошлого гнёт, как ненужный кошмар,

И, подобно царевне из сказочных дней,

Отрешиться от вражеских чар.

И забывши, кто я, и не зная, кто ты,

Только душу твою беспредельно любить…

Если есть на земле мир чистейшей мечты —

Я с тобою хотела б там быть.

Но суровой оградой из мрачных камней

Ты к нему заграждаешь мне вход:

Не пройти мне туда, не вздохнуть мне вольней —

И с тоскою гляжу я вперёд.

Я б хотела теперь, без дыханья, без сил

Умереть, отряхнуть свою жизнь, точно прах…

Тем, кто в жизни страдал, тем, кто в жизни

любил —

Не простят на земле – но простят в небесах.

«Нежность пташкой легкокрылою…»

Нежность пташкой легкокрылою

Залетает к нам порой.

Так прими же гостью милую

И от вьюг её укрой!

Хоть расстаться со свободою

Пташке – смерти тяжелей,

Но бороться с непогодою

Не по силам часто ей.

В ночи долгие, осенние

Тьма уныла и страшна

И, ища отдохновения,

Прилетит к тебе она.

Приласкай же перелётную,

Дай ей горе перемочь,

Отогрей – и беззаботную

Отпусти ты снова прочь.

Не забыть ей ласки сладостной…

Где бы пташке ни летать!

И вернётся с песнью радостной

В твой приют она опять.

«Без луны Небеса не ясны…»

Без луны

Небеса не ясны.

Светлой тайной не дышит земля.

Не полны

Голубой тишины

И брильянтовых сказок поля

Без луны.

Без цветов

Нет душистой весны,

Не чаруют весенние сны,

И лугов

Не роскошен покров,

И сады так печально грустны

Без цветов.

Без любви

Нет живой красоты;

Счастья грёзы к себе не зови

Без любви.

Не беги же прекрасной мечты,

О, поверь, жить не будешь и ты

Без любви.

«Я хочу быть свободной…»

Я хочу быть свободной,

Свободной,

Точно ветер холодный

Иль жгучий,

Что играет с небесной тучей.

Я хочу быть свободной,

Свободной,

Как поток многоводный,

Мятежный,

Что стремится к пучине безбрежной.

Я хочу быть свободной,

Свободной,

Как орёл благородный,

Могучий,

Что витает над горною кручей.

Да, я жажду свободы,

Свободы!

Пусть живу я не годы —

Мгновенья:

В ней восторг, в ней огонь вдохновенья…

Я умру, я умру без свободы.

Тебе

Каждая минута, каждое мгновенье,

Всё, что есть и будет в жизни и судьбе,

Пламенного сердца каждое биенье —

Всё это – тебе.

Нас судьба столкнула быстро и случайно,

И сплела навеки – в это верю я…

Расцвела меж нами дорогая тайна —

Я твоя, твоя!

Пусть нас ждут тревоги, горе и ошибки,

Пусть порой тоскую, плача и скорбя —

Все мои желанья, слёзы и улыбки —

Всё лишь – для тебя.

Что во мне дрожит немолчными струнами,

Что дарят мне песни, радость и цветы,

Что волнует душу дорогими снами —

Ты, и только ты.

Ты мне всех прекрасней, ты всего дороже,

При тебе нет боли, страха и стыда…

Если ты меня разлюбишь…

Боже, Боже!

Мой рояль

Чудесный старинный рояль

В моём уголке беззатейном…

Он выбран самим Рубинштейном;

В нём дремлет любовь и печаль.

Гляжу я в былое – как в даль,

Вот матери нежные руки;

Таинственно сладкие звуки…

Как пел этот старый рояль!..

Невольно прошедшего жаль;

Давно эти струны молчали…

Казалось, навеки в печали

Затихнул мой старый рояль.

Как сердцу – будь крепче, чем сталь,

Не дрогнуть от радостной муки?..

Вдруг – снова любимые звуки…

– Как счастлив мой старый рояль!..

Подорожник

Если руку обрежешь ты острой осокой.

Приложи подорожник-листок,

И сейчас же, текущий из ранки глубокой,

Остановится пурпурный сок.

Если сердце твоё изнывает в тревоге,

Обливается кровью в груди —

Отыщи подорожник на дальней дороге,

И по ней потихоньку уйди.

Ты возьми в свои руки усталые посох,

И ступай без оглядки в поля,

Где в высокой траве и в сверкающих росах

Отдыхает родная земля.

Там едва колеи намечаются в поле —

Подорожник цветет в колеях…

По дороге далёкой, в молчанье, на воле —

Ты забудешь и горе, и страх.

Ветка роз

– Ты принесла мне ветку роз

В минуту скучного недуга;

О, тихая моя подруга,

Ты принесла мне ветку роз.

– И словно в сказке Андерсена,

Волшебный куст из ветки взрос,

И далеко меня унёс —

Унёс из городского плена.

– И я – в Испании была,

В таинственном Эскуриале…

И розы, розы без числа

Кругом меня благоухали.

Мне было сладостно смотреть,

Как, нежно камни обвивая,

К ним льнула словно бы живая

Та бледно-розовая сеть.

И так таинственно сияла,

Как в скучной жизни – сон мечты,

У грозных стен Эскуриала

Улыбка юной красоты…

– Твой нежный голос… – Я очнулась,

И уж не помню ничего:

Как отлетело колдовство,

И снова я сюда вернулась.

– Гляжу – в твоих глазах вопрос…

О, тихая моя подруга!..

Сон красоты и сказку юга

Ты принесла мне с веткой роз.

За гранью

Я знаю, что жизнь оборвётся земная,

И станем блуждать мы на звёздном пути,

Не зная, не зная, как в горних пределах друг

друга найти.

Быть может, созвездья в торжественном хоре

Вкруг нас будут радостно славить Творца,

И духи в эфире, как в солнечном море,

Там будут блаженство вкушать без конца.

К нам ангелы с шелестом белых воскрылий

Слетятся, как тучки вдоль снежной гряды,

И сладким дыханьем серебряных лилий

Обвеяны горние будут сады.

Откроются взору жемчужные дали

И в них засияют, огнём залиты,

И белые лебеди чистой печали,

И белые розы святой красоты.

Но будет нам страшно, но будет тоскливо,

Но холодно будет нам в светлом раю…

И так одиноко, и так сиротливо

Я звать буду милую душу твою.

И вот мы дорогой пойдём голубою…

И руки протянем в опаловой мгле…

С тобою, с тобою

Сольёмся мы снова, как здесь на земле!..

Три лилии

Три лилии в моей хрустальной чаше;

И первая – любовь моей души;

Вторая – счастье радостное наше;

И третья – дар стихи слагать в тиши…

Чеканно-чисты белых лилий кубки,

В их аромате – сладость и печаль…

Но лилии прекрасные так хрупки!

Так хрупок чаши дорогой хрусталь.

От грубой жизни их оберегая,

Цветов моих нежней касайся ты,

Чтоб не разбилась чаша дорогая,

Чтоб не увяли белые цветы.

Аделаида Герцык

«Не смерть ли здесь прошла сновидением…»

Не смерть ли здесь прошла сновидением,

Повеяв в душу осенней страдой,

Сложив костёр могильного тленья

Из жёлто-розовых листьев сада?

Какая тишь за рощею чёрной!

До дна испита златистость дали,

И мгла полей плывёт миротворно,

Забвеньем серым мстя печали…

И вся земля как тёмная урна

До верху полная пеплом дымным,

И только Дух – единый, безбурный

Растёт и зреет пустынным гимном.

«И в каждый миг совершается чудо…»

Посв. Д. Ж.

И в каждый миг совершается чудо,

Но только понять его нельзя,

Стекаются золота искры оттуда,

Как капли лучистого дождя.

Порой мелькнёт за тяжёлым покровом

Ведущая прямо вверх стезя,

Такая светлая, как Божье слово,

Но как к ней пройти – узнать нельзя.

И в каждый миг люди празднуют скрыто

Восторг умиранья и рождества,

И в каждом сердце, как в храме забытом,

Звучит затаённо речь волхва.

Но вдруг забудешь, разучишься слушать,

И снова заступит тьма зарю,

И в этой тьме полыхаются души,

И жмутся, дрожа, – огонь к огню.

«Вешними, росными, словами-зорями…»

Вешними, росными, словами-зорями

Поведай миру, как утром ранним

Стезёй серебряной – ты в даль туманную

Ушла, неслышная.

Куренье утра и гор созвучье,

И горечь воли, и песнь разлуки

Поведай людям.

Зыбкими, лёгкими словами-вздохами

Поверь внимающим,

Как кротость лилий и пламя маков

Свивая скорбно венок-молитву, венок-могилу,

Вплетая тесно с стеблями лилий

Свою свободу, своё незнание.

Ты не знала кому – гость незнаемый,

Не ждала никого – гость нежданный

Пришёл ввечеру, когда в венке полевом

Села ты за холмом,

Рукой заслонясь от пламени неба.

Тянулась вдаль задумчивым оком.

И кто-то тихо тебя коснулся,

Плеча коснулся.

И, обернувшись, ты увидала…

Не давно ль он стоял здесь невидимый?

Не звучала ли речь неслышная?

Милостиво в очи вечерние тебе глянул,

Скорбь умиленную в сердце пролил —

«Путь к тебе знаю я ныне,

Я приду опять…»

Так ли было о вечере алом, когда ничего

не случилось

И беззаботной толпой люди из храма текли?

«Вот на каменный пол я, как встарь, становлюсь…»

Вот на каменный пол я, как встарь, становлюсь.

Я не знаю, кому и о чём я молюсь.

Силой жадной мольбы, и тоски, и огня

Растворятся все грани меж «я» и не-«я».

Если небо во мне – отворись! Отворись!

Если пламя во тьме – загорись! Загорись!

Чую близость небесных и радостных встреч.

Этот миг, этот свет как избыть? Как наречь?

«Здесь за холмами, под сенью крестною…»

Здесь за холмами, под сенью крестною,

Воздвигаю я свой шатёр.

Ратовать стану лишь с мглой небесною,

Отлучась от равнин и гор.

В склепе дубравном печаль истомная

Уж сотлела в земле давно,

Выросли там кипарисы тёмные,

Зашептали, что всё прошло.

Радость свою, это Божье знаменье,

Свету-Солнцу хочу отдать,

Искру вернуть огневому пламени,

Ей там легче, светлей сгорать.

Снова душа – колыбель священная

Принимает весь мир в себя,

Тихо качает земное, пленное…

(Слышу, радость горит моя.)

Небо прозрачно, и сердце чистое,

Эту милость нельзя наречь —

Где-то дубравно что-то лучистое…

И не будет уж больше встреч.

Закат

Костёр багряный на небе бледном

Зарделся пышным снопом средь мглы,

Вздымая клочья седого дыма,

Роняя искры на грудь земли.

Всё разгораясь в пустыне неба,

Огнепалящий призыв он шлёт,

Кого-то кличет из тёмной дали,

Кому-то вести он подаёт.

И кто-то верный, и кто-то дальний

Спешит по миру в ответ ему,

Струит дыханье, и гнёт деревья,

И шепчет: Вижу! Гаси! Гряду!

«Завершились мои скитания…»

Завершились мои скитания,

Не надо дальше идти,

Снимаю белые ткани я —

Износились они в пути.

Надо мной тишина бескрайная

Наклоняет утешный лик,

Зацветает улыбка тайная,

Озаряя грядущий миг…

Всю дорогу искала вечное,

Опьяняюсь духом полян.

Я любила так многое встречное

И несла в руке талисман.

Чрез лесные тропы сквозистые

Он довёл до этой страны,

Чьи-то души, нежные, чистые,

За меня возносят мольбы.

И не надо больше искания,

Только ждать, горя об одном:

Где-то ткутся мои одеяния,

Облекут меня в них потом.

Озаренье святое, безгласное

Утолило печаль и страх,

И лежу я нагая, ясная

На протянутых Им руках.

Женщинам

Не грезится больше, не спится,

Ничто не радует взоры.

Владычица стала черницей,

И сняты с неё уборы.

Тревогою сердце сжато.

Рассыпалось всё на свете.

Не стало ни мужа, ни брата,

Остались только дети.

Их больше, чем было прежде,

Собой мы их заслоняли,

В изношенной, тесной одежде

Милей ещё, чем бывали.

Им нужно, чтоб их любили,

И нужно, чтоб их одели…

О, если б они свершили

Всё то, что мы не сумели!

Так сладко за них молиться:

Помилуй, храни их Боже!

Ах, снова мы в них царицы

Богаче ещё и моложе.

Женщинам

Вы сгиньте, обманы,

Укройте, туманы,

Храните глубокую дрёму.

Вяч. Иванов

Посв. В. Г.

Женщина там на горе сидела.

Ворожила над травами сонными…

Ты не слыхала? Что шелестело?

Травы ли, ветром склонённые…

То струилось ли море колоса?

Или женские вились волосы?

Ты не видала?

Что-то шептала… руду унимала?

Или сердце своё горючее?

Или в землю стучалась дремучую?

Что-то она заговаривала —

Зелье, быть может, заваривала?

И курился пар – и калился жар —

И роса пряла… и весна плыла…

Ты не слыхала?

Ветер, наверно, знает,

Что она там шептала,

Ветер слова качает —

Я их слыхала.

«Мимо, мимо идите!

Рвите неверные нити!

Ах, уплывите, обманы!

Ах, обоймите, туманы!

Вырыта здесь на холме

Без вести могила, —

Саван весенний мне

Время уж свило…

Ах, растекусь я рекою отсюда,

Буду лелеять, носить облака…

Ах, не нужно зелёного чуда —

Небу я буду верна…

Мимо, мимо идите,

Вечные, тонкие нити —

Солнце меня не обманет,

Сердце меня не затянет…»

Ветер развеял слова…

Хочет молчать тишина.

Это настала весна.

Весеннее

Подвига просит сердце весеннее —

Взять трудное на себя и нести,

Хочется истаять самозабвеннее,

В муке родной изойти.

Снова открылись горы жемчужные,

Покорная серебристая даль,

Всё, что манило, стало – ненужное,

Радостна только печаль.

На богомолье в мир я рождённая,

Не надо мне ничего для себя.

Вон голубая, мглой озарённая

Вьётся всё та же стезя.

Елена Гуро

Помолись за меня – ты.

Тебе открыто небо.

Ты любил маленьких птичек

И умер, замученный людьми.

Помолись обо мне, тебе позволено,

чтоб меня простили.

Ты в своей жизни не виновен в том —

в чём виновна я.

Ты можешь спасти меня.

помолись обо мне

. . . . .

Как рано мне приходится не спать,

оттого, что я печалюсь.

Также я думаю о тех,

кто на свете в чудаках,

кто за это в обиде у людей,

позасунуты в уголках – озябшие без ласки,

плетут неумелую жизнь, будто бредут

длинной дорогой без тепла.

Загляделись в чужие цветники,

где насажены

розовенькие и лиловенькие цветы

для своих, для домашних.

А всё же их хоть дорога ведёт —

идут, куда глаза глядят,

я же и этого не смогла.

Я смертной чертой окружена.

И не знаю, кто меня обвёл.

Я только слабею и зябну здесь.

Как рано мне приходится не спать,

оттого, что я печалюсь.

Выздоровление

Аппетит выздоровлянский,

Сон, – колодцев бездонных ряд,

и осязать молчание буфета и печки час за часом.

Знаю, отозвали от распада те, кто любят…

Вялые ноги, размягчённые локти,

Сумерки длинные, как томление.

Тяжело лежит и плоско тело,

и желание слышать вслух две-три

лишних строчки, – чтоб фантазию зажгли

таким безумным, звучным светом…

Тело вялое в постели непослушно,

Жизни блеск полупонятен мозгу.

И бессменный и зловещий в том же месте

опять стал отблеск фонаря…

. . . . . . .

Опять в путанице бесконечных сумерек…

Бредовые сумерки,

я боюсь вас.

«Возлюбив боль поругания…»

Возлюбив боль поругания,

Встань к позорному столбу.

Пусть не сорвутся рыдания! —

Ты подлежишь суду!

Ты не сумел принять мир без содрогания

В свои беспомощные глаза,

Ты не понял, что достоин изгнания,

Ты не сумел ненавидеть палача!

. . . . . . .

Но чрез ночь приди в запутанных улицах

Со звездой горящей в груди…

Ты забудь постыдные муки!

Мы все тебя ждём в ночи!

Мы все тебя ждём во тьме томительной,

Ждём тепла твоей любви…

Когда смолкнет день, нам бойцов не надо, —

Нам нужен костёр в ночи!

А на утро растопчем угли

Догоревшей твоей любви

И тебе с озлобленьем свяжем руки…

. . . . . . . .

Но жди вечерней зари!

Готическая миниатюра

В пирном сводчатом зале,

в креслах резьбы искусной

сидит фон Фогельвейде:

певец, поистине избранный.

В руках золотая арфа,

на ней зелёные птички,

на платье его тёмно-синем

золочёные пчелки.

И, цвет христианских держав,

кругом благородные рыцари,

и подобно весенне-белым

цветам красоты нежнейшей,

замирая, внимают дамы,

сжав лилейно-тонкие руки.

Он проводит по чутким струнам:

понеслись белые кони.

Он проводит по светлым струнам:

расцвели красные розы.

Он проводит по робким струнам:

улыбнулись южные жёны.

Ручейки в горах зажурчали,

рога в лесах затрубили,

на яблоне разветвлённой

качаются птички.

Он запел, – и средь ночи синей

родилось весеннее утро.

И в ключе, в замковом колодце,

воды струя замолчала;

и в волненьи черезвычайном

побледнели, как месяц, дамы,

на мечи склонились бароны…

И в высокие окна смотрят,

лучами тонкими, звёзды.

. . . . . .

Так, в прославленном городе Вартбурге,

славнейший певец Саксонии —

поёт, радость дам и рыцарей,

Вальтер фон Фогельвейде.

Днём

Прядки на берёзе разовьются, вьются,

сочной свежестью смеются.

Прядки, освещенные монетками, трепещут;

а в тени шевелятся тёмные созданья:

это тени чертят на листве узоры.

Притаятся, выглянут лица их,

спрячутся, как в норы.

Размахнулся нос у важной дамы;

превратилась в лошадь боевую,

тёмногриво-зелёную…

И сейчас же стала пьяной харей.

Расширялась, расширялась,

и венком образовалась;

и в листочки потекли

неба светлые озёра,

неба светлые кружки:

озеро в венке качается…

Эта скука никогда,

как и ветер, не кончается.

Вьются, льются,

льются, нагибаются,

разовьются, небом наливаются.

В летней тающей тени

я слежу виденья,

их зелёные кивки,

маски и движенья,

лёжа в счастьи солнечной поры.

Старый романс

Подана осторожно карета,

простучит под окном, по камням.

Выйдет сумрачно – пышно одета,

только шлейфом скользнёт по коврам.

И останутся серые свечи,

перед зеркалом ёжить лучи.

Будет всё, как для праздничной встречи,

не похоже на прежние дни.

Будут в зеркале двери и двери

отражать пустых комнат черёд.

Подойдёт кто-то белый, белый,

в отраженья свечой взойдёт.

Кто-то там до зари окроплённой

будет в тёмном углу поджидать,

и с улыбкой бледно-принуждённой

в полусумраке утра встречать.

И весь день не взлетит занавеска

меж колоннами, в крайнем окне;

только вечером пасмурным блеском

загорится свеча в глубине.

Шалопай

Финские мелодии

Ах, деньки деньки маются!

Кто их по ветру раскидал?

– Полоумный!

Да никто, никто умный

мои денёчки не подобрал.

И не подберёт,

и не принесёт

к моей маме.

Мама, мама, мамочка – Не сердись —

я на днях денёчки-то подберу,

я на море светлое

Я весёлый!

Я их маме обещал моей суровой.

Моя мама строгая; – точь-в-точь

я, как день – она как ночь!

. . . . . .

– Подойди, подойди близенечко,

мой сынок,

проваландался маленько-маленечко

мой денёк, мой денёк.

Подошёл, приласкался нежненечко

на часок, на часок.

У меня сердечко ёкнуло,

мой сынок, мой сынок.

У меня из рук плётка выпала,

он смеётся – дружок:

проленился я маленько. Да, маленько-маленечко

мой денёк.

Из сладостных

Миниатюры

Венок весенних роз

Лежит на розовом озере.

Венок прозрачных гор

За озером.

Шлейфом задели фиалки

Белоснежность жемчужную

Лилового бархата на лугу

Зелени майской.

О мой достославный рыцарь!

Надеюсь, победой иль кровью

Почтите имя дамы!

С коня вороного спрыгнул,

Склонился, пока повяжет

Нежный узор «Эдита»

Бисером или шёлком.

Следы пыльной подошвы

На конце покрывала.

Колючей шпорой ей

Разорвало платье.

Господин супруг Ваш едет,

Я вижу, реют перья под шлемом

И лают псы на сворах.

Прощайте, дама!

В час турнира сверкают ложи.

Лес копий истомлённый,

Точно лес мачт победных.

Штандарты пляшут в лазури

Пёстрой улыбкой.

Все глаза устремились вперёд

Чья-то рука в волнении

Машет платочком.

Помчались единороги в попонах большеглазых,

Опущены забрала, лязгнули копья с визгом,

С арены пылью красной закрылись ложи.

«Строгая злая Королева распускает вороньи…»

Строгая злая Королева

распускает вороньи

волосы и поёт:

Ты мне, зеркальце, скажи

Да всю правду доложи:

Кто меня здесь милее.

Нора, моя Белоснежка,

Нора, мой снежный цветик,

Мой облачный барашек.

Ох ты, снежная королева,

Облачное руно,

Нежное пёрышко,

Ты, горный эдельвейс,

Нора, моя мерцающая волна,

Нора, мой сладко мерцающий сон!

…Ах, строгая Королева, не казни меня,

Не присуждай меня к смерти!

Моё снежное облако,

Моя снежная сказка,

Эдельвейс с горы,

Много милее тебя!

Полевунчики

Полевые мои Полевунчики,

Что притихли? Или невесело?

– Нет, притихли мы весело —

Слушаем жаворонка.

Полевые Полевунчики,

Скоро ли хлебам колоситься?

– Рано захотела – еще не невестились.

Полевые Полевунчики,

что вы пальцами мой след трогаете?

– Мы следки твои бережём, бережём,

а затем, что знаем мы заветное,

знаем, когда ржи колоситься.

Полевые Полевунчики,

Что вы стали голубчиками?

– Мы не сами стали голубчиками,

а знать, тебе скоро матерью быть —

То-то тебе свет приголубился.

Сусанна Укше

На пути в Астрахань

С. А. Куккелю

Эта степь, бесконечная, голая,

Распласталась под снежным настилом.

Не отсюда ль седая Монголия

Русь кровавою плетью крестила?

Через это низовье, что замерло,

Слал Восток свои орды на Запад,

И страна окрылённого мрамора

Зазвенела под бронзовой лапой.

Не кочуют народы ныне,

И Восток заболел бессильем,

И лежит, как платок, пустыня

На бескровном лице России.

Лишь кумирня старухой доброй

Улыбнётся китайской крышей.

Медный Будда, с глазами кобры,

Там молитву монгола слышит.

Да киргиз на горбу верблюжьем

Горизонт перережет птицей,

Да пурга панихидой вьюжной

Любит здесь о былом томиться.

Караван в Баку

К. С. Курбатовой

Были улицы вербеной пьяны,

Ветер дул с пылающего Юга.

Под окном звенящим караваном

Одногорбые брели верблюды.

Разодеты пёстрыми коврами,

Мерной поступью прошли лениво,

А за ними изумрудной рамой

Стлались волны знойного залива.

Были женщины смуглы и босы,

Обожжённые дыханьем лета.

Разметались под чадрами косы,

И сияли на руках браслеты.

И в чалме, надменный и суровый,

С бородой, окрашеною хиной,

Сам хозяин, на горбу ковровом,

Грел широкую на солнце спину.

Поднималась пыль за караваном,

Колокольчики вдали звенели.

Были улицы вербеной пьяны.

И цветы лежали на панели.

«Потомок дни минувшие поймёт ли…»

Потомок дни минувшие поймёт ли?

Поймёт ли внук, что пережили мы,

Как по ночам стучали пулемёты —

Короткий крик вставал из тьмы.

И у детей сдвигались горько брови,

И всё родное делалось ничьим —

И мы не знаем, то вина иль крови

Текли по улицам ручьи.

И под мостами замерзали трупы —

Седой Невы бесшумные плоты —

И были пятна крови на уступах,

Как потемневшие цветы.

На икону Владимирской Божьей матери

Чёрный бархат в золоте, каймою,

Бледное, печальное лицо.

Я стою недвижною, немою

И не в силах разорвать кольцо.

Я не смею оторваться взглядом

От неё, что видела не раз,

От её тяжёлого наряда

И как будто говорящих глаз.

В златотканом платьице ребёнка

Нежно держит тёмная рука,

Скорбна бровь над переносьем тонким,

И такая на губах тоска.

И недаром на неё молились

Поколенья давних сотен лет,

Уповая на святую милость

И спасаясь от грозовых бед.

Кто молитвы жаркие повторит,

Что шептались миллионы раз?

То своё или чужое горе

Отразилось в очертаньи глаз?

Сотни лет с любовью и надеждой

Шёл к тебе страдающий народ.

Оттого ли в

Сердце материнское поёт?

Оттого такая милость взора

И лицо, застывшее от слёз,

Что безумье муки и позора

Не к тебе ли удручённый нёс?

«Моей лодке куда причалить…»

Моей лодке куда причалить?

Мне заказаны все пути.

От себя и своей печали

Не могу никуда уйти.

На груди золотистой Волги,

В благовонных садах Баку,

На каспийских зелёных волнах

Я встречала свою тоску.

Сдавит сердце рукой знакомой

И разбудит былое вновь.

И опять… Анфилада комнат…

На полу у порога кровь…

И удушливо пахнет порохом,

И нельзя никуда прилечь —

И ни звука кругом, ни шороха,

Только крест нагоревших свеч.

«За стеной звереет стужа…»

За стеной звереет стужа,

Старый пёс лежит у ног —

Я в глубоком кресле туже

Завернусь в большой платок.

Хорошо у печки жаркой

Утонуть в чужих стихах

И с божественным Петраркой

Перекликнуться в веках.

И ронять за словом слово,

И в безмолвии опять

Самоцветы Гумилёва

До утра пересыпать.

А потом, под звон далёкий,

Затерявшийся в окне,

На постели одинокой

Слушать музыку во сне.

Прожекторы

Осенним вечером зажглись бокальчики

Над зыбкой грудою свинцовых вод.

И дети старые играют в зайчиков,

А стены детской – небесный свод.

Сегодня пригород ревел заводами

В больном молчании бездымных труб.

И будут улицы к ночи голодными

И пулемётами – стучать к утру.

Скупые бусины дождя повторного

Замоют красное на гранях плит…

Смотри: над городом идёт история

И небо огненной рукой сверлит.

Смотри: чудовище проклятьем зачато,

Седыми пальцами на нас ползёт…

Ах, дети старые играют в зайчиков,

А стены детской – небесный свод.

Последнее

Вот наконец последняя страница.

Тетрадь закончена. Слова легли.

Пять долгих лет короткой вереницей

По ним тяжёлой поступью прошли.

Теперь они лишь в память о поэте

Найдут покой под крышкою стола

И будут ждать ещё десятилетья,

Пока для них не разорвётся мгла.

Так много песен в той же спит могиле,

И будет их немало впереди…

Они, как птицы золотые, жили

И пробуждались вновь в моей груди.

И ты жила, движеньям сердца вторя,

Тетрадка обречённая, прости…

Ты много раз моё видала горе

И помогла его перенести.

Теперь усни с подругами своими.

Не всё ль равно, когда придёт черёд,

И позабытого поэта имя

Могильный прах, воскреснув, отряхнёт.

София Парнок

В форточку

Коленями – на жёсткий подоконник,

И в форточку – раскрытый рыбий рот!

Вздохнуть… вздохнуть…

Так тянет кислород,

Из серого мешка, ещё живой покойник,

И сердце в нём стучит: пора, пора!

И небо давит землю грузным сводом,

И ночь белесоватая сера,

Как серая подушка с кислородом…

Но я не умираю. Я ещё

Упорствую. Я думаю. И снова

Над жизнию моею горячо

Колдует требовательное слово.

И, высунувши в форточку лицо,

Я вверх гляжу – на звёздное убранство,

На рыжее вокруг луны кольцо —

И говорю – так, никому, в пространство:

– Как в бане испаренья грязных тел,

Над миром испаренья тёмных мыслей,

Гниющих тайн, непоправимых дел

Такой проклятой духотой нависли,

Что, даже настежь распахнув окно,

Дышать душе отчаявшейся – нечем!..

Не странно ли? Мы все болезни лечим:

Саркому, и склероз, и старость… Но

На свете нет ещё таких лечебниц,

Где лечатся от стрептококков зла…

Вот так бы, на коленях, поползла

По выбоинам мостовой, по щебню

Глухих дорог. – Куда? Бог весть, куда! —

В какой-нибудь дремучий скит забытый,

Чтобы молить прощенья и защиты —

И выплакать, и вымолить… Когда б

Я знала, где они, – заступники, Зосимы,

И не угас ли свет неугасимый?..

Светает. В сумраке оголены

И так задумчивы дома. И скупо

Над крышами поблескивает купол

И крест Неопалимой Купины…

А где-нибудь на западе, в Париже,

В Турине, Гамбурге – не всё ль равно? —

Вот так же высунувшись в душное окно,

Дыша такой же ядовитой жижей

И силясь из последних сил вздохнуть, —

Стоит, и думает, и плачет кто-нибудь —

Не белый, и не красный, и не чёрный,

Не гражданин, а просто человек,

Как я, быть может, слишком непроворно

И грустно доживающий свой век.

«Высокая волна тебя несёт…»

Высокая волна тебя несёт.

Как будто и не спишь – а снится…

И всё – хрустальное, и хрупкое… И всё

Слегка струится.

О, как высок над головой зенит!

Как в дни блаженные, дни райские, дни оны.

И воздух так прозрачен, что звенит

Стеклянным звоном.

И в эти светы, отсветы, свеченья,

И в эти звоны звуковых течений

Ты проплываешь, обворожена,

Сама уже – и свет – и звук – и тишина.

«Мне кажется, нам было бы с тобой…»

Мне кажется, нам было бы с тобой

Так нежно, так остро, так нестерпимо.

Не оттого ль в строптивости тупой,

Не откликаясь,

И лучше так! Пускай же хлынет мгла,

И ночь разверзнется ещё бездонней, —

А то я умереть бы не могла:

Я жизнь пила бы из твоих ладоней!

Какие б сны нам снились наяву,

Какою музыкой бы нас качало —

Как лодочку качает у причала!..

Но полно. Проходи. Я не зову.

«Нет мне пути обратно…»

Нет мне пути обратно!

Накрик кричу от тоски,

Бегая по квадратам

Шахматной доски.

Через один ступаю:

Прочие – не мои.

О, моя радость скупая,

Ты и меня раздвои, —

Чтоб мне вполмеры мерить,

Чтобы вполверы верить,

Чтобы вполголоса выть,

Чтобы собой не быть!

«Без оговорок, без условий…»

Без оговорок, без условий

Принять свой жребий до конца,

Не обрывать на полуслове

Самодовольного лжеца.

И самому играть во что-то —

В борьбу, в любовь – во что горазд,

Покуда к играм есть охота,

Покуда ты ещё зубаст.

Покуда правит миром шалый,

Какой-то озорной азарт,

И смерть навеки не смешала

Твоих безвыигрышных карт.

Нет! К чёрту! Я сыта по горло

Игрой – Демьяновой ухой.

Мозоли в сердце я натёрла

И засорила дух трухой, —

Вот что оставила на память

Мне жизнь – упрямая игра, —

Но я смогу переупрямить

Её, проклятую!.. Пора!

Седая роза

Ночь. И снег валится.

Спит Москва… А я…

Ох, как мне не спится,

Любовь моя!

Ох, как ночью душно

Запевает кровь…

Слушай, слушай, слушай,

Моя любовь:

Серебро мороза

В лепестках твоих.

О, седая роза,

Тебе – мой стих!

Дышишь из-под снега,

Роза декабря,

Неутешной негой

Меня даря.

Я пою и плачу,

Плачу и пою,

Плачу, что утрачу

Розу мою!

«На исходе день невзрачный…»

На исходе день невзрачный,

Наконец, пришёл конец…

Мой холодный, мой прозрачный,

Стих мой, лёд-ясенец!

Никому не завещаю

Я ненужное добро.

Для себя лишь засвечаю

Хрустали и серебро, —

И горит моя лампада,

Розовея изнутри…

Ну а ты, кому не надо,

Ты на пир мой не смотри…

Здесь полярный круг. Недаром

Греюсь на исходе дня

Этим сокровенным жаром

Застеклённого огня.

«И вправду, угадать хитро…»

И вправду, угадать хитро,

Кто твой читатель в мире целом:

Ведь пущенное в даль ядро

Не знает своего прицела.

Ну что же, – в темень, в пустоту.

– А проще: в стол, в заветный ящик —

Лети, мой стих животворящий,

Кем я дышу и в ком расту!

На полпути нам путь пресёк

Жестокий век. Но мы не ропщем, —

Пусть так! А всё-таки, а в общем

Прекрасен этот страшный век!

И пусть ему не до стихов,

И пусть не до имён и отчеств,

Не до отдельных одиночеств, —

Он месит месиво веков!

«Тоскую, как тоскуют звери…»

Тоскую, как тоскуют звери,

Тоскует каждый позвонок,

И сердце – как звонок у двери,

И кто-то дёрнул за звонок.

Дрожи, пустая дребезжалка,

Звони тревогу, дребезжи…

Пора на свалку! И не жалко

При жизни бросить эту жизнь…

Прощай и ты, Седая Муза,

Огонь моих прощальных дней,

Была ты музыкою музык

Душе измученной моей!

Уж не склоняюсь к изголовью,

Твоих я вздохов не ловлю,

И страшно молвить: ни любовью,

Ни ненавистью не люблю!

«Будем счастливы во что бы то ни стало…»

«Будем счастливы во что бы то ни стало…»

Да, мой друг, мне счастье стало в жизнь!

Вот уже смертельная усталость

И глаза, и душу мне смежит.

Вот уж, не бунтуя, не противясь,

Слышу я, как сердце бьёт отбой.

Я слабею, и слабеет привязь,

Крепко нас вязавшая с тобой.

Вот уж ветер вольно веет выше, выше,

Всё в цвету, и тихо всё вокруг, —

До свиданья, друг мой! Ты не слышишь?

Я с тобой прощаюсь, дальний друг.

Мария Моравская

Призрак бессмертия

Не все мы землю покинем,

Останутся речи, лики…

Так близко, так просто – в кинемо,

Я вижу ушедших великих.

Я вижу поступь Толстого,

Улыбку хранят машины,

И можно услышать слово,

И вздох, неожиданно-длинный…

Бессмертие, почти бессмертие

Даётся насмешливо в руки,

Чтоб с вечной тоскою мерить

Всю горечь последней разлуки.

Искус одиночества

А если не нужен мой искус?

Листья жёлтые так меня печалят!

Иглы снежные, как живые, жалят…

Быть может, одна я не спасусь?

Мир весною сиротливо пуст,

И всё чаще видеться мне стали

Смерть и Кай в ледяной зале…

Быть может, не нужен мой искус?

Короткая память

Ах, дружба, любовь – двухдневная,

А забвенье – на тысячу дней!

Короткая память душевная

У здешних людей.

Размякнет, о чувствах наскажет

В какой-нибудь нежный вечер,

Случайно вам душу покажет,

Словно играл в чёт и нечет.

А после, в тупом безразличии

Уйдёт, отойдёт, позабудет…

Не вспомнит, и не покличет,

И даже стыдно не будет!

Как грустно, смешно и странно:

Был человек или не был?

Иль растаял клоком тумана

Под низким столичным небом?

Пьяное искусство

На целую столицу одно кабаре,

Немного уютней ресторана.

Но так же безобразны там речи на заре,

Шумно и пьяно,

Тесно и грустно,

Очень грустно от музыки безвкусной.

А многие поверить сумели,

Что там человечнее веселье…

Ведь со стен там глядят портреты, —

Карикатуры грустные поэтов.

И поют, и стоит эстрада,

И на ней картонное Искусство…

Как сказать, что этого не надо,

Что это безнадёжно грустно, —

Пьяное искусство,

Одинокое искусство?

Скорбная победа

Я так устала, я с каждым днём бледнее,

Но ведь судьбу надо победить!

Я жить должна, я буду ярко жить,

Злобу вещей и людей преодолею,

И не умру и не заболею, —

Я стисну зубы и останусь жить.

Но мне обидно горькое безволье

Тех, что решили: нет выхода, тупик!

Их одинокий, их предсмертный крик

Мою усталость насыщает болью.

И завтра вздох в душе всплывёт со дна:

Спасённая из многих – я одна.

«Только женщины думают так безнадёжно…»

Только женщины думают так безнадёжно

О старости ранней,

Словно вся жизнь, вся жизнь безбрежная —

Одно лишь любовное свиданье.

Только мы так встревожены каждой морщиной,

И мужчинам этого не понять,

Какой улыбкой, горько-смущённой,

Встречают нежданную седую прядь.

Я спрятала свой первый седой волос,

Седой так рано – в двадцать лет!

И сегодня нашла. И словно укололась

Об этот маленький медальон-амулет…

Я три года седею, медленно седею,

Я морщинки заметила ранние…

И – я так ничтожна – мне это больнее

Всех моих душевных страданий.

Союз одиноких

Милые, будем друзьями,

Друг друга в лицо не зная!

Разделится между нами,

Разложится Тяга Земная.

Через головы всех равнодушных,

Через головы всех счастливых,

Обменявшись пожатьем воздушным,

Вспомним вместе о вешних разливах.

Жажда жизни одна и та же…

Я вас кличу, имён не зная,

Чтоб живая Тяга Земная

Нам не стала лишь тяжкой поклажей.

Вечерние стихи

Я песенки утром пою для детей,

А под вечер – пою для себя.

Я днём веселее, а под вечер нежней,

Я думаю в сумерки о сказке моей,

И детский смех тише…

Или я неясно слышу?

Ах, петь бы под солнцем о малых зайчатах,

Ах, петь на свету, и чтоб полдень был вечно!

Весёлой, смешливою быть и беспечной,

Не помнить, не помнить о мглистых закатах…

Не думать бы в парке вечером росным

О том, что я Золушка, грустная, взрослая.

У вашего дома

Был весь день деловой, я очень устала,

Я с утра отдавалась заботе.

Но поехала к набережной канала

Поглядеть, где Вы живёте.

Было в доме так тихо, словно кто-нибудь помер,

Было грустно и очень таинственно…

Все дома перемечены, а этот – без номера,

Не потому ль, что Вы – единственный?

Как там строго-красиво, щемяще-пустынно

В этот час сумерек ранних!

Не с того ли балкона, узкого, длинного,

Вы глядите на Новую Голландию?

Был весь день деловой, я очень устала,

Ночь к душе придвигалась всё ближе…

Я мечтала, иззябшая, у ограды канала:

Когда-нибудь я его увижу?

Принцу

Защищай меня! Ну, защищай!

Я не верю, что Принца нет!

Вон, в тех окнах дворцовых – я знаю —

Блеснёт свет…

Свет горит в твоём кабинете,

Ты проснулся, ты выйдешь, вот-вот…

Нет. Неправда. Умру на рассвете,

Умру у чужих ворот.

Мария Шкапская

Мумия

Лежит пустая и простая

В своём раскрашенном гробу,

И спит над ней немая стая

Стеклянноглазых марабу.

Упали жёсткие, как плети,

Нагие кисти чёрных рук.

Вы прикоснётесь – вам ответит

Сухих костей звенящий стук.

Но тело, мертвенному жалу

Отдав живую теплоту,

Хранить ревниво не устало

Застывших линий чистоту.

Улыбка на лице овальном

Тиха, прозрачна и чиста,

Открыла мудро и печально

Тысячелетние уста.

Лежит пустая и простая

В своём раскрашенном гробу,

И спит над ней немая стая

Стеклянноглазых марабу.

Баллада

Поднёс фиалки даме паж

(Весна в лугах дымилась) —

Влюблён был в даму паж – она

О рыцаре томилась.

Мадонне рыцарь посвящал

Досуги и молитвы,

Её обитель защищал

И пал в разгаре битвы.

Но жизнь в раю была грустна,

И плакал он о даме.

Пошла в монахини она

(А луг пестрел цветами).

Смеялась жизнь кругом – она ж

За упокой молилась.

Фиалки рвал, стеная, паж

(Весна в лугах дымилась).

Взвивались жаворонки ввысь,

Гоня ночные страхи,

Мораль – к Мадонне не стремись

И не иди в монахи.

«Как много женщин ты ласкал…»

Как много женщин ты ласкал

и скольким ты был близок, милый.

Но нёс тебя девятый вал

ко мне с неудержимой силой.

В угаре пламенных страстей

как много ты им отдал тела.

Но матерью своих детей

Ты ни одной из них не сделал.

Какой святой тебя хранил?

Какое совершилось чудо?

Единой капли не пролил

ты из священного сосуда.

В последней ласке не устал

и до конца себя не отдал.

Ты знал? О, ты наверно знал,

что жду тебя все эти годы.

Что вся твоя и вся в огне,

полна тобой, как мёдом чаша.

Пришёл, вкусил и весь во мне,

и вот дитя – моё, и наше.

Полна рука моя теперь,

мой вечер тих и ночь покойна.

Господь, до дна меня измерь, —

я зваться матерью достойна.

«О, тяготы блаженной искушенье…»

О, тяготы блаженной искушенье,

соблазн неодолимый зваться «мать»

и новой жизни новое биенье

ежевечерне в теле ощущать.

По улице идти как королева,

гордясь своей двойной судьбой.

И знать, что взыскано твоё слепое чрево

и быть ему владыкой и рабой,

и твердо знать, что меч господня гнева

в ночи не встанет над тобой.

И быть как зверь, как дикая волчица,

неутоляемой в своей тоске лесной,

когда придёт пора отвоплотиться

и стать опять отдельной и одной.

«Быть бы тебе хорошей женою…»

Быть бы тебе хорошей женою,

матерью детям твоим.

Но судил мне господь иное,

и мечты эти – дым.

По суровым хожу дорогам,

по путанным тропинкам иду.

По пути суровом и строгом

ненадолго в твоём саду.

Рву цветы и сочные злаки,

молюсь имени Твоему.

Но ворчат за стеной собаки:

– Чужая в дому.

А как жаль оставить тебя за стеною.

Слёзы в глазах – как дым…

Как бы я хотела быть твоей женою

И матерью детям твоим.

«О, сёстры милые, с тоской неутолимой…»

О, сёстры милые, с тоской неутолимой,

В вечерних трепетах и в утренних слезах,

С такой мучительной, с такой неукротимой,

С несытой жадностью в опущенных глазах,

Ни с кем не вяжут вас невидимые нити,

И дни пустынные истлеют в мёртвый прах.

С какою завистью вы, лёгкие, глядите

На мать усталую, с ребёнком на руках.

Стекает быстро жизнь, без встречи, но в разлуке.

О, бедные, ну как помочь вам жить,

И тёмным вечером в пустые ваши руки

Какое солнце положить?

Библия

Её на набережной Сены

В ларце старуха продаёт,

И запах воска и вербены

Хранит старинный переплёт.

Ещё упорней и нетленней

Листы заглавные хранят

И даты нежные рождений,

И даты трудные утрат.

Её читали долго, часто,

И чья-то лёгкая рука

Две-три строки Экклезиаста

Ногтём отметила слегка.

Склоняюсь к книге. Вечер низок.

Чуть пахнет старое клише.

И странно делается близок

Моей раздвоенной душе

И тот, кто счёл свой каждый терний,

Поверив, что господь воздаст,

И тот, кто в тихий час вечерний

Читал Экклезиаст.

Покой

Есть в русской природе усталая нежность.

Бальмонт

Мне снятся русские кладбища

В снегу, по-зимнему чисты,

В венках стеклянных ветер свищет

И гнёт усталые кресты.

Переступивших и достойных

Равняет утренняя мгла,

И так смиренно, так спокойно,

Так много грусти и стекла!

Прилечь, притихнуть, стать, как иней.

Как этот хрупкий, скрипкий снег,

И белых туч на кровле синей

Следить прозрачный лёгкий бег.

И знать, что скорби и волненья

Сквозь этот снеговой покой

Не тронут скорбного успенья

Своею цепкою рукой.

«В маленькой заклеенной загадке…»

В маленькой заклеенной загадке,

В розовом конвертике с подкладкой,

С маркой двадцатипятисантимной,

Пишут мне печально и интимно,

Что Володя думает жениться,

Но поедет летом за границу,

Чтоб со мною повидаться снова,

Что сильна, должно быть, власть былого.

Добавляют также осторожно,

Что жена его совсем ребёнок,

В мужа без ума влюблённый,

Что её сломить легко и просто можно.

Чувствую их острые намёки,

Страх и опасенья, чтобы мой далёкий

Вновь не стал бы близким и безвластным.

Пишут мне, как женщине опасной.

Верен их расчёт и очень – очень тонок.

Но того не знают,

Что не львица светская, – ребёнок

Проведёт с письмом всю ночь, рыдая,

И о ней, страдающей украдкой,

Не напишут никому интимно

В розовом конвертике с подкладкой,

С маркой двадцатипятисантимной.

Сердце в ватке

Положу своё сердце в ватку,

Как кладут золотые браслеты.

Пусть в суровой за счастье схватке

Не следит суеверно приметы.

На победу надежды шатки,

Неудачу пророчат ответы.

Положу своё сердце в ватку,

Как кладут золотые браслеты.

Анна Радлова

«Страдать умеет терпеливо тело…»

Страдать умеет терпеливо тело,

Телесной скорби веселится дух.

Ты подошёл, но преклонить свой слух

К речам любовным я не захотела,

И раненая радость отлетела.

Тогда в пресветлых, преблагих

Я увидала неба свод горящий,

Горящий столб на дремлющих водах,

И паруса на лёгких кораблях,

И тонкий воздух гор, едва дрожащий.

Ты всё принёс, и приняла я в дар

Твою любовь и солнечный пожар.

«К молчанию привыкнуть можно…»

К молчанию привыкнуть можно,

Подругой станет тишина.

Как наши тайны осторожно

И чутко слушает она.

Её, докучную пестунью,

Я прежде от себя гнала

И как-то летом в полнолунье

Врага за друга приняла.

Он о любви мне говорил

С таким взволнованным уменьем,

А после щедро одарил

Предательством и осужденьем.

«Не голубиной чистотой…»

Не голубиной чистотой,

Не мудростью змеиной,

Любовью покорил простой

Да песней соловьиной.

Мы радовались той весне,

Без умолку болтали,

Но никогда в тревожном сне

Друг друга не видали.

И я не помню цвета глаз,

А губы помню ясно,

Когда в вечерний клялся час

Он о любви напрасной.

Ну, а когда пришла пора

Расстаться, мы узнали:

Бывают белые утра

Острее острой стали.

«Звёды падут, люди падут…»

«Звёды падут, люди падут,

Всё вострепещет пред ним,

Люди к любимым пути не найдут,

К мёртвым и к бедным живым.

Наземь падите, кайтесь, моля,

И не скрывайте лица».

Жалобе чёрная внемлет земля.

Улица. Песня слепца.

Голос его, как звенящий бич,

Помню слова наизусть.

Катится по миру острый клич.

Плачь, покаянная Русь.

«Полынь-звезда взошла над нашим градом…»

Полынь-звезда взошла над нашим градом,

Губительны зелёные лучи.

Из-за решётки утреннего сада

Уж никогда не вылетят грачи.

О, не для слабой, не для робкой груди

Грозовый воздух солнц и мятежей,

И голову всё ниже клонят люди,

И ветер с моря горше и свежей.

Родимым будет ветер сей поэту,

И улыбнётся молодая мать —

– О, милый ветер, не шуми, не сетуй,

Ты сыну моему мешаешь спать.

«Под знаком Стрельца, огненной медью…»

Под знаком Стрельца, огненной медью

Расцветал единый Октябрь.

Вышел огромный корабль

И тенью покрыл столетья.

Стало игрушкой взятье Бастилии,

Рим, твои державные камни – пылью.

В жилах победителей волчья кровь.

С молоком волчицы всосали волчью любовь.

И в России моей, окровавленной, победной

или пленной,

Бьётся трепетное сердце вселенной.

«Не нужен нам покой тысячелетний…»

Т. М. Персиц

Не нужен нам покой тысячелетний,

Афинский мрамор, Дантовы слова,

На площадях, политых кровью, дети

Играют, и растёт плакун-трава.

Пожрало пламя книги, боль и радость,

Весёлая гроза, кружись и пой!

Из рук твоих мы пьём забвенья сладость,

Бездумный и единственный покой.

Потомки

Валериану Чудовскому

И вот на смену нам, разорванным и пьяным,

От горького вина разлук и мятежей,

Придёте твёрдо вы, чужие нашим ранам,

С непонимающей улыбкою своей.

И будут на земле расти дубы и розы,

И укрощёнными зверьми уснут бунты,

И вёсны будут цвесть и наступать морозы

Чредой спокойною спокойной простоты.

Неумолимая душа твоя, потомок,

Осудит горькую торжественную быль,

И будет голос юн и шаг твой будет звонок,

И пальцы жёсткие повергнут лавры в пыль,

Эпический покой расстелет над вселенной,

Забвения верней, громадные крыла.

Эпический поэт о нашей доле пленной

Расскажет, что она была слепа и ала.

Но, может быть, один из этой стаи славной

Вдруг задрожит слегка, услышав слово «кровь»,

И вспомнит, что навек связал язык державный

С великой кровию великую любовь.

«Безумным табуном неслись года…»

Безумным табуном неслись года —

Они зачтутся Богом за столетья —

Нагая смерть гуляла без стыда,

И разучились улыбаться дети.

И мы узнали меру всех вещей,

И стала смерть единственным мерилом

Любови окрылённой иль бескрылой

И о любови суетных речей.

А сердце – горестный «Титаник» новый

В Атлантовых почиет глубинах,

И корабли над ним плывут в оковах,

В бронях тяжёлых и тяжёлых снах.

Земля, нежнейшая звезда господня,

Забвенья нет в твоих морях глухих,

Покоя нет в твоих садах густых,

В червонных зорях, – но в ночи бесплодной

Взлетает стих, как лезвие, холодный.

«Чёрным голосом кричала земля…»

Чёрным голосом кричала земля,

Меченосный ангел говорил поэту о чуде,

Били и бились, убивали и падали люди,

И на земле не осталось ни одного стебля.

От голода, от ветра ли закружились звёзды,

Люди, звери, птицы, деревья и фонари,

И не стало ни утренней, ни вечерней зари,

Только чёрный, свистящий и режущий воздух.

Сердце кружилось, как гудящий волчок,

Оторвалась звезда и навстречу летела,

Острым алмазным краем мне сердце задела,

Брызнула кровь и тысячедневный исполнился

срок.

От головокруженья дрожат ноги,

Я снова на пыльной, на белой дороге,

Верстовые столбы, пастухи и стада,

И к тверди прибита восточная звезда.

Нина Хабиас

«Апрель режет лужами…»

Даруй мне чистоту сердца

И непорочность воздержания,

Но не спеши.

Августин. «Исповедь»

Апрель режет лужами.

Прыгает струёй блюдо города

А люди плечами узкие

Мотают сучий толчок

Переулка затылок скрещённый,

Распухший котёл воды.

А шевиот собак обвенчаны

У рваной заборной досок.

Ах, весна весною истаскана,

Непременным мальчишки прыщ.

А у меня ничего не осталось,

Чтобы вашею петлёй жить.

«Глаза искрою мечутся…»

Глаза искрою мечутся,

Воском растоплена кровь,

На зелени тощем месяце

Вычерчен профиль твой втрое.

Знаю, другие надломят

Белые гроздья рук,

Душа моя узкой соломинкой

Хлыст.

«Каждое утро воробушек глазиком крышу…»

Каждое утро воробушек глазиком крышу

Через стекло пластику, пёрышки, солнце грей;

Только одно правую ногу камере истолочь.

Солнце, ныне исповедуй, содеянных грех о голень

Только стихи и Твоё милосердие

Со мною отходит.

Душа жбаном через край жмыхает,

Утлой прогулка камнях,

А близорукий глаза лишь стоаршинные крыши

И железом усик трава.

«Оброни ломоть покоя…»

Оброни ломоть покоя

Твоего голубого стола,

Станет легче бродить жёлтой,

Пить ручьи на земле.

Ещё одну лампочку в белом снегу,

Пусть стоит на карауле,

Пока крылом не взмахну.

Небо, одной страшно.

Ночью бессоница – крыса,

Синий тролль приходит

Дремать и молиться,

Разве чёрным спутать,

Сердце положить на рога,

Покинуть земную зёленую шкурку,

Цокнут четыре копыта.

«По горбатому Арбату, Денежный 7…»

По горбатому Арбату, Денежный 7,

Бабушка, чёрный ремешок, аглицкая юбка.

Рано запирает прохладные окна, —

От нонешнего лета в ватную постель.

Камбалами жмутся сухлые лопатки,

Три поклона наземь, к Иисусовым гвоздям,

Без пути внучатах, убиенном зяте,

Свидеться с дедушкой в жёлтом раю.

На столе под радугой зевающей лампы

Дремлет парча отяжелевших книг,

На десятой голубым отметила Иоанна,

Фитилёк поправить догорелый

Над византийским глазом трёх святых.

«Об отце, о воине…»

Об отце, о воине,

Об истлевших горячих руках

В голубой заутрени вспоминать мне,

Когда бьются сгорбленные колокола.

Хладны и недвижны веки,

Косточки сухим песком,

Нет, до сих пор не верю,

Что не сожмёшь курок.

На моём столике ни книг, ни игрушек,

Ах, не стучит отцовский парабеллум.

В белом квадрате мечется постель

И между лекарств и зеркал

Гореть голове.

«Мы не состаримся вместе…»

Мы не состаримся вместе,

О суетный, неверный друг,

Хоботками отмечает месяц

Медные на вкус года.

Любви скудеющую чашу

Не донесу до трепетной черты,

И имя горькое сожжённой Хабиас

На сухоньком кресте прочтут.

«Он отойдёт завтра…»

Он отойдёт завтра,

Синий дрожащий поезд,

Вслед поклонюсь в пояс,

В вагоне на жёсткой площадке,

Прямая стоит шинель,

Не закричать о пощаде,

В рот навылет целясь.

Снег темнее каялся,

Шатаясь, пьянел в лужах,

Кто из нас был Каином —

Сердце стягивал туже.

Тяжёлой плотной поступью

Шёл понедельник навстречу,

Не мне ли жёлтой послушницей

На алтайские горы взлететь.

«О тонконогой собаке, потерявшей вчерашнего…»

О тонконогой собаке, потерявшей вчерашнего

На углу Мясницкой

На перекрёстке рельс

Помертвелым глазом

Хозяина.

Об автобусе, похожем на весёлую

Пятилетнего мальчика в синем игрушку,

Или

На конфету Рождества,

И ещё

О тех, кто ранним раскрывает утром

Трепещущее в белой манжете рукой

Окно.

О беременных кошках,

Слетевших с шестого этажа,

Об иссохших, двулапых котятах,

О бродячей собаке с бурой слюной

У жадной мясной лавки,

Небо, и о мне —

Не построившей города

Для них.

«Этой волчьей нищенской старостью…»

Этой волчьей нищенской старостью,

Когда в коробочках серые зубы

Стынут в золотой оправе, —

Помню жёлтый Китай и Омских

Широкогубых, пыльных бурят.

Кровь волосам полиняла,

Верные опочили друзья…

Мне бы в рай к Жамму,

К вытертым ослам, собакам,

Полные сосцы принесу молока.

А дворняжкам часами чесать ухо,

Шерчатые квадратики мякиши лап.

Марина Цветаева

«Моим стихам, написанным так рано…»

Моим стихам, написанным так рано,

Что и не знала я, что я – поэт,

Сорвавшимся, как брызги из фонтана,

Как искры из ракет,

Ворвавшимся, как маленькие черти,

В святилище, где сон и фимиам,

Моим стихам о юности и смерти,

– Нечитанным стихам!

Разбросанным в пыли по магазинам,

Где их никто не брал и не берёт,

Моим стихам, как драгоценным винам,

Настанет свой черёд.

«Идёшь, на меня похожий…»

Идёшь, на меня похожий,

Глаза устремляя вниз.

Я их опускала – тоже!

Прохожий, остановись!

Прочти – слепоты куриной

И маков набрав букет, —

Что звали меня Мариной

И сколько мне было лет.

Не думай, что здесь – могила,

Что я появлюсь, грозя?

Я слишком сама любила

Смеяться, когда нельзя!

И кровь приливала к коже,

И кудри мои вились?

Я тоже была, прохожий!

Прохожий, остановись!

Сорви себе стебель дикий

И ягоду ему вслед, —

Кладбищенской земляники

Крупнее и слаще нет.

Но только не стой угрюмо,

Главу опустив на грудь.

Легко обо мне подумай,

Легко обо мне забудь.

Как луч тебя освещает!

Ты весь в золотой пыли?

– И пусть тебя не смущает

«Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес…»

Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес,

Оттого что лес – моя колыбель, и могила – лес,

Оттого что я на земле стою – лишь одной ногой,

Оттого что я тебе спою – как никто другой.

Я тебя отвоюю у всех времён, у всех ночей,

У всех золотых знамён, у всех мечей,

Я ключи закину и псов прогоню с крыльца —

Оттого что в земной ночи́ я вернее пса.

Я тебя отвоюю у всех других – у той, одной,

Ты не будешь ничей жених, я – ничьей женой,

И в последнем споре возьму тебя – замолчи! —

У того, с которым Иаков стоял в ночи.

Но пока тебе не скрещу на груди персты —

О проклятие! – у тебя остаёшься – ты:

Два крыла твои, нацеленные в эфир, —

Оттого что мир – твоя колыбель, и могила – мир!

«Рас-стояние: вёрсты, мили…»

Рас-стояние: вёрсты, мили…

Нас рас-ставили, рас-садили,

Чтобы тихо себя вели

По двум разным концам земли.

Рас-стояние: вёрсты, дали…

Нас расклеили, распаяли,

В две руки развели, распяв,

И не знали, что это – сплав

Вдохновений и сухожилий…

Не рассо́рили – рассори́ли,

Расслоили…

Стена да ров.

Расселили нас, как орлов —

Заговорщиков: вёрсты, дали…

Не расстроили – растеряли.

По трущобам земных широт

Рассовали нас, как сирот.

Который уж, ну который – март?!

Разбили нас – как колоду карт!

«Мне нравится, что Вы больны не мной…»

Мне нравится, что Вы больны не мной,

Мне нравится, что я больна не Вами,

Что никогда тяжёлый шар земной

Не уплывёт под нашими ногами.

Мне нравится, что можно быть смешной —

Распущенной – и не играть словами,

И не краснеть удушливой волной,

Слегка соприкоснувшись рукавами.

Мне нравится ещё, что Вы при мне

Спокойно обнимаете другую,

Не прочите мне в адовом огне

Гореть за то, что я не Вас целую.

Что имя нежное моё, мой нежный, не

Упоминаете ни днём, ни ночью – всуе…

Что никогда в церковной тишине

Не пропоют над нами: аллилуйя!

Спасибо Вам и сердцем и рукой

За то, что Вы меня – не зная сами! —

Так любите: за мой ночной покой,

За редкость встреч закатными часами,

За наши не-гулянья под луной,

За солнце не у нас над головами,

За то, что Вы больны – увы! – не мной,

За то, что я больна – увы! – не Вами!

«…Я бы хотела жить с Вами…»

…Я бы хотела жить с Вами

В маленьком городе,

Где вечные сумерки

И вечные колокола.

И в маленькой деревенской гостинице —

Тонкий звон

Старинных часов – как капельки времени.

И иногда, по вечерам, из какой-нибудь

мансарды —

Флейта,

И сам флейтист в окне.

И большие тюльпаны на окнах.

И может быть, Вы бы даже меня не любили…

«Под лаской плюшевого пледа…»

Под лаской плюшевого пледа

Вчерашний вызываю сон.

Что это было? – Чья победа? —

Кто побеждён?

Всё передумываю снова,

Всем перемучиваюсь вновь.

В том, для чего не знаю слова,

Была ль любовь?

Кто был охотник? – Кто – добыча?

Всё дьявольски-наоборот!

Что понял, длительно мурлыча,

Сибирский кот?

В том поединке своеволий

Кто, в чьей руке был только мяч?

Чьё сердце – Ваше ли, моё ли

Летело вскачь?

И всё-таки – что ж это было?

Чего так хочется и жаль?

Так и не знаю: победила ль?

Побеждена ль?

«Есть счастливцы и счастливицы…»

Есть счастливцы и счастливицы,

Петь не могущие. Им —

Слёзы лить! Как сладко вылиться

Горю – ливнем проливным!

Чтоб под камнем что-то дрогнуло.

Мне ж – призвание как плеть —

Меж стенания надгробного

Долг повелевает – петь.

Пел же над другом своим Давид,

Хоть пополам расколот!

Если б Орфей не сошёл в Аид

Сам, а послал бы голос

Свой, только голос послал во тьму,

Сам у порога лишним

Встав, – Эвридика бы по нему

Как по канату вышла…

Как по канату и как на свет,

Слепо и без возврата.

Ибо раз голос тебе, поэт,

Дан, остальное – взято.

«Тоска по родине! Давно…»

Тоска по родине! Давно

Разоблачённая морока!

Мне совершенно всё равно —

Где совершенно одинокой

Быть, по каким камням домой

Брести с кошёлкою базарной

В дом, и не знающий, что – мой,

Как госпиталь или казарма.

Мне всё равно, каких среди

Лиц ощетиниваться пленным

Львом, из какой людской среды

Быть вытесненной – непременно —

В себя, в единоличье чувств.

Камчатским медведём без льдины

Где не ужиться (и не тщусь!),

Где унижаться – мне едино.

Не обольщусь и языком

Родным, его призывом млечным.

Мне безразлично – на каком

Непонимаемой быть встречным!

(Читателем, газетных тонн

Двадцатого столетья – он,

А я – до всякого столетья!

Остолбеневши, как бревно,

Оставшееся от аллеи,

Мне все́ – равны, мне всё – равно,

И, может быть, всего равнее —

Роднее бывшее – всего.

Все признаки с меня, все меты,

Все даты – как рукой сняло:

Душа, родившаяся – где-то.

Так край меня не уберёг

Мой, что и самый зоркий сыщик

Вдоль всей души, всей – поперёк!

Родимого пятна не сыщет!

Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст,

И всё – равно, и всё – едино.

Но если по дороге – куст

Встаёт, особенно – рябина…

Только девочка

Я только девочка. Мой долг

До брачного венца

Не забывать, что всюду – волк

И помнить: я – овца.

Мечтать о замке золотом,

Качать, кружить, трясти

Сначала куклу, а потом

Не куклу, а почти.

В моей руке не быть мечу,

Не зазвенеть струне.

Я только девочка, – молчу.

Ах, если бы и мне

Взглянув на звёзды знать, что там

И мне звезда зажглась

И улыбаться всем глазам,

Не опуская глаз!

Сноски

1

Ты бросишь всё, столь нежно любимое.

Данте. «Божественная комедия» (итал.).