«Я тоже той войны солдат...»

Глава 1 «Я тоже той войны солдат...»

«Я тоже той войны солдат...»

Анатолий МАЛИНОВ (1924 - 2020) (Беларусь)

31 мая 2021-05-31

А на войну меня никто не провожал,

По сути оказался я на ней случайно.

На оборонные работы военком послал,

Была на фронте обстановка чрезвычайной.

Карельский фронт: болота, сопки и леса,

Своеобразная природа, холод лютый.

И сердце трогала суровая краса,

Но любоваться ею не было минуты.

И как скорее возвести рубеж,

Чтоб крепко встать на нём солдатам-братьям,

И залатать в окопах наших брешь,

Учил нас старший лейтенант Кондратьев.

Чтоб было легче нашей стороне

Стеной стоять перед врагом хвалёным,

Вгрызаться в землю приходилось мне,

И скальный грунт долбить кайлом и ломом.

Сбивали руки в кровь, юнцы войны,

Терпели, глядя на солдат, не ныли,

По возрасту и росту — пацаны,

Не испытавшие ещё окопной пыли.

В семнадцать под ружьё и прямо в строй,

Мы пополненьем шли в прореженные роты,

И, необученные, принимали бой,

Учась на месте мудрости пехоты.

Проводы

Проводы солдата на деревне —

Мрачный праздник, грустный ритуал.

Никогда, наверно, повседневность

Он ещё нигде не обретал.

Проводы бывали многолюдны,

Плач гармошки, тройка под окном.

А теперь представить это трудно,

Да и сам отцовский старый дом.

И теперь, читая эти строки,

Вспомнил, как в солдаты уходил.

Шла война, катилася к востоку,

Я тогда совсем мальчишкой был.

Никаких торжеств и причитаний,

Председатель смог нам речь толкнуть,

Подготовил он её заране,

И пошли мы строем в дальний путь.

Станция, перрон, толпа, посадка,

Команда: «По вагонам!» и ту-ту!

Не один из нас тогда украдкой

Не одну со щёк смахнул слезу.

Уходил тогда я не из дому,

Был уход не первый на веку,

Без харчей, легко, по-деловому,

С полною котомкой табаку.

Синявино

Синявинские ржавые болота

Безлесны, лишь кустарник кое-где.

На них обосновалась наша рота

И укрепляется, чтобы не быть беде.

Зима. И чтоб не знаться нам с бедою,

Из снега насыпаем мы завал

И поливаем ночью склон водою,

Ячейки оставляя в интервал.

В них пулемёты встанут нам в угоду

На протяженье обороны всей.

Придумал так помкомандира взвода,

Умелец наш Маркелов Алексей.

Тот снежный вал, к противнику покатый,

Хранящий нас, забыть едва смогу ль!

Хоть был вначале рыхлый, как из ваты,

Теперь он стал для нас бронёй от пуль.

Теперь мы воевали так умело,

И нас достать не мог треклятый враг.

Ай да наш бравый Алексей Маркелов,

Ай да умелец, ай да сибиряк!

Воспоминание

Мне довелось начать войну подростком,

На Волхове, на Ладоге, на льду,

Налаживать там связь и делать сростки,

Неделями не быть на берегу.

Проложен путь ценой немалой крови

По Ладоге зимой усилием солдат.

Кабинки — нараспах, шофёры — наготове,

Всё шли и шли сквозь тот кромешный ад.

Налёты с воздуха не прекращались

Ни днём, ни ночью — за волной волна.

Зенитчики отчаянно сражались,

Запас снарядов исчерпав до дна.

Шли в Ленинград продукты и припасы,

Везли оттуда женщин и детей.

Кипела жизнь по всей ледовой трассе,

Пока держался лёд до тёплых дней.

Год сорок третий — время перелома.

Прошли мы Лугу, Остров, Новгород и Псков

Землёй своей, издревле нам знакомой.

На зов сожжённых деревень и городов.

Но немец Латвию не жёг, не разрушал.

Он Латвию столкнул с Россией лбами!

Латвиец в стаи волчьи их вступал,

Мы Латвию с Литвой прошли с боями.

В Восточной Пруссии настал войне конец

Мне двадцать лет. Три года — фронтовые.

Я был уже солдат, а не юнец.

И на груди — награды боевые.

И молодость бурлила в нас вином,

Чуть повернись — и звякали медали.

И где-то ждал родительский нас дом,

И девушки на родине нас ждали.

Первый подвиг

Январь сорок второго. Жмут морозы.

Снег выпал рано, и в разгар зимы

Не только фрицам, но и нам угроза —

В ботиночках форсим они и мы.

Блюдя обычай старый, на нейтралке

Секретный пост наш выставил комбат.

И потому разбили нас на Калке,

Что Игорь-князь не выставил засад.

И этот жребий и меня не минул,

Ракетницу мне дали неспроста

И сосенку, поваленную миной,

Мне указали для секрет-поста.

—Ты в случае чего пуляй ракету,

Замаскируйся, неусыпно бди! —

Не меньше трёх часов, а фрицев нету,

За той сосной я вылежал, поди.

И я лежу за этою сосёнкой

От нашей части в сотнях трёх шагов,

На мне и валенки, и белая дублёнка,

Мороз же донимает — будь здоров!

Стрелять из миномётов, пушек перестали,

Передний край свой освещает немчура.

Через болото топкое полезет кто едва ли,

Значит — затишье будет до утра.

Сначала я дрожал, а после потеплело

И незаметно стал я засыпать,

Уснул бы я совсем, промёрзло тело,

Но, видно, крепко за меня молилась мать.

Не знаю, сколько бдел, борясь со сном я тяжким,

Тянул из фляжки по глоточку огненной воды.

Но не богато было спирта в мёрзлой фляжке,

И если бы не смена — не миновать беды.

— Ты жив? — меня растормошил мой сменщик

В блиндаж на плащ-палатке отволок.

А был я труп, не больше и не меньше,

И сердце — как замёрзший мотылёк.

С меня снимали гимнастёрку ротой

И донага раздели — я терплю ж.

Растёрли спиртом до седьмого пота,

Сестричка Шурочка нащупала мой пульс.

И спирта внутрь мне дали, угождая,

И как дитя, укутали в тулуп.

Меня всего ломало, в дрожь кидая,

Но видел я, что дорог всем и люб.

Но отчитал меня комбат серьёзно:

— Ну суслик, ну телёнок, ну слабак!

Ты больше никогда не будешь мёрзнуть,

А лишь потеть, потеть — и только так!

Назначил он меня в телефонисты,

И в день, и в ночь я выйти был готов,

Шагать, ползти под пулями и быстро

Соединять порывы проводов.

С тем назначеньем не было осечки

Я возвращался в штаб и шёл в обрат,

А от меня парило, как от печки,

И мной уже доволен был комбат.

Засада

Мороз порой немилосердно жал,

И щёки жёг и пальцы рук не слабо.

А я свою задачу выполнял,

Тянул я связь с передовой до штаба.

Я кабель проводил не по столбам,

Как полагалось, даже не по вешкам,

А просто по земле, по голым пням,

Накидывал в лесу на сучья в спешке.

Шагал вперёд я с проводом в руке,

«Табип» ремнём привязан за спиною.

Запаска кабеля в тугом мотке,

И скарб связиста весь волок с собою.

Вдруг замечаю — свежая лыжня

Легла передо мною перекрёстно.

Предчувствие опасности меня

Остановило. Что-то тут непросто?

За кабель дёргаю — скользит,

Свободно тянется, и стал он легче весом.

А это значит — он врагом пробит,

А это значит — немцем перерезан.

Снял лыжи и сторожко прямиком

Ползу к порыву низкими местами,

Шуршанье снега слышу за леском

И две фигуры вижу за кустами.

А у меня не автомат, а карабин,

А что он может против автоматов.

Тут выход видел только я один —

Гранатой поразить их, супостатов.

И вскакиваю я во весь свой рост,

Рывок, бросок вперёд и взрыв гранаты

И в миг один решён вопрос.

Не помогли им автоматы.

Был жив один, меня он обстрелял

И раненого уложил на лыжи.

Что есть ещё граната — будто знал,

И не решился подойти поближе.

Я издали не видел вражьих лиц

И не послал им вслед ещё гранату.

И подкупил меня тот факт, что фриц

Отнёсся к раненому, словно к брату.

Но, чтобы утвердить свой перевес,

Я им вослед пальнул из карабина.

Тройное эхо всколыхнуло лес,

Но жаль, что пули просвистели мимо.

Когда их след простыл, я, поостыв,

К работе приступил с большой охотой:

Спокойно, ловко устранил порыв,

В штаб по «табипу» доложил и в роту.

Потом я догадался, что тайком

Враги, в ложбинке сидя, не дремали

Охотники-спецы за «языком»,

Они меня в засаде поджидали.

Для них я неожиданно возник,

И был я не испуганный и жалкий,

Не по зубам «язык» тот был для них

И показал им русскую смекалку.

И оказался духом я не слаб

При первом бое на переднем крае.

Собой довольный, я вернулся в штаб,

Жив и здоров, чего и вам желаю.

Первая травма

Однажды я явился в штаб полка

Посыльным с пулемётной роты.

Два дня не спал и шёл издалека,

И был не гож ни для какой работы.

Судьба в тот день мне выдалась плоха,

Солдат на день вперёд её не знает:

Меня с пакетом командир полка

В дивизионный штаб вдруг направляет.

Рокадная дорога по болоту и до Мги,

Вдоль фонта и в тылу настил из брёвен.

О ночка тёмная! Не видно, ну, ни зги!

И на ходу я сплю, а час неровен.

Вдруг по спине удар — винтовка пополам!

И оказался я на буфере ГАЗона.

Без свету же ходили машины по ночам,

И видеть им меня, ну, не было резона.

Враз протрезвел я от дремоты вброд,

И, чтоб под буфер ноги не забрало,

Я вытянул их, бедные, вперёд,

А радиатор спину жжёт, как жало.

А буфер ноги режет, как ножом.

Я ноги на себя тяну руками.

Напряг все силы я, в ушах какой-то звон,

И чувствую себя я на последней грани.

И как бы ни был я находчив и хитёр,

Ведь я закрыл спиною радиатор,

От перегрева застучал мотор

И вдруг заглох, как сбившийся оратор.

Шофёр как вылез — увидал меня,

Перепугался — стонет, обнимает,

За полминуты стали как родня,

Он растерялся, как помочь —не знает.

Я требую — вези меня назад! —

Кричу шофёру на последней грани. —

Солдат же без винтовки — не солдат!

Вези туда, где ты меня таранил!

И вновь в ночную темь —от неба до земли —

Старательно машина побежала.

Подфарником мигая, мы нашли

То место, где винтовочка лежала.

Разбитая. Я отстегнул ремень.

На ствол её опёрся, как на палку,

Приклад отбросил дальше. Будет день —

Мне новую дадут, хоть старой жалко.

Меня доставил в штаб дивизии шофёр,

Держусь пред комдивом еле-еле.

И во всю грудь, для воина позор,

Заплата из портянки на шинели.

Смеются офицеры надо мной,

Полковник неулыбчив и спокоен.

Я выправку держу больной спиной.

— Что там произошло, Аника-воин!

Я в двух словах поведал произвол

Случайности и жуть своей недоли.

И опираюсь на винтовки ствол,

И тошно мне, тошнёхонько от боли.

— Довольно ржать! — полковник был горяч. —

Добро, что жив! И не отняло мову!

Немедленно врача сюда, пусть врач

Положит в лазарет связиста Малинова!

Врач осмотрел, пощупал, хмуря лоб:

— Здесь лазарет солдатский не поможет!

Здесь позвоночник ранен, и его б

Доставить надо в госпиталь и лёжа!

Я и лежать без боли не могу

И на носилках узких, как в оковах,

Доставлен в ближний госпиталь во Мгу

Под скальпели армейских Пироговых

И возвратилась мне былая стать,

Мой позвоночник вправлен был сурово.

Я через месяц стал уже стоять,

Сидеть, ходить, и к службу годен снова.

И был комдив внимателен ко мне

Когда к нему вернулся я с кровати:

— Таскать катушку связи на спине

Поломанной тебе сейчас некстати!

Перед полковником по стойке вновь

Тянусь я вверх, как ангел непорочный. —

В зенитчики пойти согласен Малинов? —

Мне оставалось выпалить — так точно!

В Михайловском

Телефонист, с катушкой за плечами,

Тянул я провод, парк стоял стеной.

И Пушкин, словно мой однополчанин,

Казалось мне, на связи был со мной.

Пред отступленьем немцами постройки

И «домик няни» были сожжены,

И в памяти моей вставали строки,

Ожившие сквозь кровь и гарь войны.

«Я твой — люблю сей темный сад

С его прохладой и цветами,

Сей луг, уставленный душистыми скирдами,

Где светлые ручьи в кустарниках шумят…»

Михайловских лугов и Сороти разлив —

Я впитывал душой в то памятное лето.

О Боже, как я был счастлив,

Бродя тропинками поэта!

***

…В блокаде Ленинград. И мы — его защита.

Окопы залиты болотною водой.

Тогда действительно единым монолитом

У стен его стояли мы с тобой.

Телефонист — работа не из лёгких,

И командиром мне она далась:

«На линиях, то длинных, то коротких, —

Твой долг — держать в порядке связь!»

Есть связь — в порядке оборона,

Есть связь — и наступление идёт.

Нет связи — и растёт число урона,

Нет связи — и на нас противник прёт.

Судьба — и я попал на пушку

Зенитную калибра тридцать семь.

Ловил врага в прицел, а не на мушку

По - школьному старательно совсем.

Сбил самолёт и вёл огонь по танкам,

Прямой наводкой я палил по ним,

Лупил огнём по вражеским десантам,

Давил врага презрением своим.

Прибалтика знакома мне до боли

В Восточной Пруссии — конец моей войне.

Да, воевал, крошил их, фрицев, вволю,

А сожаленье — это не по мне.

Но перед кем я преклоняюсь честно,

Пред женщинами, вдовами войны.

Здесь сожаление моё уместно,

Пред ними чувство и моей вины.

Гляжу я в их израненные лица,

Не смог я их насильников убить,

Позволил я над ними поглумиться

Врагу и душу с телом оскорбить.

И потому я сожалею ныне,

Что я не смог вмешаться в произвол

И вовремя добраться до Хатыни

И до других меня прождавших сёл.

И, как свеча, моя вина сгорает

Перед сияньем верных женских глаз.

Что тут сказать? Солдат не выбирает

Своих дорог. На это есть приказ.

«Три процента»

Юлии Друниной

Лишь час общения с поэтом

Сквозь голубой телеэкран —

И как бы заново при этом

Пронзила боль тех прежних ран.

Вы представитель трёх процентов

Из героических тех лет.

Пред нами явь без прецедентов:

Солдат и женщина-поэт!

Я тоже в эти три процента

Вхожу. Знать, очень повезло

Вплоть до последнего момента,

Хоть и не так всё гладко шло.

Судьба, отнюдь не скажешь, лёгкой

И ласковою к Вам была,

Когда под каской и пилоткой

Со всеми медсестричка шла.

Я восхищён талантом Вашим,

Читать и слушать Вас я рад.

Стихи — что в нашей жизни краше?

Я тоже той войны солдат.

Всё было: штурмы и прорывы,

Блокады, местные бои,

И тех былых времён надрывы

Нередко срывы нам несли.

Близки мне Ваши все творенья

По духу, смыслу славных дат,

От них исходит вдохновенье —

Я тоже той войны солдат.

***

Привет российскому солдату

Прошедших лет былой войны!

Поздравить нас на эту дату

По зову сердца вы должны.

Войну мы знаем не по книжкам,

Хоть Бондарева назови.

И пережитого излишки

Ещё живут у нас в крови.

Ведь сокрушить такого зверя

Фашистского, развеять в дым

У своего порога, двери,

Чтоб было памятно другим!

Победа наша всем понятна,

И ей расти из года в год.

Да сгинут войны безвозвратно,

Достоин мира наш народ.

Пред вами труженик наследный,

На деле — века рядовой,

Солдат бывалый, не последний,

Познавший шкурой смертный бой.

Он рос не в неге, а в нехватке,

Где меньше рук, а больше ртов.

В семье, где хлеб считался сладким,

В семье, где пять росло сынов.

Но вот война и ясно всё —

Страданий, бедствий, крови море.

Исчезло личное, своё,

На всех одно большое горе.

А что до брата, то ему

Нелёгкая досталась доля,

Когда по фронту, по всему,

Дралися насмерть, гибли стоя.

Попав под Питер, дрался там

На Пятачке и на болотах,

Потом со всеми по пятам

Гнал фрицев со своею ротой.

Шёл по Прибалтике до моря,

А дальше — Пруссия, Берлин.

Из братьев нас осталось трое,

Туда дошёл он лишь один.

И потому я за Кирилла

Свой братский поднимаю тост.

Ему из всех нас пофартило

Победу встретить в полный рост.

Под Ленинградом, малой силой

Напрягшись вместе со страной,

На Невском пятачке Василий,

Мой старший брат, стоял стеной.

Он воевал на грани риска,

Сложилась так его судьба:

Обрёл он в Питере прописку

На Пискарёвском навсегда.

И третий тост за Николая,

Над ним Победы ореол.

От фрицев Север защищая,

Он счастье в Мурманске обрёл.

Но ведь и я не из затишья

За праздничный явился стол, —

Из Ладожских болот я вышел,

С высот Синявинских сошёл.

***

Из нас солдат тех грозных лет

Тот день все помнят ясно,

Как был разряжен пистолет

В салюте дружном, громогласном.

Братанью не было границ,

Восторгам не было предела,

Улыбок столько — сколько лиц.

Победы Знамя нам алело!

Был сорок первый — год потерь,

Год поражений, отступленья.

Сорок второй — не год, а твердь,

Сталь всенародного каленья.

Мы дали миру Сталинград,

Немецкой армии плененье.

Вошёл блокадный Ленинград

В легенду — миру в удивленье

Что было дальше — путь побед:

Геройства массового годы.

А результат — фашизма нет,

Свободны в мире все народы.

Годовщина Победы

1418 суровых дней и ночей

Мы пережили, братцы,

На рассвете жизни своей.

В сорок первом нам было семнадцать.

Только семнадцать отроческих лет.

И тогда пришлось нам браться

За винтовку и пистолет.

Дорогие мои вы, братцы!

За каждым из нас стояла Россия,

Дом родной и родимый порог.

Правое дело давало нам силы,

Каждый из нас сделал больше, чем мог.

Да, отступали сначала и долго,

Да, покидали родимый очаг,

Но, верные чувству солдатского долга,

Стояли стеной и ни шагу назад.

Перемололи немецкие части,

Попросту стёрли мы их в порошок,

Тот, кто нёс нам смерть и несчастья,

На нашей земле сам могилу нашёл.

От генерала и до солдата

Все научились мы воевать,

Отвоевали нашу землю обратно,

Как приказала нам Родина-мать.

В логово страшного зверя загнали,

Пообломали ему мы клыки,

Свободу народам Европы мы дали

Солдаты советские — большевики!

Мир наступил — опять мы при деле,

Упорном, как битва, и в первых рядах.

Трудимся часто всех сил на пределе,

Все на своих местах и постах.

Всем, что сегодня мы с вами достигли:

Космос, достаток, что есть на столе,

Всем, что построили мы и воздвигли,

Обязаны тем, кто остался в земле.

Всем мы обязаны этим солдатам,

Что пол-Европы с боями прошли.

Чествуем их в эту славную дату,

Это они нам мир обрели.

Мой тост в День Победы

Тостов сказано немало

К делу, к месту разных дат,

Да и просто так — бывало.

Я же пью за нас, солдат.

Пью за нас, войну сломавших,

Прошагавших полземли,

Горе, смерть, беду поправших,

Пью за нас, друзья мои!

А ну, которые из нас сапёры,

Лётчики, миномётчики,

Артиллеристы, кавалеристы,

Стрелки-снайперы и радисты,

Связисты и телефонисты?

Налейте бокалы и выпьем до дна,

Для нас та Победа на всех одна!

А кто из нас был под Ленинградом,

Под Москвой и Сталинградом,

Был на Карельском,

Был под Смоленском,

Брал Тосно, Пулково, Остров и Псков,

Гнал оттуда фашистских псов,

Бился на Балтике и на море Чёрном?

Все мы славы достойны бесспорно!

А кто из нас освобождал Донбасс,

Сиваш форсировал или в лоб

Брал Перекоп,

Брал Симферополь,

Брал Севастополь,

Помнит ту пору и Сапун-гору?

Взяли мы Одессу —

Враг отслужил мессу,

Взяли Кишинёв —

Вот солдат каков!

Кто из Европы вон гнал фрицев за Балатон,

Дрался на Балканах, был во многих странах.

Из нас здесь не один штурмовал Берлин,

Освобождал Чехию, Моравию,

Так выпьем же за здравие

И вас, и нас, солдат,

За лучшую из дат!

Мы с честью носим воинский мундир,

Чтобы на земле всегда был мир!

***

На эту дату в сорок пятом

В ярчайший день гремел салют

Всем офицерам и солдатам

За многолетний ратный труд.

Но время заслоняет факты,

Они становятся бледней.

Теперь же ранят нас инфаркты,

Как взрывы, силою своей.

И одногодок нас встречает

Всё реже бодрым и живым.

И чаще, чаще он бывает

Иль немощным или больным.

За бряцаньем своих медалей,

За блеском ярких орденов,

Не слышит и не видит дале,

Того, чем день ближайший нов.

То увидал бы он такое,

Что и не снилось мудрецам,

То услыхал бы то былое,

Что было по плечу отцам.

Всем им, ушедшим в грозны годы

Под канонады в мир теней,

Перетерпевшим все невзгоды,

Теперь напрасен слов елей.

***

Наград не знали в сорок первом,

Не знали и в сорок втором,

Хотя всем лиха, всякой скверны

Хватало слишечком притом.

И в сорок третьем и четвёртом

Не все познали дождь щедрот.

Считалось, что награды мёртвым

Судьба, убитым раздаёт.

Вот писарь пишет представленье,

Комбат диктует: тот, мол, тот…

Распишут так на удивленье,

Хоть был Федот, да стал не тот.

Бумаге задан ход. И что же

Читают в штабе: — Это ж тот! —

За ним счёт подвигов итожат —

И сам аллах не разберёт!

В конце войны я бронепоезд

Возглавил — кругом голова:

Наград у каждого по пояс,

А рядовых всего лишь два.

Стреляли мы, громили доты,

Укрепрайоны где-то там,

Да и по вражеской пехоте,

Но честно — больше по тылам.

А немца видели живого

За всю войну хоть одного?

Не приходилося такого,

Но нам другое ведь дано.

Зачем живого? Бронепоезд —

Нам крепость, огневая мощь,

Кругом броня, глядим сквозь прорезь —

Нам нипочём осколков дождь!

Окопы

Окопы слева, немец справа,

Стою на линии огня.

Посадки редкая дубрава

Не демаскирует меня.

Трава, не тронута косою,

Нависла с бруствера в окоп,

Покрыта утренней росою.

Чуть-чуть румянится восход.

Вот так же утром на рассвете

Атаки ждали рубежи.

Солдат всегда за всё в ответе,

Приказ — умри, а задержи!

То в сорок первом, а позднее —

Рубеж исходный для атак.

Стал враг слабее, мы сильнее,

Хоть враг всегда был только враг.

Мы жмём к Днепру, соседи справа

Уж зацепились за плацдарм,

Здесь где-то будет переправа,

Но то решает командарм.

Войска ушли, и стало тихо,

Окопы ж всё чего-то ждут.

И уж для всех хватило лиха.

Им сорок лет, а всё живут.

Нечёток профиль, но поныне —

Изгибы, гнёзда, блиндажи, —

Навек застывшие святыни

Солдатской праведной души.

***

Нам выпала кровавая эпоха.

Её мы вспоминаем не без вздоха.

И мы плоды её по самой сути есть,

И просим это, милые, учесть.

О детях же своих пеклись мы мало.

Нам опыта, уменья не хватало,

Фронтовикам, нам не хватало сил,

Чтоб милой дочь росла и честным сын.

Но мы достигли цели — наши дети

Скромны, трудяги и смелы в ответе.

Мы вас родили, выпустили в свет

И в генах передали свой завет.

Я рад, что в техникумы вас направил,

Что в трудолюбье, в вере вас наставил.

Да плюс к тому старайтесь вы блюсти

Закон и у соседей быть в чести.

На 9 Мая 1995 года

Война для всех была одна,

Как и на всех — одна Победа,

Но всё ж у каждого своя,

Свои страдания и беды.

Во всём Союзе нет семьи,

Какой она бы не задела.

Нет не калеченной судьбы,

Различны лишь масштаб и мера.

Мой возраст жертвенных людей,

Что три из сотни возвратились

Живыми с гибельных полей,

От них потомки не родились.

В семнадцать лет и мы в строю.

По сути всё ещё мы дети,

Мужали в первом же бою,

Неся покой и мир планете.

Уж снят со стен Берлина щит

И сведены на нет успехи,

Велят покаяться — спешить

В шумливом фарсе для потехи.

И всё наглеют силы зла.

Прав Филарет, призвав к спасенью.

Чтобы поправить все дела,

Должны прийти мы к единенью.

И благодарен я судьбе:

На юбилей мой в День Победы

Собрались дети, внуки, все

Поздравить с юбилеем деда.

Душе приятно видеть их,

Своих потомков в своей хате.

Всех чувств не втиснешь в этот стих,

Боюсь, что в сердце слов не хватит.

Брату Кириллу

Товарищ, товарищ, болят мои раны,

Болят они с самой войны.

Кому теперь надо, что мы, ветераны,

Изношены, стары, больны.

Возьми себя в руки, не дай себя муке

На час или два победить.

Должны мы с тобою, противно науке,

Не как-то, а с честью прожить.

Ведь болен не дух наш, а тело,

И мы не стареем душой.

Отбросим унынье и снова — за дело,

Пред нами ещё путь большой.

В работе найдёшь ты забвенье,

Ты в книгах душой отдохнёшь,

Назло всем врагам и друзьям в удивленье

Достойно свой век проживёшь.

Внукам и правнукам

Идёшь ли мимо вечного огня

Или могилы братской с камнем низким,

Ты вспомни обязательно меня,

И я мог быть под этим обелиском.

Ты за сто метров шапку с головы

Сорви и подойди с поклоном низким

И чувств своих непрошенной слезы

Ты не стыдись пред этим обелиском.

Ты павшим здесь обязан жизнью всей

И все с тобой живущие на свете

И, благодарен им, живи смелей,

Передавая жизнь по эстафете.

Для них Отчизна, Родина своя —

Понятья были главные, святые.

На них держалась Русская Земля,

Прочти же их фамилии простые!

Глава 2 Биография героя

Анатолий МАЛИНОВ

Анатолий Васильевич Малинов (1924 - 2020) – родился в России, д. Веретье, Вологодской области. Изначально фамилия была Малинин, но в паспорте по ошибке записали – Малинов. Прошел войну дорогами наступлений, обороны, полевого госпиталя с первого дня и до последнего! В августе 1941 года его забрали на оборонные работы, будучи студентом 3 курса ветеринарного техникуме Анатолий Васильевич ничего еще не знал о войне, и казалось ему, как и всем, советским людям, что она долго не продлиться. Верилось, что Красная армия быстро уничтожит врага, фашиста, оккупанта, и мирная жизнь вновь воцарится на земле. Анатолий Васильевич и ребята – ровесники рыли окопы. Анатолию Васильевичу Малинову было всего лишь 17 лет, а рост его был 148 сантиметров, вес – 48 кг. «Паренек из детского сада!» – так не редко называли его старшие товарищи

В 1942 году молодой солдат Анатолий Васильевич Малинов попал на Волховский фронт, где служил телефонистом. Он ползал по замёрзшему болоту и проводил связь от передовых постов до командного пункта. У него это получалось очень ловко во многом благодаря невысокому росту. Маленький шустрый паренек легко мог схорониться в любом низком месте. Так и проползал он больше года. Но однажды, во время боя, пролежал на морозной земле более двух часов. Обстрел был такой, что невозможно было поднять голову. В результате попал в полевой госпиталь с сильным обморожением ног. Гангрены врачам избежать удалось, но чувствительность стоп отсутствовала. Было принято решение комиссовать Анатолия Васильевича в связи с состоянием здоровья. Но он на отрез отказался, так как чувствовал в себе силы и желание бороться с врагом. Его посадили на коммутатор. Затем он с больными ногами попал в зенитчики, наводчиком. Стрелял сидя (потому что не мог стоять на ногах), но метко, за что ценили командиры и уважали однополчане. Ноги очень болели. Но и на войне есть место чуду: его вылечили, не врачи, а один солдат. Однажды он принес ведро муравьев и их личинок. Анатолия Васильевича привязали к дереву и стали растирать ему ноги муравьями. Боль была адская, но после третьей процедуры стало легче. Чувствительность стоп вернулась и через месяц он в прямом смысле слова «встал на ноги»! После прорыва блокады в 1944 году фронт сдвинулся в сторону Новгорода, где позже Анатолий Васильевич участвовал в освобождении Калуги и Пскова. Потери были колоссальные. Спали на пушках, так как в землянках было полно воды. Позже принимал участие в освобождении Эстонии и Латвии.

Закончил войну Анатолий Васильевич на бронепоезде – офицером. За военные заслуги перед Родиной Анатолий Васильевич Малинов награждён орденом Красной Звезды, медалью «За отвагу», медалью «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.», а вот орден «Славы» дали один на четверых, так как всем не хватило. Но для воинов достаточно было самого приказа и слов благодарности от командира. Уже после войны награждён орденом «Отечественной Войны».

Еще во время войны Анатолий Васильевич стал вести военную записную книжку, в которой «записывал войну» в стихах. В ней более 200 работ. Эта записная книжка стала настоящей семейной реликвией.

2 января 2021 года Анатолий Васильевич готовился отметить своё победное 97-летие. Но судьба распорядилась по-своему. Он не дожил до своих славных 97-ми всего сорок дней. Не случайно этот отрезок времени совпал с теми сорока днями, в которые по христианскому обычаю положено поминать недавно ушедшего человека...

Глава 3 Репортаж о ветеране в газете "Гродненская правда"

Молодой телефонист Анатолий Малинов освобождал Эстонию и Латвию в Великой Отечественной. Фронтовая история в проекте "Фото для ветерана"

7:23 09 ноября 2019

За военные заслуги перед Родиной Анатолий Васильевич награжден орденом Красной Звезды, орденом Отечественной войны, медалями «За отвагу», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».

Еще во время войны Анатолий Васильевич стал вести военную записную книжку, в которой «записывал войну» поэтическими строками. В ней более 200 стихотворений. Эта записная книжка стала настоящей семейной реликвией. За время войны Анатолий Васильевич возмужал, вырос на 30 сантиметров. Вернулся домой настоящим офицером. Создал семью, вырастил троих детей.

За свою долгую жизнь он много где побывал. После войны работал горным мастером на руднике на Колыме. Но основное его дело – лечить животных, чем занимался на родине, в Казахстане и Украине. Время развала страны, которую он защищал с оружием в руках, застало его в Таллинне. Оттуда семья переехала в Беларусь.

Перенесенные раны и тяготы войны дают о себе знать. В 1983 году ветеран перенес инсульт, но не пал духом. Как он пишет в стихах, лечился работой и отдыхал с книгами. И сейчас ухаживает за садом с кустами малины, черной и красной смородины. Зовут его рассказать о своем боевом пути односельчане, молодежь и ветераны труда, навещают внуки и правнуки. И сегодня, несмотря на возраст, Анатолий Васильевич остается общительным и жизнерадостным человеком. Любит принимать гостей, беседовать с соседями. Когда посещает муза, в его очередной общей тетради появляются новые строки:

В работе найдешь от болезней забвенье, А с книгой душой отдохнешь. Назло всем врагам и друзьям в удивленье Достойно свой век проживешь.

Глава 4 Репортаж о ветеране в Волковысском новостном портале.

Старейший житель агрогородка Волпа Анатолий Васильевич Малинов: Долгими верстами войны, или «Вспомним о тех, кто командовал ротами...»

Всякое прикосновение, даже мысленное, к человеку сложной трагической судьбы овевает мою душу трепетом. Раздумываешь, прежде чем начать разговор: чем-то он обернется для тебя? Только ли еще одним переживанием или совершенно иным взглядом на собственную жизнь, переоценкой ценностей, за которые прежде стоически держался, или убеждением в том, что ты сам живешь правильно и в соответствии с идеалами дедов и отцов?

Сегодня мой собеседник — старейший житель агрогородка Волпа Анатолий Васильевич Малинов. Уже почти тридцать лет живет он в этом привольном уголке Беларуси, сроднившийся со многими односельчанами ветеран Великой Отечественной войны. А по возрасту — 95 лет — и по боевым заслугам он является такой же знаковой частью Волпы, как и ее культовые сооружения: старинный костел святого Иоанна Крестителя (ХVIII в.), старая деревянная церковь Святых Петра и Павла 1859 года постройки и новая Спасо-Преображенская церковь (2003 г.). Кто-то, может быть, возразит мне: да может ли человек, даже очень видный и уважаемый, быть соизмеримым с ценностями, которые построены на века? Думаю, может, если этот человек исповедует в своей жизни именно вечные ценности, если он за них сражался с оружием в руках и отстоял в боях с лютым врагом.

Несмотря на возраст, походка у Анатолия Васильевича легкая, и я не сразу догнал его. Он шел с пакетом продуктов из магазина по улице Мира в яркой желтой рубашке как-то очень свободно. Со спины — ни малейшего признака преклонного возраста. И когда он обернулся на мой голос, я поразился его светлым молодым глазам, отражающим голубое июньское небо. Я видел его всего лишь второй раз. А так близко впервые. Ведь Малинов в этом году на 9 мая держал от имени ветеранов войны слово в сквере Памяти у Вечного огня в Волковыске. И я восхитился тогда культурой его речи. Мало того, что она была содержательна, но еще и грамотно построена, она выдавала в нем человека образованного, начитанного. Захотелось с таким человеком познакомиться, поговорить с ним по душам, узнать что-то новое и для себя, и для всех, кому я потом расскажу об этой встрече.

Да, так именно и было — Анатолий Васильевич родился вдали от Волпы, в деревеньке Веретье Кадуйского района Вологодской области. И чтобы оказаться в Беларуси, ему пришлось много чего перенести и пережить, неоднократно быть на краю гибели и чудом остаться в живых. В биографиях таких людей, кому сейчас уже за девяносто, самым страшным рубежом, разделившим жизнь на три части, была война, которая разразилась над мирной советской страной утром 22 июня 1941 года.

Война у порога

Анатолий узнал о ней на второй день в общежитии череповецкого ветеринарного техникума. Оставался еще один год учебы — и диплом в руках. Но война решила иначе. Всех 16—17-летних мальчишек посадили на поезд и привезли в Карелию строить оборонительные сооружения, копать окопы. Лом, лопата, топор. Никаких экскаваторов и бульдозеров тогда не было. Только в придачу к почти первобытным орудиям труда — еще не очень крепкие мальчишечьи руки в мозолях и ссадинах. Потом привезли обратно в Вологодскую область, где потрудился Толя с товарищами, строя линию обороны от Кадуя до Вытегры. Если бы не задержали врага под Ленинградом у Онежского озера, то он мог бы оказаться перед этой линией. Но, слава Богу, немца остановили под Волховом, там, где Анатолию предстояло вскоре служить.

Однажды налетели вражеские самолеты, посыпались бомбы, погибли командиры и часть ребят, а остальные разошлись по домам. Толя шел через Череповец, в котором в те годы еще не было никакого металлургического гиганта, а был его техникум. По дороге наведался в совхоз, где он проходил практику. Главный ветврач уже знал Толю и потому предложил парню поработать зав. участком. Выбирать не приходилось. Надо было где-то жить и кормиться. Время настало голодное.

Навестив родителей в д. Веретье, он узнал, что двух старших его братьев, Василия и Кирилла, призвали в армию. Дожидался призыва и брат Николай. Загорелось ретивое и у Анатолия: хочу служить, гнать фашистов на запад, пока они сюда не дошли. А ему второго января 1942 года стукнуло 17 лет, до призывного возраста не хватало. Стал он упрашивать военкома.

И дальше рассказывает Анатолий Васильевич:

— Прихожу к военкому осенью 1942-го. Говорю, что 24-й год в этом году, положено призвать по закону, а он мне: «Ты — районный кадр, я тебя не имею право посылать». Два раза военком отказывал, а на третий разозлился: «Воевать хочешь? Ну иди, хрен с тобой!». И выписал повестку. А я на своем участке кроме картошки и овощей посадил еще и махорку. Дед один присоветовал: на фронте махорка — большая ценность. Убрал я ее, высушил и набил ее в сидор под завязку. Привезли нас, вологодских, в Карелию — в город Молотовск, сейчас Северодвинск. Там я в учебном полку и начал службу. А там старшина, сержанты, другие любители сидор махорки быстро раскурили. Однажды у нас из-за нее завязалась драка со «старичками», и нас, новичков, не доучили, а сразу — в эшелон, на фронт. В артиллерийский запасной полк…

Волховский фронт

— Попали мы служить на Волховский фронт, который тогда отвлекал силы фашистов, рвавшихся к Ленинграду. Нас разобрали по разным частям. Сначала тех, кто подюжей, помощней. А я был метр сорок восемь ростом и сорок восемь килограммов весом. Вот такой «богатырь». Остались только пацаны-недомерки. Приходит старшина в белом полушубке, в белых валенках, фартовый такой, с юмором. «Хлопцы, слушай мою команду, по росту становись! Суетимся, кто самый высокий. По порядку рассчитайсь! За мной, шагом марш!». И потопали, человек десять коротышей. Мы за ним не успеваем бегом по снегу. Приводит нас в штаб, командиру полка докладывает. Полковник глянул на него, на нас. «Ты в каком детсаду это набрал? А других нету? Твою мать!»… Я за войну вырос. Сам не понимаю — как. В голоде, в холоде, в вечном недосыпе распрямился…

Мы сидим с Анатолием Васильевичем в комнате с печкой, за столом, на котором он разложил, словно карты, целую колоду общих и довольно толстых, по 96 листов тетрадей. Листает эти тетради, откладывает в сторону, что-то ищет, хмурится. Наконец, светлеет лицом:

— Вот послушайте! Я о том моменте потом написал:

Я четко помню ту дорогу,

Как пацаны мы всей гурьбой

На фронт мы едем, на подмогу,

Объединенные судьбой.

Учеба с практикой солдатской

Вся впереди была тогда,

Мы распростились с жизнью штатской,

Чуть осознав, что есть война.

Учеба с кровью, солью, потом,

С утратой дружб, самих друзей.

Не скажешь — гладко, как по нотам,

При откровенности при всей.

Да, та учеба и наука

Нам доставалась нелегко.

Не все давалось сразу в руки,

Порой стреляли в «молоко».

«В молоко» — это значит мимо цели, кто не знает. Немцы на западном высоком берегу Волхова, мы — на восточном низком. Между нами километр, не больше. В бинокль хорошо видно, как фрицы себя нагло ведут на нашей земле. Утром горнист им побудку играет, на виду у нас зарядку делают, смеются, гады. Так и хочется по ним пальнуть. У нас — винтовки, а у фрицев автоматы. Но бережем патроны. Каждому выдали по десять, больше нету. И за каждый патрон отчитайся. Послали рыть окопы. А в сентябре в тех местах уже снег. Из еды — сухари с водой. Ну, пацаны и взбунтовались. На другой день приходит политработник. И нас уговаривает: «Хлопцы, время такое. Нужно держать хоть этими силами, чтобы они на Тихвин не подались. Пушек и танков нам дадут вволю и автоматов. Все будет, только надо время. Поберегитесь». Стали мы беречься. Немцы пока не стреляли. А нам форсировать их не было сил…

Не всю правду поведал мне Анатолий Васильевич. Или себя поберег от тяжких воспоминаний, или меня пожалел. Эту правду войны открыл я в интернете на сайте, рассказывающем о Волховском фронте.

Анатолий Малинов попал служить на Волхов уже в период образования Волховского фронта второго формирования (июнь 1942 г. — февраль 1944 г.). Наверняка старослужащие рассказали новоприбывшим паренькам, какие трагические события развернулись на этом фронте первого формирования с января по июнь 1942 года. Как в результате просчетов нашего командования фашистами была заперта в котле и уничтожена наша вторая ударная армия.

Да, невесело было узнать новобранцам о том, что произошло на реке Волхов в начале и середине 1942 года, до их прибытия в часть. Но нашлись боевые дела и для них в течение двух последующих лет. Все они приняли участие в операциях, в конце концов, приведших к освобождению Ленинграда. Но фронтовая судьба у всех сложилась по-разному. Вот через какие испытания прошел герой этой статьи.

От наблюдателя до зенитчика

Фронт. Зима. Посылают меня в боевое охранение. Засекреченный пост. Вон сосенка, под ней воронка от снаряда. Заберешься туда и будешь наблюдать за передним краем. Вот тебе ракетница, если что — пуляй сигнал. Во фляжку налили водки. Береги на всякий случай, но если будешь мерзнуть, употребляй понемногу. Я вначале согревался, потом отключился. Меня в блиндаж приволокли. Санинструктор старшина Шурочка давай меня оттирать, две бутылки спирта потратила, чтоб вернуть покойника к жизни. В тулуп и — к печке. Еле оклемался. Командир: «Ну, суслик, ну, такой-сякой! Как же ты замерз? И в валенках был, и в телогрейке поверх шинели». А что ответишь — заморыш, много ли надо такому?

Командир пообещал: «Не будешь ты больше замерзать, а будешь потеть». И назначил меня телефонистом. Ночью по азимуту порыв устраняешь, бегаешь по полю. Жарко, пот с лица ручьем. Меняем позиции, связь снова надо налаживать. И катушка была на спине и шпули на 800 метров провода. Ходил больше года, ноги опухли, и в госпиталь не направляют. Посадили меня на КП полка на АТС, на коммутатор, один парень среди радисток. Хлопцы надо мной юморят. Задумал я перейти в зенитчики. Начальник связи, вечно простуженный капитан Солнцев, ни в какую отпускать не хотел. Я ему пригрозил: не отпустишь — себя подорву, и гранату «эфку», зажатую в руке, показал. Тот: «Ах ты, такой-рассякой, с ума сошел? Ну не хочешь у нас, иди! Еще пожалеешь, что ушел!»

Закинули меня хлопцы на грузовую машину, прямо на ящики со снарядами. За ящики держался. Привезли на батарею. Командиру батареи уже сообщили, что привезли «ценный кадр»…

Не сразу стал рядовой Анатолий Малинов вторым наводчиком зенитного орудия. Пока на фронте было затишье и шла позиционная война, научил его командир батареи ловить цель, направляя ствол по вертикали и горизонтали. Это ему пригодилось при первом же налете на позиции Красной армии фашистских стервятников. Довелось ему участвовать в нескольких фронтовых операциях против врага, в том числе и в названной «Полярная звезда», которая, к сожалению, не принесла удачи нашим войскам. Наши потери в живой силе и технике превысили немецкие в три раза. Горько читать эти данные в Википедии, не менее горько слышать о неудаче операции из уст самого участника тех событий.

Ладога, Тихвин, Волхов, Ленинград

— Чудом я жить остался! Выбивали немцев из траншей. Один здоровый фриц уже готовился пырнуть меня кинжалом, а у меня патроны кончились. Спасибо, солдат, который шел за мной, его вырубил по темечку прикладом. Вот на правой — ножевая рана на память о том бое. Сухожилие на руке порезал. В медсанбате зашили…

Наступали вблизи железнодорожной станции Карамышево. Болото, деревья, под снегом вода. Пошли в наступление 31 марта, а 13 апреля операция заглохла. Не хватило сил, а нашим командирам — умения выполнить поставленную задачу: ликвидировать немецкую 18 армию, которая держала Ленинград в блокаде. Об этом наши полководцы, которые нами руководили, предпочли не вспоминать в своих мемуарах или упомянули вскользь. Весь 54 полк положили… «Мешок» в 17 километров…

Псков не освободили. Уперлись в шоссе Псков—Остров. До железной дороги не дошли километра. За высоким профилем шоссе и расположили нашу батарею. А немцы за этим профилем, как за пазухой, сидели. Помню, идет по шоссе машина. Едет на полуторке комполка. За рулем — Литвинов, такой здоровый хлопец, москвич. Немец устроил вилку машине, спереди ее и сзади ухнули снаряды, все знают, что третьим выстрелом немец уже попадет в цель. Что делать? Только тикать с машины. Литвинов сначала вытолкнул из машины комполка, а потом и сам выбросился. Машина — в кювет, загорелась. После войны я побывал в тех местах. Там каждый метр земли и болота полит нашей кровью. Столько там наших парней погибло… Политработники нас убедили, что наш фронт был нужен, чтобы оттягивать на себя силы фашистов, которые рвались к Сталинграду, к бакинской нефти, ведь немцы не могли оголить свой фронт под Ленинградом, когда шло освобождение Беларуси…

А еще были бои за Синявинские высоты, за освобождение Мги, пока наконец в начале 1944 года мы не пошли победно вперед, прорвали блокаду Ленинграда и дошли вплоть до Прибалтики. Но что я все балакаю? А нашу «Волховскую фронтовую» слышали?

Анатолий Васильевич откашлялся, не сразу нашел нужный тон, и песня полилась из самой глубины его исстрадавшейся души:

Выпьем за тех, кто зимою холодною

Мерзнул в сырых блиндажах,

Бился на Ладоге, дрался на Волхове,

Не отступил ни на шаг.

Выпьем за тех, кто командовал ротами,

Кто умирал на снегу,

Кто в Ленинград пробивался болотами,

Горло ломая врагу.

После победы бойцы ленинградские

Сядут, кто жив, у стола,

Вспомнят, как русская сила солдатская

Немца за Тихвин гнала!

Выпьем за тех, кто убит под Синявиным,

Тех, кто не сдался живьем.

Выпьем за Родину, выпьем за Сталина,

Выпьем и снова нальем.

Товарищ, товарищ, болят мои раны...

Несколько минут после этой песни мы молчали, переживая каждый не что-то отдельное свое, а наше общее драматическое и героическое прошлое, где мы были единым советским народом — и малые дети, и взрослые, и старики. Часто ли мы вспоминаем за накрытым столом, и простым обеденным, и праздничным, благодаря кому мы сейчас свободно ездим по нашей Беларуси и по миру, свободно строим планы и их осуществляем, свободно работаем и отдыхаем, плачем и смеемся. Увы, если честно признаться — не часто. А их, наших защитников от фашистской чумы, с каждым днем все меньше и меньше. Давайте успеем поклониться тем, кто из них еще жив, причем не символически или виртуально, а вполне реально, встретив их на улице или в магазине, на транспорте или в библиотеке, или просто зайдем их навестить…

Слово «библиотека» я написал не случайно, потому что многие наши ветераны, к счастью, предпочитают разноцветному экрану книгу, они выросли и воспитались на книге, на классике и своей, и зарубежной. Книга открыла им глаза на мир, широкие горизонты жизни. Вы сейчас удивитесь, как удивился и я, узнав, что Анатолий Васильевич Малинов всю жизнь, начиная со школы, упоенно читал, и теперь самокритично, но с удовольствием называет себя «книжным червем». Но это еще не все: каждую прочитанную книгу он рецензирует в толстой общей тетради, цитирует наиболее интересные мысли авторов и зачастую его рецензия обрастает рифмами. Таких тетрадей, разложенных им на столе, я насчитал в прикидку больше тридцати…

Вот что, например, написал Анатолий Васильевич 7 января 1977 года, прочитав повесть известного российского писателя Валентина Распутина «Последний срок»:

Он в повести «Последний срок»

Так четко резкими штрихами

Нарисовать картину смог,

Что как бы видели мы сами.

Старуху ту, ее детей,

Двух сыновей, сноху, трех дочек

И с обнаженностью со всей —

Читать не надо между строчек.

Характер бабки той — гранит,

Душа — тепло и обаянье.

Пусть память нам о ней хранит

Как солнечных лучей сиянье.

В ту пору, когда Малинов писал этот отзыв, ему только что исполнилось 53 года. Тогда он работал ветврачом в совхозе имени Калинина, держал свою отрасль в идеальном порядке, своевременно делал прививки скоту, и страшные болезни животных обходили его стадо стороной. За свою долгую жизнь он много где побывал, сразу после войны работал горным мастером на руднике на Колыме, но основное его дело было лечить скот согласно диплому Ленинградского ветеринарного института, чем он занимался и на родине, и в Казахстане, и на Украине. Время развала страны, которую он защищал с оружием в руках, застало его в Таллинне. Оттуда вся семья переехала на родину его зятя Василия Денищика, мужа его дочери Надежды, в Беларусь, в Дятловский район. Там теперь и живет с семьей вторая его дочь Галина. А он с верной своей подругой Зоей Григорьевной, с которой дожил до золотой свадьбы, приглядел себе небольшой, но уютный домик в Волпе. Одиннадцать лет назад жена его покинула насовсем… Все заботы о престарелом отце взял на себя сын Александр, который живет в тридцати километрах от отца и каждую пятницу его навещает. А на День Победы в доме Анатолия Васильевича было шумно и радостно от голосов его детей и внуков. По их просьбе надел он свой парадный пиджак с медалями, среди которых более всего ценит две — «За отвагу» и «За оборону Ленинграда». Лично для него цена Победы очень высока — на Пискаревском кладбище в Петербурге (Ленинграде) нашел вечный покой его старший брат Василий, а брат Кирилл участвовал в боевых действиях на том же Волховском фронте, был неоднократно ранен и все же дошел до Берлина. Освобождал Беларусь и воевал с «лесными братьями» в Литве и брат Николай.

Нет, он вовсе не страдает от одиночества. Он делит его с частыми гостями, с соседями и с книгами, и, похоже, перечитал всю волповскую библиотеку. Иногда в одиночестве лучше думается и пишется. И ложатся в его новую общую тетрадь новые строчки:

Товарищ, товарищ, болят мои раны,

Болят они с самой войны.

Нас мало уже, и мы все, ветераны,

Изношены, стары, больны...

Возьми себя в руки, не дай себя муке,

На час хоть себя победить.

Должны мы, в укор медицинской науке,

Не как-то, а честно прожить.

В работе найдешь от болезней забвенье,

А в книгах душой отдохнешь.

Назло всем врагам и друзьям в удивленье

Достойно свой век проживешь.

Да, перенесенные раны и тяготы войны дают себя знать сегодня. Да, действительно его жизнь, его судьба удивительны и поучительны. Выжил в таких условиях, в которых другие не смогли. Остался жив после рукопашного боя. В 1983 году перенес инсульт, но не пал духом. Как он пишет, лечился работой и отдыхал с книгами. И сейчас ухожен его сад с кустами любимой его фамильной ягоды — малины, черной и красной смородины. Стоят в красном ягодном убранстве вишни, зреют яблони, прополоты грядки с зеленью. Руки еще держат лопату и тяпку. Зовут его рассказать о своем боевом пути односельчане, молодые и ветераны труда. И он охотно отзывается на эти приглашения. А значит — жизнь продолжается.