Выдуманные истории

Нина

Я не хочу есть.

Не хочу спать.

Я вообще ничего не хочу.

Не хочу слышать.

Не хочу знать.

Я лишь умереть хочу.

Раньше хотелось понять,

Всё осознать,

Теперь лишь подобие воли.

Столь долго топтать,

Рвать, кусать и ломать...

Длиться это будет доколе?

Я курю, вспоминая.

Всё ярко до боли

Всплывает, в глазах мелькая.

Он дарит кольцо мне на море,

Мы выбираем обои,

Вот в нашей постели другая...

Ещё раньше мотаю -

Я стою на перроне,

Все что было раньше - бросаю.

Новый город, работа.

И разочарования снова.

Больно. Опять мотаю.

Вижу маму в больнице.

Писк долгий, протяжный...

Не переживу снова. Мотаю.

Отец снова напился.

Мать собой закрываю,

И лечу прямо в стену. Мотаю.

Брат. Стою и плачу у гроба.

Нет, только не снова...

Открываю глаза, одеваюсь.

Колотит ознобом.

Вся жизнь хороводом.

Быстрым шагом вниз я спускаюсь.

Всю жизнь убегаю.

Сегодня довольно!

Я открою ворота рая!

Я быстро шагаю.

Дождь и лужи - промокла.

Мост красивый. Иду ближе к краю.

План сегодня простой -

Окунуться в посмертие.

Интересно, а я смогу?

Вдруг рядом голос мужской:

"Не стоит, поверьте.

Пойдёмте, я вам помогу."

Плод

В твоих глазах синее море,

Твои волосы - глубокая ночь,

Но твоя душа наполнена ядом,

И я не в силах тебе здесь помочь.

Как жизнь иронична, не так ли?

Столь прекрасный цветок сотворить

И наградить его лепестками,

Что могут так просто убить.

Твои губы как спелые вишни,

Твоя кожа ровна и чиста,

Но в движениях видится хищник,

И в словах лишь одна пустота.

Образ твой статный, манящий,

Накрывает волной с головой,

Словно на ухо мне кричащий:

"Посмотри же на меня, будь со мной!"

Столь восхитительный плод снаружи

И прогнивший насквозь изнутри.

Даже напившись из сточной лужи,

Будешь чище как не смотри.

При первом взгляде мне стало ясно,

Хоть и не каждый сообразит,

Что красота эта смертельно опасна,

И за ней кроется паразит.

Я обмануться не дам, не позволю.

Пусть желание сильно - я сильней.

Соберу по ошмёткам всю волю,

И пойду домой поскорей.

Нам ветер вгрызается в спину

Нам ветер вгрызается в спину,

И дождь будто остервенел.

Мы себя загоняем в могилу,

Мы погибнем под грудами стрел.

Нам охота домой возвратиться

И погреться у очага,

Смехом детей насладиться -

Но так не выстоять против врага.

А над полем летала надежда,

Каждый верил ей, словно пёс.

Сейчас ночь стоит. Тьма кромешна.

И нас враг безжалостно снёс.

Мы смерти себе не искали -

За любимых жизнь не жалко отдать.

И пока мы время тянули,

Родные смогли убежать.

Нас всех положили у ворот,

Но мы умерли с улыбкой на устах.

И в городе смеялся чёрный кот,

Когда лишь одного его враги нашли в кустах.

Сначала разорвались мышцы.

Сначала разорвались мышцы.

Тысячи тончайших эластичных мягких тканей с хрустом и треском, подобно дешёвой синтетике, разорвались, не сдержав давления извне. Кости, с противным и протяжным скрипом давно не смазанных ржавых петель пустующих домов, медленно, невыносимо медленно сдвинулись с положенных и привычных за столько уж лет мест.

Все заскрежетало и захлюпало.

Последний рубеж был снесён без малейшей надежды, с полнейшем осознанием неизбежности дальнейшего.

Треск, тишина и снова треск. Как нитки рвут в натянутом шве, рвалась кожа под натиском прочных структур из кальция.

Запахло металлом. Резкий запах свежей крови ударил в нос, вновь освобождая из плена боли и слуха иные органы чувств.

Залило спину. То не была кожа нежнее шелка. То была кожа, покрытая шрамами, давними, давно уж не ноющими ранами. Яркий поток кроваво красных ручейков стекал по рытвинам предательств и обид, не к месту сказанных фраз, сгоряча выкрикнутых слов.

Казалось, что самое страшное позади, но это была лишь половина пути.

Кости, что служат каркасом и основой, вылезли наружу, дорывая неразорванную окончательно, но уже взрезанную ранее плоть.

А потом всё потяжелело. Казалось, что сознание отделилось от невыносимо тяжёлого тела, осталось висеть где-то в пространстве, в то время как спину, словно гирей потянуло к земле. Давно уже подкошенные ноги теперь перестали ощущаться вовсе. Центр тяжести сместился вкорне. Всё тело, неестественно изогнутое в полумостике, с откинутой головой и осипшими от крика связками перестало ощущаться вовсе.

Лишь тяжесть, неистово тянущая тяжесть - то были тянущиеся, вытягивающиеся кости.

Безумный музыкант всё подтягивал колки, скалясь кривой и жуткой улыбкой. Две несчастные, хлипкие струны тянулись со звоном и скрипом, норовясь оборваться в любую секунду, но в последней момент, за миг до этого, растягивались, увеличивались сами по себе. А музыкант всё тянул колки, издавая до дрожи пробирающий смех. А струны растягивались, но не рвались.

Дальше было уже не больно. Скоротечно. Кости шелестом и чавканьем обтянули нужные волокнистые ткани. Словно сжалившись над хрупким, едва не обезумевшим разумом, тело решило сыграть финальный аккорд без боли. Буквально миг, и вот уже по свежей, новейшей коже пробежали мурашки, от лёгкого прикосновения щекотливого пуха.

Лужа крови и звук падающих, ознамевающих окончательное завершение мучений капель.

Два белейших, прекрасных два белых крыла расправились, подняв тело ввысь. Всё забылось как по щелчку пальцев. Ни боли, ни страха, ни сожаления.

То, что казалось невыносимым, нескончаемым - ушло с первым потоком ветра, завывающего в ушах.

Сломаны кости, порваны мышцы,

И даже кровь ещё не всосала земля,

А ты уж летишь, обо всём позабывши.

Оно того стоило, поймёшь время спустя...