Я не договорила!

Спокойствие важней всех дам

Жил мужичок под каблуком,

С истерикой в душе и доме.

Прослыть боится дураком,

Тогда жена ему устроит…

Она лишь бровью шевельнёт —

Он в слёзы, в крик, в безумный стон!

Скорей к ноге жены прильнёт,

У них не дом, а полигон…

«О, милая, прости, молю!

Не злись, я мигом всё исправлю,

Тебе полмира подарю,

С подружкой в отпуск вас отправлю!

Стирать, готовить, пол скрести?

А может, ужин приготовить?

Всё сделаю, лишь не грусти!

Прошу, не надо сквернословить…».

Она ж — царица на софе́,

Велит: «Молчи, неси мне чай!».

А он от вида декольте

На пол пролил всё невзначай…

Она из комнаты орёт:

«Опять твой вой, как кот в ночи́!»,

А он и глазом не моргнёт,

В своей истерике кричит…

«О, боги, как ей угодить?

Иль рис не так, иль суп не тот...

И что б такого подарить,

Иначе голову снесёт…».

Сатира тут не в том, что слаб,

Не в том, что слушает жену.

Страшней истерики масштаб...

И то, что нервы на кону!

Зачем так громко, без конца

Он драму строит на пустом?..

И как такого молодца́

Жена заделала рабом?..

Так пусть же, братья, будет мир,

Без воплей, слёз и громких драм.

Люби, служи, но не ори —

Спокойствие важней всех дам!

А на болоте тишь да гладь

А на болоте тишь да гладь…

Раздался вдруг протяжный звук.

Здесь можно долго не гадать —

Лягушка стонет от потуг:

«Как тяжела жестянка-жизнь,

Несправедлива и грустна…».

Ты квакай громче, не ленись —

Эмоций выдай нам сполна!

«Я не лягушка, я — король!

Как лучик света на болоте…

Искусно так исполнил роль,

Напрасно вы сюда плюёте!

Пиявки слушают меня,

Мои советы безупречны…

Всем расскажу я, не тая,

О философии беспечно!».

По всей округе разнеслась

Тирада жизни от лягушки.

Но жаль, не слушает карась —

Ворóтит носом от болтушки…

А вьюн глаза лишь закатил,

Нытьё он слушать утомился…

Лягушку сильно возмутил,

Пока тихонько матерился…

Неспешно щука подплыла

И громко лязгнула зубами:

«Заткнись, пока не сожрала!

Займись насущными делами…».

Одна лишь жаба в стороне

Смотрела томно на героя…

«Остаться б с ним наедине…»,

Вздыхала жабка возбуждённо.

Да, лягушонок был непрост,

И не хотел смотреть на жабу…

Но на болоте он — лишь гость,

Вот протянул ей робко лапу.

О птичке в небе он мечтал,

Но к сожаленью, выбрал жабку.

Теперь лишь ей принадлежал —

Не разгадал судьбы загадку…

Амбиций много в хрупком теле

Сумела самочка сломать…

Позволил ей, пока не съели,

Так под каблук себя загнать…

Кто превращает ложь в святыню

Одна отрада в слове «ложь»,

За ней так много можно спрятать.

Глаза горят, по телу дрожь...

Душа поёт, когда подхватят!

Держать других за дураков

Бывает просто и приятно,

И не найдёт никто следов,

Да и зачем им эта правда?..

Для этой дамы ложь — устав,

Не грех, не слабость — норма быта.

И всем клянётся, зубы сжав,

От злости топая копытом...

Её гримаса — приговор,

Её «поверь», как яд в конфете.

И любит нагло врать в упор,

Ведь что ей будет в интернете?..

А если правда вдруг всплывёт,

Маячить будет слишком близко,

Мадам её пережуёт,

И обглодает до огрызка...

Но реже верят этой лжи,

Всё тише хлопают в ладоши...

Остановись уже! Пойми,

Что правда может огорошить...

Когда все маски упадут,

Никто ей жалость не покажет,

Мадам лишь со свету сживут,

Жестока карма, что тут скажешь?..

Мораль проста и без прикрас:

Кто превращает ложь в святыню,

Тот остаётся в нужный час

Один. С собою. Как в пустыне...

Такая навязчивость сводит с ума

И вот перед взором предстала она:

Прекрасна улыбка, красивы глаза...

Но вдруг мои планы летят под откос:

Как рот открывает — словесный понос!

Отказ — это флирт, раздраженье — игра,

Молчание — повод писать до утра...

Такая навязчивость сводит с ума,

Отстань от меня поскорей, сатана!

Попытка сбежать — это путь в никуда,

Мечтаю захлопнуть ей рот навсегда...

И даже во сне не побуду один:

— Давай пообщаемся, мой господин?

— Мне нужен покой. Это просто беда,

Ты слово «границы» не слышала, да?!

А если теперь я скажу «отвали»,

Ты сможешь понять? Поскорей уходи!

Финал был печальный, и много там зла:

Он жив, но не дышит — напором взяла...

Ведь сколько ни строй своих личных границ,

Не сможешь прогнать таких наглых девиц!

Но правдой не торгуются в Сети

Нечестность порождает беспредел,

В обмане она тонет, как в болоте.

Никто её талант не разглядел,

Ведь «гений» в самодельной позолоте…

Давно шагнула в этот сладкий мрак,

Где лайк — товар, а отзыв по тарифу,

И можно «славу» вырастить вот так:

По клику, по заказу, по призыву.

И с фейка написала: «О-го-го!»,

Себя хвалила пылко и пространно,

И множила восторги широко́,

Как будто льётся правда неустанно…

То «критик строгий» кланялся строке,

То с ней «филолог» спорил восхищённо,

И всё в её старательной руке:

Под маскою никнейма и шаблона…

Она плела из выдуманных слов

Венок признаний — яркий и фальшивый,

И верила: раз слышен этот зов,

То путь её приятный и счастливый.

Но правдой не торгуются в Сети —

Её не купишь скидкой и подпиской,

Ведь каждого не сможешь провести:

В глазах людей опустишься ты низко…

И вот, карьера гаснет в тишине —

Растаяла без споров и упрёков.

И мигом в электронной глубине

Завяли её «лавры» раньше срока.

Увы, пустых рецензий больше нет,

Исчезла похвала от ботов страстных.

Такой позор увидел интернет:

Оторву наказали не напрасно…

Теперь сидит и слышит тишину,

Как честный результат любой накрутки.

Не сможет обмануть она толпу:

Осталась графоманка без рассудка.

Мораль проста, и с ней прольётся свет:

Кто выстроил карьеру на обмане,

Тот сам себе прозаик и поэт —

Останется один… в пустом экране…

Мне «поэт» объявил войну!

Мне «поэт» объявил войну,

Но не в силах поймать волну:

Всё сидит, задыхаясь, в поту,

Ловит рифму — не ту, да не ту!

На бумаге выводит верлибр,

Рифма — грязь, не его калибр.

Белый стих или, может, синквейн?

Но ведь Женька не Курт Кобейн...

Он в подвал заползает, как тень,

Там, где «Слон под дождём» каждый день

Ожидает шедевры творцов,

Ведь родится здесь столько хитов...

Зачитает про боль и про секс,

Бесконечно вшивая контекст

Про скитанья в спасительной тьме,

И про гениев в полном дерьме…

Всё бормочет про вечный разлом,

Про свободу и внутренний гром,

А потом, как обычный воришка,

У родителей выкрадет сижки…

И бутылку утащит тайком —

«Для стиха», разумеется, в дом.

Мол, без виски не пишется строк,

Не приходит космический ток…

Из глухого подъезда поэт

Вылезает на утренний свет.

Наш непризнанный гений пера,

Что верлибры строчил до утра…

То про мальчиков шепчет в стихах,

То про гендерный бунт и размах,

Про запретный, возвышенный пыл —

Будто Гинзберг в подвале ожил…

Но при встрече бледнеет, как мел:

Кто-то глянул — он сразу вспотел.

Только шорох — и Женька, как тень,

Уползает обратно в свой день…

Он со страха построил «реду́т» —

Чёрный список растёт там и тут.

Критик, друг, однокурсник, сосед —

Все летят в его личный запрет…

Так и прячется бедный Евген,

Наш старательный гений проблем:

Сухоцветы, подвал, интернет —

Его дикий непризнанный бред…

И воюет он «грозно» со мной

Из подвала, из норки сырой.

Гений, битник, поэт и бунтарь…

Сигареты и папин вискарь!