Всешутейший собор

Всешутейший собор

Однажды, я с другом своим, вступил в спор:

Что значит старинное слово собор?

То слово имеет, два трактования,

Собор ведь не только красивое здание,

Где прихожане молитвы возносят,

И милости у всевышнего просят.

Читая словарь, обратили вниманье,

Что слово «собор» означает собранье.

Влиятельных лиц, иерархов церковных

Пастырей православных, верховных.

У Петра, с недавних пор,

Появился свой «собор»

Всепьянейший, Всешутейший

Сумасброднейший собор!

И было собора того назначенье,

Петру и друзьям его быть развлеченьем.

Себя развлекать словоблудием скверным,

И Бахуса славить питьем непомерным.

В компании ближних, надежных друзей,

Царю было пить и гулять веселей.

У членов «собора», у всех была кличка,

Похабной была, и совсем неприличной.

В «соборе» том Петр протодьяконом был,

И кличку похабную тоже носил.

Подчас, в состоянии, хмельном, в опьянении,

Над церковью, всяки чинили глумления.

Ведь, не молитвы святые читали,

Похабные песни они распевали.

В «собор» набирали людишек позорных,

Пьяниц, распутников, плутов притворных.

Для сумасбродных царевых забав,

В «соборе» том был кардиналов конклав.

В нем каждый, похвастать мог рожей испитой,

Князь-папой над ними был Зотов Никита.

Сидел он на троне, из бочки пустой,

Обвитой сухой виноградной лозой,

В «соборе» пьянейшем был даже король,

Ромодановский, шутить не изволь.

Со школы мы знаем, учение свет.

Когда же Петру было ровно пять лет,

Зотов, царя получил порученье,

Царевича юного, взять в обученье.

Был Зотов, любитель большой, «причаститься»,

И другом большим был, потиры и лжицы ,

Уж больно на «батюшку» он походил,

Особенно, речи, когда говорил.

Юность провел, Петр, в Немецкой слободке,

Наверное, там, пристрастился он к водке.

Средь немцев, голландцев, чтоб равному быть,

Царь юный научен был трубку курить.

А позже, в Европе, когда побывал,

Увидел, в Голландии, Петр, карнавал.

Где люд городской, танцевал, веселился,

Над римскою курией злобно глумился.

И особливо Петра забавляло,

Как Римского Папу толпа шельмовала.

Наверное, знал он, комедианты,

По вере своей были все протестанты.

Вот собрался кардиналов собрался конклав,

Вынесли водку в огромных котлах.

Царь-государь, вы поверьте,

Велел опоить всех, до смерти.

Позже, на Пасху, увидели люди,

Князь-папу, хмельного, везли на верблюде.

И шутовских кардиналов конклав,

Главного пьяницу дружно избрав,

В чан с пивом, вином с головой погрузили,

По улицам грязным, московским, носили.

Из этого чана ковши наливали,

Прохожих вино выпивать заставляли.

Царя, получив, одобрительный знак,

Процессия та направлялась в кабак.

Бывало и в гости кого приглашали,

«Пиешь ли ты?» новичка вопрошали.

И получив утвержденье,

Свершали обряд посвященья.

Сосуд отрывая с трудом от стола,

Ему подносили Кубок Орла,

Мы, форму сей чары, представим едва ли,

Частенько посудину ту разбивали.

А после, когда совершался обряд,

Еще выпивал он три рюмки подряд,

И если потом на ногах устоял,

Присягу собору такую давал:

Быть в дружбе великой с Ивашкой Хмельницким,

Спать трезвым теперь никогда не ложиться.

Коль трезвостью он попрекнет захмеление,

Грозило от всех кабаков отлученье.

И можно представить, как этот «собор»,

Вломился в боярский, ли княжеский двор.

От этих визитов не было спасенья,

От этих гостей лишь одно разорение,

Не столько те гости съедят и пропьют

Сколько посуды в дому разобьют.

Никита Моисеевич Зотов

Шествие всепьянейшего собора

Шествие всепьянейшего собора

Лефортов дворец

Что воинство взяло Азов, наконец,

Был Францу Лефорту подарен дворец.

Как войско, с триумфом, вернулось с похода.

Строительство начали с этого года

На средства казны бы построен сей дом,

Фасадом он к Яузе был обращен.

Пред домом, тем, вырыты были пруды,

Из древ плодоносных разбиты сады.

Ведь не было, столь, необычных домов:

Дворец был построен – из трех теремов.

Каждый, накрыт черепичною крышей,

А средний, конечно других был повыше.

Здесь же, парадный устроен был зал,

В строении, этаж он второй занимал.

А также известно, с той давней поры,

Гостей вместить, тысячи, мог, полторы.

В нем окна устроены были «в три света»,

И все веселиться могли до рассвета.

Зал этот, что этаже на втором,

Отделан был красным английским сукном.

Голландскими, зал согревался печами,

Цветными, покрыты они изразцами.

На залу парадную, для красоты,

С десятиметровой высоты.

Глядит златой орел двуглавый,

Символ он, державной славы.

На стенах картины висят, из Европы,

И мебель, диковинной, тонкой работы.

Устроено как самодержец сказал,

Для важных приемов готовили зал.

Хоромы стоят, новоселью быть,

Теперь полагалось сей дом освятить.

Освящение Лефортова дворца. 21 января 1699 года

Мороз воду в Яузе-речке сковал,

На окнах, в домах, кружева рисовал.

Царь в новый дворец указал всем прибыть,

В честь Бахуса-бога жилище святить.

И Меншиков, вместе с «Бесящим» Андреем,

Решили, за Зотовым едем скорее.

С собой, по дороге возьмем старика,

Пока грел на печке больные бока.

Апраксин Андрей, по прозванью «Бесящий»,

Кутила и пьяница был настоящий.

По жизни, считали, что был он пропойцей,

Известным он был на Москве мордобойцем.

И будучи пьяным, этот детина,

Дьяка избил, Желябужского с сыном.

Кнута получить мог, но все ж, откупился,

Наверно Лефорт за него заступился.

Апраксину Федору братом он был,

Который царю верой-правдой служил.

И братом Апраксиной Марфе, царице,

С которой царь Федор успел пожениться.

Никиту, болезного, взяли в охапку,

Накинули шубу, напялили шапку.

Анисовой, взяли, бочонок «воды»,

А как без нее, ни туды, ни сюды.

На стрелку часов обратили вниманье,

Скорее, не терпит, Минхерц, опозданья.

И сытые кони ускорили бег,

Да так, что скрипит под полозьями снег.

К дворцовым воротам подъехали сани,

Шутейших соборов, из них «соборяне»,

С саней вылезали, немалым числом,

К дворцу поспешили они прямиком.

С покрытой митрой головой,

Бредет князь-папа шутовской.

На митре – Бахус, бог вина,

С кубком, что испит до дна.

Он с Бахусом митру на снег уронил,

Ее Алексашка сей миг подхватил.

Из дома в Кукуе, уж прибыл Лефорт,

Подарком царевым был рад он и горд.

В зеленом плаще он у входа бродил,

И трубочку тонкую нервно курил.

В сопровождении личной охраны,

Царь Петр приехал, не поздно, не рано.

За ним, подобрав длинной шубы подол,

Ромодановский, в развалку, пришел.

Все у подъезда, у входа, столпились,

По-европейски царю поклонились.

Царь прибыл, и можно обряд начинать.

И Зотов, роль важную, будет играть.

Серебряну фляжку слегка пригубил,

В две скрещенных трубки он вход покрестил.

И Бахусу то посвящая жилище,

Никита запел, как на паперти, нищий:

Во имя всех пьяниц,

Во имя всех скляниц,

И зернщиков всех, да всех дураков,

И всех сумасбродов, шутов, кабаков,

Во имя всех водок, и пив, и медов,

Лефорту дворец освятить был готов.

Пел Зотов, крутил, он в размашку, кадило,

Которое зельем табачным чадило.

В комнаты, залы, он все заходил,

Водкой анисовой стены кропил.

Во имя всех бочек, стаканов и кружек,

А также задорных, веселых подружек.

Пройдя по сплетениям лестниц, сеней,

Компания ближних петровых друзей,

Толпою по комнатам, залам ходила,

Все закутки табаком обкурила.

И вот наконец, был дворец «освящен»,

По залам расставили чаши с вином.

А после сподвижников царских компания,

Свершила в честь Бахуса - возлияние.

Указ о брадобритии

Вот царский указ той далёкой поры:

Боярам, дворянам,

Всем бороды брить.

Немецкое платье-

Пошить и носить.

Табачное зелье,

Бесовскую гадость,

Из трубок курить,

Говорить, что всем в радость.

Кофей иноземный,

Для бодрости духа,

Всем по утру пить.

Для тешения слуха

Нанять музыкантов,

И пляски учить.

По-европейски дома обустроить,

Гостей принимать,

Ассамблеям там быть!

На улицах старой Москвы. XVIII век. Сергей Ефошкин, 1995 г.

Бородовой знак

Ассамблея. 12 февраля 1699 года

В честь новоселья был ассамблей, С участием важных трех сотен гостей. Прибывшие гости дивились убранству, Заморская роскошь в новинку дворянству. Скользили, на, воском натертых полах, Крестились, увидев, себя в зеркалах.

Гостей Ягужинский по списку встречал, Меткой особой в тетрадь отмечал. Повсюду крутились царевы шуты, Вели себя как озорные плуты. Крепкие вина гостям подливали, И нехорошее в уши шептали.

А Петр за гостями тогда наблюдал, В книжку их пьяные речи писал.

Как на ассамблее, боярин Буйносов, Пугал иностранцев своим красным носом. Исполнить он должен царя повеленье, Пить столько, чтоб носа достичь посиненья.; Он рюмок немалое выпил число, И это от царского гнева спасло.

Он снова наполнил свой кубок вином, Князь важный, сидел, рядом с ним, за столом, Гордился, князь, длинной своей бородой, Пусть в ней пробивался и волос седой,

Буйносову, князь тот, мешал пить и есть, Хотел, к государю поближе, он сесть. Наверно, подралась бы эта компания, Это Петра привлекало внимание. К спорщикам тем, Алексашка идет, Предстать перед царские очи зовет.

Царь спорщиков взглядом недобрым обвел, Увидел он бороду, длинный подол, До пят рукава, что опять прегрешение, Князю, известному, сделал внушение:

Ты знаешь, ослушников, я, не люблю, И палкой, за непослушанье луплю. Ты княже, запомни, что ус это в честь, А борода, у козла она есть!

Ты спорил с Буйносовым, кто именитее. Указ не исполнил о брадобритии… За то ослушание и преступление, Грозит тебе князь – бороды… отсеченье!

Лишь царь это рек, как шуты набежали, Портняжные ножницы в руки подали. В глазах помутилось, и в это мгновенье, Князь важный, упал пред царем на колени.

Ножницы щёлкнули, сделали "чик", За подбородок схватился старик. Схватился, несчастный, белугой завыл, Ведь Петр, ему, пол бороды отхватил!

Тут шапка горлатная на пол упала, Лысина князя, луной, засверкала. Заморский кафтан в кружевах нараспашку Тут с кубком великим, предстал Алексашка. В дрожащую руку, он, чару вложил, Наполненный кубок испить предложил.

Сказал поучительно князю денщик, На лысину, князь одевай ты парик! Покрой, париком, ты как шапкой чело, Будет головушке князя тепло.

Почтительно князю подвинули стул, Князь выпил, потом захмелел и уснул. Даже сопротивлялся едва, Как рвали шуты с двух сторон рукава, А после, гузном посадили на стол, И срезали ножиком шубы подол.

Очухался князь, был он еле живой Когда лицо мыли, французской водой. Что ландышем пахла, и пахла цветами, Сказали, затем, чтоб понравиться даме. А князь причитал: О увы, мне увы… Ведь князя побрили, до синевы.

Князь слышал, когда «соборяне» шутили, То в шутку кому-то башку отрубили. Бегал потом безголовый холоп, Пока не свалился в подставленный гроб.

Так с той ассамблеи, сей князь родовитый, Уехал домой, словно палкой побитый. Где волею царскою князь был побрит, Теперь борода на коленях лежит. От ферязи срезаны два рукава, Одежда колени прикрыла едва.

Шапкой шуты, словно дети играли, И хорошо, хоть порты не порвали.

Проехали города Белого стену… Стрельцов, что, казнили за бунт и измену, По двое, вдоль стен, там висели тела. Снегом колючим поземка мела.

Мы знаем, что царские эти забавы, Для знатных гостей были хуже отравы. Царя молодого все то забавляло, Что старых бояр и князей, унижало.

Известно, три дня то веселие длилось, В диковинном танце заморском крутилось. Знатные гости, когда уезжали, Десницей своею бок правый держали.

Даже опоенным Случилось умирать, От пьянства столь великого, Сколь можно описать.

Хозяин дворца, Франц Лефорт, помирал, В бреду и горячке семь дней пролежал. Он пастора гнал, и желал он вина, Музыка арий была чтоб слышна.

В себя лишь пришел, и с женой попрощался, Но впал в забытье и днем тем же скончался. Над гробом соратника царь горевал, Ведь лучшего друга монарх потерял…

По смерти Лефорта, царь издал указ, Дворец передали в Посольский приказ. А позже, Данилычу, дом отписал, Когда от пожара он свой потерял.

Конечно, сейчас у дворца вид не тот, В нем не было флигелей, башни, ворот. Пристройки, тогда, буквой «П» не стояли, Дворцовый фасад они не закрывали.

Шли годы, дворец тот ветшал и горел, Впоследствии много хозяев имел. Покрыты дворца штукатурскою стены, Требуют старые камни замены. Увидеть мы можем от той старины, Лишь малый кусочек кирпичной стены.

О достоинстве гостевом, на ассамблеях быть имеющем

Задумался царь, как прошел ассамблей,

Над поведением многих гостей.

Особы, что на ассамблеях бывают,

Ни политеса, ни танцев, не знают.

Ведь многие были воспитаны дурно,

Вели себя грубо, и не культурно.

Он морщился, думал, и дёргал усами,

И комнату мерил большими шагам.

Эксцессов немало в тот вечер стряслось,

И ведь с безобразия все началось.

Под вечер, лишь, первые гости прибыли,

Лакеям, свои шубы-шапки вручили.

Столпились у входа, и в этот момент,

Случился буквально в дверях инцидент:

Поручик драгунский, лихой кавалер,

Богатый жених, и в бою всем пример.

С письмом приглашение он получил,

Немедля на ассамблею прибыл.

Явился поручик, лицом не умыт,

Щетина небритая синью блестит.

Как только к гостям он начал приближение,

Услышали дамы как пахнет сражение,

Дух пороха, дыма и конского пота,

Как будто в дому вся драгунская рота.

А негоциант, с кем знаком с Амстердама,

Приехал, с ним вместе приехала дама.

Роскошный наряд, а под ним что за вид.

Рубаха несвежая сбоку торчит.

Две дамы, как танец англез танцевали

Друг-другу на кринолин наступали

И лаялись, словно дворовые псы,

Терзали прически и рвали власы.

От песни застолье всегда веселей,

Один из древнейших родов сыновей

Дочкам боярским решил угодить,

И сладкогласием их усладить,

Подобно ослице ревел Валаамской,

Хоть год проучился в земле итальянской.

А бравый, усатый герой-капитан,

Что танцем заморским порадовал дам.

Ведь, к женщинам тот капитан приставал,

Атласные фижмы им гардой порвал.

И, шпагой, задев, чьей-то робы подол,

Ногой наступил, не заметил, прошел.

И платье из бархата с треском прорвалось,

А дама в одних панталонах осталась.

Сказали ему, он нахал, грубиян.

Простили, поскольку виновник был пьян.

А этот, что датских кровей лейтенант,

Одет в кружева, как гишпанский инфант.

Конфзию, чинной жене учинил,

От мужа за что по мордам получил.

В дуэли решил показать он отвагу,

Да где-то забыл под столом свою шпагу.

Сконфуженный, пьяный, по залу бродил,

И синей отметкой под глазом светил.

А вот, дворянин столбовой, с толстым пузом,

Сравнимо оно с астраханским арбузом.

Как будто бы гладом морили в темнице,

Не мог целый вечер, наесться, напиться.

Бурление в чреве большом началось,

Обратно из уст все на стол полилось.

Царь тут же его приказал наказать,

Под стулом велел толстяку пролезать.

С ним, шкипер английский, сидел за столом,

С портовым, попутал, он, дом кабаком.

И хоть человек он был вовсе не нищий,

Дешевым, весь зал, обкурил табачищем.

От этого знатные жены страдали,

И веером дым от себя отгоняли.

А приглашенный богатый купчина,

Сказал, с басурманами пить не по чину.

В камзоле заморском, одет был как франт,

Но вел за столом себя как олифант.

Забор из костей вкруг себя городил,

И что-то еще он потом учудил.

А в завершенье, случился скандал.

Отрок дворянский, что в танцах удал,

Недоросль этот, вернулся на двор,

Сказал, что забыл головной свой убор,

Когда уходил, притворился он пьяным,

В карманах камзола лежали стаканы,

Приборы столовые из серебра.

И слуги, конечно побили вора.

Царь вышел, и двери закрыл кабинета.

Лишь скрипнули доски резного паркета,

Зашёл в канцелярию, там не души,

Эй, люди, эй, писарь дежурный! Пиши!

Пиши, и перо ты очинишь потом,

Указ, о достоинстве гостевом.

Пиши!

Тут, дьячок превратился в вниманье.

- Ведь ассамблея не просто собранье,

Где людям достойным дозволено быть.

Пиши!

- На оные ассамблеи ходить,

Всем офицерам и штатским чинам,

Дворянам наследным и знатным купцам,

Людям служилым и приказным,

А тако ж, начальным мастеровым.

Особам мужского и женского полу,

На ассамблее быть можно любому.

С мужьями своими должны объявиться,

Мужние жены, с отцами - девицы.

Коль, в доме какому, собранию быть,

О сем надлежит всех письмом известить.

Не только забавам здесь должно твориться,

О всяких делах можно договориться.

Щедрот от хозяйских обеда откушать,

И разных вестей-новостей здесь послушать.

Пусть каждый хозяин ее проведет,

Покамест, в обычай сие не войдет.

Коль где ассамблея теперь состоится,

Гостям можно петь, танцевать, веселиться.

Пусть дома хозяин, где быть ассамблее,

К известному сроку, а можно скорее,

Повинен очистить для встречи гостей,

Покои, в покоях в достатке свечей.

Питье, что для жажды гостей утоленья,

И игры, для времяпрепровожденья.

Коль в гости прибудешь ты в дом именитый,

Будь мытым ты чисто, и чисто побритым,

Чтоб, запах сбить, конский, пороховой,

Будь зело обрызган цветочной водой.

Чтоб духом поганым и жёсткой щетиной

Ты не был подобен дворовой скотине.

Дамам, блюсти чистоту особливо,

И одеваться со вкусом, красиво.

Щеки румянить и кожу белить,

Губы помадить, и кудри завить.

Коль мед у гостей всех течет по усам,

Так ты не робей, угощаешься сам.

Зелья же вволю ты можешь напиться,

Но будь осторожен с Ивашкой Хмельницким.

Коль к знатным особам ты сунешься пьяным,

Средь важных гостей прослывешь грубияном,

Хмельным, вряд ли сможешь ты им услужить,

А только обидой большой досадить.

Велю кавалерам оружье снимать,

Когда, особливо, идут танцевать.

И танцы, пусть выучат, как «отче наш»,

Дабы потом не попали в пассаж.

Будь умеренным в еде, переешь, так быть беде.

Яства за столом вкушать, дабы танцам не мешать.

Дабы платья не попортить и конфуз не учинить,

Сабли, шпаги и кинжалы, в шкаф особенный, сложить!

По знаку хозяйскому, слушая пение,

К компании той прояви уваженье.

И в раж не входи, не реви в одиночку.

А ежели встретишь красивую дочку,

Хозяев, ли, щедрых, иль знатных гостей,

Иль дама какая тебе приглянулась,

Столбом ты не стой, телом ты не дубей.

И, если случилось вином опоенье,

Гостей, невзирая на их положенье,

Упитых, всех, бережно надо складать,

И пол, человечий, при том соблюдать.

И дабы не было конфузов с мадам,

Мужей захмелевший, отдельно от дам.

Лежачему ж, зелье не подносить,

Коль даже об этом он станет просить.

А свинство же кто учинит за столом,

Штрафован он будет Великим орлом.

Коль рогом особым ты куришь табак,

Помни, дом чинный тебе не кабак,

За гадкую вонь не получишь укор,

Коль с залы парадный, ты выйдешь во двор.

Уходя проверь карманы,

Будь ты трезвым, или пьяным.

Ведь не дай бог приключилось,

Что в карманы завалилось,

Ложка, стопка серебра,

Из хозяйского добра.

В краже могут уличить,

Отвалтузить и побить.

Ретивыми слугами будешь ты бит,

И, в дом, тот приличный, вход будет закрыт.

Указ подписал, и прихлопнул печать,

Виноватых примерно решил наказать.

Но позже велел им не ставить в вину,

Ведь пьянством они наполняли казну.

А после, Петра охватила печаль,

И царь указал отчеканить медаль.

Виновным носить ту медаль с постоянством,

Что с надписью краткой, медаль та «За пьянство!»

В музее лежит та медаль под стеклом,

Напоминая о времени том.

Как отметил наш народ, новый век и Новый год

Указ Петра I № 1736 «О праздновании Нового года» от 20 декабря 1699 года

7208 году декабря в 20 день

Великий государь царь и великий князь Пётр Алексеевич,

Всея Великия и Малыя и Белыя России указал сказать:

Праздник отметить Нового года,

Традицией стало России народа.

Елку украсить, гирлянды зажечь,

К празднику вкусное что-то испечь.

Воет за стенкой зимняя вьюга,

С праздником мы поздравляем друг друга.

Боя курантов кремлёвских мы ждем,

Когда собрались за накрытым столом.

В красивых бокалах искрится вино,

Детям подарки купили давно.

Их с нетерпением ждет детвора,

Вручат их родители только с утра.

Год новый встречать торжеством в январе,

Заведено при Великом Петре.

А ведь три с половиной столетья назад,

Иной новогодний вершился обряд.

Годов наши предки вели исчисление

От мира, как сказано в книге святой, сотворения.

Летом, закончив ход сельских работ,

Русский народ отмечал новый год.

Каникул не знали они в январе,

И год начинался тогда в сентябре.

А приняты правила были такие,

Иваном Великим, от Византии.

Так год начинали уже два столетия,

С правления князя, Ивана третьего.

Семнадцатый век… церемония эта,

Звалась «О начатии нового лета».

Днем первым ее провели сентября,

На площади главной, на Соборной, Кремля.

На площади той деревянный настил,

Коврами персидскими устланный был.

И для соблюдения веры устоя,

Рядом поставлены три анелоя.

На них возложили иконы святые,

Пред ними поставили свечи большие.

И с чашею стол, для воды освященья,

Серебряной, ставлен был, для украшенья.

Еще по преданиям старым известно,

Почетных устроены было два места.

На них патриарх, государь восседали,

Когда поздравления людей принимали.

А чтобы торжественным был тот обряд,

Царский Большой одевал царь наряд:

Шапка державная, от Мономаха,

Платно – особый кафтан без запаха.

Звалось одеяние царевой порфирой,

И было оно обработано миррой.

Под ним был еще царский кафтан становой,

Из ткани парчовой, златой, дорогой.

Особые знаки монарху положены:

Бармы на царские плечи возложены.

Окладень на цепи с двуглавым орлом,

Яблоко чистого злата с крестом,

Скипетр державный, с орлами, короной,

Все символы власти у царской персоны.

А меж соборами, при том помосте,

Приглашены были важные гости.

Роскошью царская свита блистала,

Год новый в парчовых одеждах встречала.

По чину стояли бояре, сокольники,

И воеводы, и младшие стольники.

По двое, к царю с поздравлением шли,

И кланялись низко, до самой до земли.

Скучен был царю обряд,

И мешал Петру наряд.

На бояр смотрел угрюмо,

Ведь его терзали думы.

Не хотел он жить как встарь,

Новый выбрал календарь,

В нем года исчислить снова,

От рождения Христова.

Шел декабрь, двадцатый день,

Писарям работать лень.

И писцы взялись за дело,

Только перья заскрипели.

Под диктовку, сей же час,

Написали тот указ.

Медлить тоже царь не стал,

Прочитал и подписал.

В нем царь государь указал всем сказать:

По-новому годы и дни исчислять,

Как принято в странах других христианских,

У православных народов славянских.

Что счет тот ведут они от Рождества,

Спасителя нашего Иисуса Христа.

В знак должного Богу благодаренья,

Петь церквях московских молебные пения.

А, нового, в честь, наступленья столетия,

Друг друга поздравить, желать долголетия.

И подданным всем повелел учинить,

Еловые древа установить.

А ежели не сыщется дерев еловых,

То взять можжевеловых, или сосновых.

К воротам поставить сие украшенье,

Во исполнение монарха решенья.

На площадях, где торговля идет,

У лавок, лабазов, толпиться народ,

Щеки надувшие, словно сычи,

Громко читали указ бирючи:

В честь нового века, в честь нового года,

Да состоится гулянье народа,

Без пьянства, погрома и мордобоя,

Для этого сыщется время другое!

Ночью жечь огни у дома,

Хворост взяв, дрова, солому,

Ну а где дворы худые,

Ставить бочки смоляные.

Их поднять наверх столбов.

По одной на пять дворов.

Быть огням и украшению,

По монаршему решенью!

И палить всем их мушкетов,

Мелких пушек, пистолетов,

Трижды учинить пальбу

Перед ратушею стрельбу!

Новые приняли люди порядки,

Ведь день новогодний пришелся на Святки.

Последние дни декабря пролетели,

Был пост, и скоромного люди не ели.

Услышав указ, прихожане спросили,

Священник ответил,

то ж Кесарийского вечер Василия.

Василий Великий, Василий Свинятник,

И в честь ему блюдо готовят свиное,

Под хреном к столу подают заливное.

На Площади Красной торговля идет,

Народ покупает, купец продает.

И в полдень уже тридцать первого дня,

Приехали сани, упряжкой звеня.

В них важный подьячий, как князь восседал,

И плетью толпу разогнать приказал.

Солдаты нагрянули с разных сторон,

Торговцев всех с площади выгнали вон.

Холопы отчислили все, подмели,

Выскребли все, до замерзлой земли.

Еловые древа установили,

Цветными гирляндами ветви обвили,

Для новогодней веселой потехи.

На ветках развесили фрукты, орехи,

И чтобы еще удивить москвичей,

В фонариках малых побольше свечей.

Луна в облаках светит всем не мигая,

Над Спасскою башней орла освещая.

Россыпью звезды на небе горят,

И синий курантов застыл циферблат.

Над теми часами заметно оконце.

Глядит из оконца злаченое солнце.

Солнечный лучик роль стрелки играл,

И диск с циферблатом привод вращал.

Гири в часах шестерёнки крутили,

Два раза в день механизм заводили,

Был тот циферблат диском синего цвета

И время считали часы от рассвета.

Ночью ты время увидишь, едва ли.

Древние буквы часы означали:

Аз, буки, веди, глаголь и добро,

Буква тогда означала число.

Семнадцать их было, гласила примета,

Сколь светлых часов у московского лета.

А в зимнее время, часов светлых семь,

И ночью и не было видно совсем.

Били куранты в ту ночь иль не били,

Известий об этом не сохранили.

Последний денек отсчитал календарь,

И нового века наступит январь.

У башни у Спасской забил барабан,

Поднял офицер как сигнал протазан.

Гвардейцы на Красную площадь вошли,

Факелы яркие дружно зажгли.

Стало светло в этом факельном свете,

Царь скоро пожалует, в новой карете.

Карета пред строем закончила круг,

Медленно дверца открылась, как вдруг…

Первым, под звук лошадиного храпа,

В двери появился нетрезвый Князь-папа.

Который Шутейший собор возглавлял,

Сейчас, на ногах еле-еле стоял.

Узнали его, это ж Зотов Никита,

С личиной опухшей, как будто побитой.

Его Алексашка с трудом удержал,

По-дружески крепкую руку подал.

Следом на главную площадь столицы

Попрыгали карлы, шуты и карлицы.

Шуты разбежались, и подняли вой.

А Петр приехал в карете другой.

Царь древних традиций не стал соблюдать,

Платно и бармы не стал одевать.

В кафтане военном встречал Новый год,

Что удивило бояр и народ.

Век новый властитель провозгласил,

С площади Красной ракету пустил.

Трижды ударил пушечный гром,

И содрогнулись в Москве каждый дом.

Так громыхнуло, крестились все люди,

В залпе том было – двести орудий!

Всюду потехи крутились, свистели

В небо шальные ракеты взлетели.

Взлетели и скрылись в небесной дали,

Искрами в небе ночном расцвели.

Не знали в Москве беспокойнее ночки.

Ярко горели на улицах бочки.

И дымом чадили они, боже мой,

Забиты соломою, залиты смолой.

Было там огненных много потех.

На Красную площадь пускали не всех,

Допущены были лишь знатны дворяне,

Бояре, князья и послы-басурмане.

И возгласы женские были слышны,

С семействами гости приглашены.

Собрались бояре и князья имениты,

Все в платьях немецких, и чисто побриты.

Замёрзли вельможи стоять без сапог,

Через чулочки кусал холодок.

Бросали друг другу лишь взгляды косые,

Ещё бы, у всех были лица босые!

Ведь царь повелел всем им бороды сбрить,

И милость явил - можно в гроб положить.

Бояре, пусть царскою волею бороды сбрили,

И платья немецкие льстиво носили,

Царь Петр не верил из них никому.

Крамолу он видел в боярском дому.

Одетый в роскошный кудрявый парик,

Меж ними крутился и царский денщик.

Сейчас бы сказали, одет как пижон,

По моде французской он был наряжен.

То Меншиков, в шляпе своей треугольной,

Средь дочек боярских вертелся, довольный.

Красавицу потчевал в белых мехах,

Готов был носить он ее на руках:

Ты чашечку выпей и душу согрей,

Напиток тот черный зовется кофей.

Не нравиться, горький, так пряник возьми,

И в липовый мед ты его обмакни.

А вот еще вкусное блюдо такое,

Заморское яблоко, тут земляное.

Диковинный овощ откушать изволь,

Его очень ценит французский король!

Попробуй, и маслицем смажь понемножку.

Вот так на столе появилась картошка.

Озябшим гостям подливал он вина,

Смотрел, чтобы чару испили до дна.

Меншшиков,

Как змеи, со злобой, шипели бояре,

Пирожник безродный, с кухонной харей.

Мечтала тогда родовитая знать,

Выскочку этого взять и убрать.

Ему одному только Петр доверял,

Хотя, для порядка и палкой бивал.

Но Меншиков все исполнял поручения,

Преодолев обстоятельств стечение.

Он знал, ты за дело любое берись,

Исполни, в лепешку хотя б расшибить.

И первым он был, средь царя денщиков

Исполнить приказ государя готов.

Цветными огнями упали ракеты.

И бочки с смолой догорают в полсвета,

Феерии огненной близок конец.

На Яузу, в новый, Лефортов дворец,

Змеей из саней кавалькада ползет,

Сановников ближних царевых везет.

Завидев какую-то тень впереди,

Драгуны прохожим кричали «пади».

На ту новогоднюю ассамблею,

Вельможи старались прибыть поскорее.

Свою родовитость, решив показать,

Друг друга стремились они обогнать.

Но с кем-то в дороге случилась беда,

Свернули в проулок, не в тот, не туда.

По Яузе, сани проскочат, по льду,

И в полынье оказались, в пруду.

Приехав, руками разводят в бессилии,

За опозданье прощенья просили.

За это им кубок штрафной поднесли.

Испили, царю поклонясь до земли.

И вот уж, дороги той виден конец.

И светит огнями Лефортов дворец.

Где в зале накрыт уже праздничный стол,

И с люстры взирает двуглавый орел.

И вот, новогодний закончен обед,

Оркестр заморский играл менуэт.

Запели гобои, играли виолы,

Роскошные фижмы мелькают, камзолы.

Ведь царь-государь повелел указать,

Мужчинам и женщинам вместе плясать!

А после, участники этой пирушки,

Стреляли с пистолей и даже из пушки.

Лишь в три часа дня этот пир завершили,

И гости тогда по домам поспешили.

Гулянья продолжились, целу неделю,

Где-то плясали, где пили и где ели.

И вот, наступил день шестой января,

И вечером, по повелению царя,

Вдоль берега снегом покрытой реки,

Гвардейские строем стояли полки.

В сопровождении своих денщиков,

Царь проводил личный смотр всех полков.

А старые люди тогда вспоминали,

Как в давние годы сей день отмечали.

И царь Алексей, как случился Сочельник,

В тюрьму приходил, заходил в богадельни.

С колодников многих оковы снимал,

И царским указом им вины прощал.

Убогим везде раздавал подаянье,

Что заслужило народа признанье.

Запомнили люди простые навек,

Что царь Алексей девятьсот человек,

Велел накормить за царским столом.

От царских щедрот во дворце Теремном,

И певчие в храме от царской казны,

Меда ковшом были вознаграждены.

Святки, Сочельник, шестое число.

Январь, день седьмой – и уже Рождество.

И память осталась в народной молве,

Как Петр-государь разъезжал по Москве.

Визит наносил по знатнейшим домам,

Иной раз поводья в руках держал сам.

К воротам подъедут с властителем сани,

А следом, сподвижников ближних, компания.

Хозяин с семейством встречали «хлеб-соль»:

Сам царь в гости прибыл, их встретить изволь.

И выпив вина из серебряной чарки,

Царь Петр и друзья получали подарки.

И знатные гости, приняв приглашенье,

Садились за стол, чтоб вкусить угощенье.

С Рождественским днем самодержца поздравить,

Тогда поздравления те звались, «славить».

И дабы застолье то было чудесней

Собравшиеся пели духовные песни

Но Меньшиков щурил глаза плутовские,

И песни тогда запевал шутовские.

За всем этим Петр наблюдал, оком царским,

Смотрины устраивал детям боярским:

Боярин, претить государю не смей,

Пред царские очи зови сыновей!

Коль к службе, к наукам в них видел влеченье,

В заморские страны отправить, в ученье.

А если дитяти смышлен был, да мал,

Учителя-немца нанять предлагал.

Но если хозяин смел сына скрывать,

То отрока мог и в матросы забрать.

Красавиц от царского глаза не спрятать,

Ведь царь мог боярскую дочку сосватать.

С собою привозил Петр-царь женихов,

Из офицеров гвардейских полков.

И лишь самодержец тот дом покидал,

Хозяин тогда с облегченьем вздыхал.

У самого колотилось в груди,

Молился боярин, господь, отведи.

Ведь если прием был Петру не по нраву,

Царь в доме том очень был скор на расправу:

Ленивых он розгами мог проучить,

Болезных – кубком Орла излечить.

Так было…

Эпоха Петра завершилась,

И елка у нас к Рождеству не прижилась.

Ведь траурным знаком елку считали,

А елкой на крыше кабак украшали.

Дабы страдающий жаждой народ,

Шел бы в кабак, не в чужой огород.

Иголочки с елок в весне облетали,

Поэтому их «Елки-палки» прозвали.

Лишь в век девятнадцатый, да с середины,

Ель станет у нас украшением гостиной.

Понравилось это людей большинству,

Ёлочку в дом принести к Рождеству.

О танцах

Стоит дом старинный, запущенный сад,

Разбитые окна, потёртый фасад.

Когда-то в том доме виолы звучали,

Слуги кареты у входа встречали.

Важный хозяин, гостей ожидал,

Из трубки изогнутой кольца пускал.

Зал был роскошный, в свечах, в зеркалах,

Закуски и вина на длинных столах.

Бывало, и царь, в этом доме бывал.

Кубок под крики виват, поднимал.

Помнит в том зале старинный паркет

Англез, контрданс, полонез, минует.

К визиту, пол воском натерт был с утра,

Гроссфатер, любимым был танцем Петра.

В нем пары танцующих, вслед становились.

За руки брались, а потом расходились.

Оркестр все быстрее, быстрее играл,

За вереницей с трудом поспевал.

А Петр музыкантам - играй веселей!

Движения танцующих стали быстрей.

Танцующих змейка по залу бежит,

Стучат каблуки, аж посуда дрожит.

Вот танец закончен, танцоры устали,

А многих, и ноги уже не держали.

Умаялись, веером машут кокетки,

Их приглашают присесть на кушетки.

Лакеи с подносами всюду снуют,

Лимонную воду гостям подают.

Бывало, веселье и шум до рассвета,

И только под утро резные кареты.

Гостей развозили, хмельных и веселых,

Кого в дом в Москве, а кого в терем в селах.

Когда-то дворец был,

Когда-то был сад.

Давно это было,

Лет триста назад.