Земля прощай, в добрый путь!

Пестуя дрянь

Заостренно на веере линий

Разухабисто пестуя дрянь

На тенях что лица, — весь синий,

Держит трепетно волглую длань.

Мир, веками что прятал очи

Средь одежек, то снял, то надел.

И теперь вот, со всей рьяной мочи

На лицо намахал беспредел.

Веет ветер, благой ветерочек.

Веер клац да и снова раскрыт.

Вот и рта лживогласный станочек

Раззевается, алым омыт.

То ли краска, а то ли иное.

И спросить как-то соромно даже.

Но ответит и сам: «то другое!».

Не глядите, мол, вельми ничтоже.

Я вот мир, шел веками-горами.

Да пришел к самовластию бездны.

Вот стою, там ничто под ногами.

Падать буду из собственной скверны.

Вот возьму и паду! Ну-ка дайте!

Шаг лишь сделать, и будет как надо.

Шепот сбоку незнамый: «эй! стойте!».

То ли грезится, то ли бравада

Во крови закипела и пыхнула

Звуком-шепотком, неизведанным.

Подсознания шорохи, стыла

Кровь ведь, на самом-то деле, м...

Холод дрянной могильный по нутру.

И глаза-то расширятся истово...

И восходит вот солнце — к утру.

И стоит еще. Бдит рукой. А? Чего?

И в молчании грозном страдая,

Короли очевидности терпят:

Нет ни звука от них, доля злая:

На конце нецензурном их вертит.

Иль не так всё? Трясут очи в массы,

Да смиренно тут журналистят.

Среди рук их великие пассы.

Будто очи нечистые чистят,

Им бы ершик еще, и сразу

Вся картина как надо заблещет.

Массы тут — от ряда к ряду.

И станок громогласно щебечет.

То ли правду, а то ли то кашель,

Мозг гниет, с ним гнило и легкое.

Вот и кашель. А думают что ль

Будто там слово правды колкое?

И вот так, от секунды в секунду

Мир до края шажочками трепетал.

Вот и встал на краю. Спьяну. Сблуду.

И о чем-то на веер мечтал.

— Да чего ты тут? Да о чем боль? —

Будто глас отовсюду, неведомый...

Но молчит. Смотрит мощно. Играет роль.

Он такой. Этот мир. Очень свидомый.

Не смотри небо! Не тяни бездна!

Я стою и хочу. И охоч стоять.

И очами обрыдливать скверно.

И бездны провал сердцем ваять.

Ну а мира боль от бессмыслия.

Знает же о том, притворяется...

Ну и знает, и что? Дерзновенное «я»

Уж в ничто насовсем собирается.

— Эй, да хватит уже, обратись сейчас!

Вон, смотри на красоты вселенские...

Ткнул нечаянно веером в щурый глаз.

Слезы хлынули уж не детские.

«Да о чем мне жить», — мысль тая,

Забубнил будто в нос, стесняясь лжи.

Тут же снова взросло суетою «я»:

— Ну чего пристал? Ну чего, скажи?

Тот который неведом и невесом,

Обошел мир со стороны в сторону.

Понимая себя в нем самом с трудом.

Подмигнувши уж севшему ворону...

Страшный стих

/навеяно общением с щирістю/

Мы скакали, мы скакали, Украину просирали.

По ногам течет гівне, под ногами грязь в вине.

Это кровь, но все равно, нам понятно лишь одно:

Зайчики мы зайчики, прыгаем как мячики.

Вкруг по площади прыжки, от покрышек дым, хи-хи.

Собралися в кучку срать, и с достоинством скакать.

Эта песня бесконечна, и страшна, бесчеловечна.

И зигуем, и скача, и про славу в ор крича.

Затоптали весь Донбасс. Потому что славы час!

Ай-лю, Ай-лю, по лицу слизав соплю

Скачем дальше, на весь мир. Хр. Хр. Хр-р-р-р.

***

silentia noctis et stuffy air — «тишина ночи и душный воздух», (лат.)

Тикает в сон Украина. Время ползет небесами. Там... облаками, дождями. И схвачена маслом картина. Добавлена ярыми псами. Черны, и расплющены в мордах, Что бьются рывком на ветрах: Рывок их, он мощен, костями Внутри тел мешка — вздрогнули. И боль сокрушают когтями. И землю разорвано возодрали. В глазах горит ад, они видят. В той глубине глаз — смертельно; Там всё смертельно, и ненавидят, И в долгой секунде — летят. И всё полотно громожутью обильно. И гул от земли, горизонтом вихрь. Вот. Украина. Чувство бессильно Ее охватить, такова она — Р.

Денацификация

Туманы в головах, закаты, нет рассветов.

Великая река течет среди руин.

Потоки душ что сгинули, и жертв

Никто тут не считает: вой один.

Безумие червями трупными вошло.

И мозг грызет у каждого, в прыжке

Он славит Украину — сердца пекло.

Дымы пожаров в небо, вдалеке.

И суетно, и налегке, все восемь лет

Смотрели на Донбасс туманы сквозь.

Молчали. Одобряли? Вот — ответ.

Реальности самой. И вышла мразь.

Из облика страны, защитник стал убийцей.

Все маски сброшены, чудовища оскал.

КуЫев замер вымершей столицей.

Он восемь лет детей Донбасса убивал.

Он убивал и жил, плевался ложью, желчью.

Он изрыгал бессмыслие на мир...

И мир как будто спит. Но взрывов дрожью

Донбасс пронзен. Кровавый тир.

Так что же, наигрались в «справедливость»?

Нацизм фашистский пестуя в себе...

И было так: жалеть Донбасс, мол, низость.

Но маски сброшены. И дрожью по губе...

Рассвет великой скорби, отрезвленье.

Но не у всех. Туманы так липучи...

Однако, как же верно то прозренье!

Но тяжелы бессмыслия их тучи.

Стояла Украина

Стояла Украина средь полей,

И колоскам налитым удивлялась.

Ее окутывал подлунный суховей.

И мысль гибельно на облаках купалась.

Она стояла, и тревожа спесь,

На сердце чуяла порочное затменье.

Рукой взяла сухого ветра взвесь.

И пальцы сквозь исчезло наважденье.

Смотрела в горизонт: там тух закат.

Исчезло солнце, тьма окутала сердясь.

Стояла Украина, губою мат.

Да четкий, русский, складно матерясь.

Упало слово в трепет колосков.

Рассыпалось чудесным ожерельем.

Она стоит и чует гнет невидимых оков.

То блаж бесчинства: с дерзновеньем.

Уж не желтеет поле в тьме, небо черно.

И по лицу полощет далью мертвый закат.

Рассвета ждать ей? Иль уж все равно.

И где-то птицы жалобно в простор кричат.

Там высоко, где космос, где мечта.

Куда народы вскоре благостно шагнут.

Врастая в высь, какая лепота!

Но Украину лишь печали ждут.

— Но нет, я не хочу! — сказала вслух.

Потухшим взором небо облизав.

Где темнота и ночь, и веры пух.

И сердце замерло, и изваяньем став,

Она молила звезды о былом.

Вернулось чтобы часом торжества

Величие и смысл, но в чужом

Ее краю — уж ворон — голова.

Захлопав крыльями на землю сел.

И тьмы средь ищет падали, харкну́в

На воздух спертый звук свой, пел?

Нет, он не пел. А может быть зевнув,

Нечаянно на ветер каркнул смачно.

С бельмом в глазах, исполнен мочно,

И вот учуяв уж ее, раззявил клюв.

***

Но для чего она себя вогнала в ночь?

Зачем распялила на пальцах безнадегу?

Да резанув серпом по горлу во всю мочь.

Да корча из себя хмельную недотрогу.

Безумие вошло дыханьем смрада враз.

Откуда дух тот был? Понять не смела.

Но сердце обвонялось тот же час.

Окуталось бесчувствием. Дебела.

Она была дебела, хороша лицом.

И лик ее как мед, и очи яры.

И наградила всю себя души венцом.

Но ведь черна душа: без полноты и веры.

Как опустилась ночь не ведала: ждала

Когда подует западный веселый ветер.

И не тревожат сердце златы купола.

И Бог слезу ей, не призрев, не вытер.

Зачем жила, в чем смысл был тревог?

И отчего так яры суетою очи...

Что говорить о Боге ей. Что Бог?

Пустое это. Просто хочет очень.

Чего же хочет? знает ли сама...

Бессмыслица вдруг стала самой кровью.

И пульс сейсмический земли, и дух дерьма,

Несется ветром что с полей. Со всей любовью.

***

Она не будет верить. Ей не надо то.

В надежду верить, в чувство дня.

Что будет завтра. И всегда. Мечтой.

И делом созидания. Любовь храня.

«Еще не умерла». Есть воля к славе.

Стремление неудержимо: будто взрыв.

Осколок ярости да к детской голове.

Ну что Донбасс? Болезненный нарыв.

Чего же хочет. И о чем печаль ее.

Бесславие ей претит. В крик призыв.

И слава... и герои... стухло всё.

И долгий весь закат — навзрыд застыв.