Я мог стать гениальным поэтом

Глава 1

Впервые с витающими в воздухе идеями – вернее, с одной из них – я пересекся в холодном Петербурге. В кабаке было тепло, шумно и накурено. Я сделал заказ половому и дожидался исполнения.

И тут ощутил ее.

Петербургская идея явилась в образе закутанной в вуаль женщины, которая неторопливо пробиралась между столиками. Образ, как нельзя лучше соответствовавший раскрепощенной и дымной обстановке второсортного питейного заведения. Идея навевала мысли о захолустье, безысходном пьянстве и несчастливой любви с первого взгляда.

Еле колышимая сквозняком, женщина плыла между столиками прямо мне в руки.

Чуть не опрокинув тарелку, я вскочил и отпрянул в сторону, дабы опасная сущность проследовала мимо, не коснувшись меня ни краешком шелкового платья, ни траурным пером на шляпке. Дураков нет. Уже тогда я отлично понимал, чем кончаются заигрывания с неизвестным, не ошибся и на этот раз.

Сначала я думал, что идея полетает по кабаку и упорхнет невостребованной. Во всяком случае, все к тому шло. Пьяненькие посетители, не замечая видения, с аппетитом закусывали и увлеченно беседовали каждый о своем. Никого с нужной чувствительностью среди кабацких забулдыг не находилось.

Но один все-таки отыскался. Молодой печальный дворянчик, одетый во все черное, с вытянутым лицом, обрамленным короткими кудряшками.

Своими глазами я видел, как идея встрепенулась и соприкоснулась с ним. Дворянчик вздрогнул, словно его ужалила пчела, и попросил полового принести бумаги с чернилами. Через минуту, снедаемый невесть откуда взявшимся вдохновением, заскрипел пером.

***

Второй раз это произошло в Абиссинии, спустя несколько лет.

Мы только что переправились через Уаби, причем с риском для жизни: нашего фотографа едва не сожрал крокодил. Но Бог миловал. Когда достигли противоположного берега, разложили вещи для просушки, а сами, обессиленные, повалились на траву. Тогда-то идея и вынырнула из воздуха, словно черт из табакерки.

Она вбирала в себя обжигающее солнце черного континента, и желтые песчаные почвы с характерной растительностью, и бесчисленные стада диких животных, путешествующих от одного непересохшего водоема к другому. А еще – красочные набедренные повязки местных жителей, их острые копья и примитивные хозяйственные принадлежности.

Некоторое время идея бесцельно кружила по поляне, затем, изогнувшись, направилась в мою сторону. Но я отскочил. Не люблю иметь дело с явлениями, природу которых не понимаю.

Промахнувшись, идея заколебалась под дуновением сухого ветерка, затем ее отнесло в сторону начальника экспедиции. Тот, расставив длинные ноги, изучал топографическую карту. Я открыл рот для предостережения, но не успел.

Вскинув голову, начальник разглядел астральную сущность, улыбнулся и доверчиво протянул руку. Далеко не все люди способны на такое. Мне показалось, он совершил это осознанно: возможно, и раньше с подобным сталкивался.

Африканская идея мгновенно совместилась с худым – одетым в шорты, рубашку и пробковый шлем – человеческим телом. И вдохновленный начальник сейчас же полез в карман за карандашом и записной книжкой путешественника.

В этот момент в отдалении показалось семейство жирафов. Грациозные животные объедали листья на высоте пяти метров. По тому, куда устремился блуждающий взор начальника экспедиции, я догадался, что станет темой будущего стихотворения. И не ошибся.

***

Совмещение с астральными сущностями не довело этих людей до добра. Дворянчик с кудряшками не протянул и пятнадцати лет, померев от воспаления сердечных клапанов. А африканского путешественника поставили к стенке еще раньше – новая власть, которой он неосмотрительно перешел дорогу.

Вот я и думаю: если бы эти двое были благоразумны и не позволяли астральным сущностям входить в себя, могли жить долго и счастливо. Как я. С другой стороны – лишь вспомню о том, что обе поэтические идеи изначально в мою сторону парили, – хочется крикнуть на весь мир:

«Люди! Это я должен был стать гениальным поэтом! Я мог эти стихотворения сочинить, они мне предназначались!».