Все возможные стихи

Докучная космогония

Лежит на боку небесное тулово,

Прижимает к пузу землю-подушку, мячик.

На земле я — маленькая и сутулая,

С высоты не видно: то ли девочка, то ли мальчик.

Над небесной тушей — космическое одеяло,

Такое черное, хоть звезду выколи!

Мало ли, чем его там его замяли,

В дырах каких коллапсары заныкали.

А выше — божественное рассуждение,

И серафимы — невесомые, как фотоны,

Со скоростью света в неусыпном бдении

В поле грядущего Эсхатона.

Но если подняться еще, над гущею

Волно-частиц, над словесным жжением,

Что там над этим? Творец всего сущего?

Или зеркальное отражение?

***

Так нервно, что немножко скрипко.

Скрепкой канцелярской прикрепляю себя к эпохе.

Остальное — в расфокусе. Сейчас как крикну!

Втяну в себя северное сияние на вдохе.

Еще глоток — и рассосется под ложечкой,

Выплюну ливер лишний в лицо ветру.

Мне открылся путь финским ножичком

И свернулся внутри портновским метром.

Такая скрипка, что ушам больно —

Этому Паганини загнать бы смычок в глотку.

Штормит семибально, и звезд обойма

Вся выпущена в глаза, в десятку, плотно.

Считаю в дюймах, скулю в квинту,

Еще глоток — и доберу до малой септимы.

Известно, ясно, никогда не сможем быть квиты,

Даже если я утоплю себя в антисептике.

Судьба-катала: при такой раздаче,

В таком раскладе даже прикуп мне изменяет.

Беру на все. Мне плевать. Такая задача —

Не победить. Не меняет. Меня нет.

Финский путь

Дорогой мой, дорога наша теперь бела,

По обочинам снежная каша, дурная мгла.

И пусты колени мои без твоей руки,

Лишь олени на знаках дорожных — конец строки.

Проступило солнце, погрело сосновый строй,

Я курила молча совсем под другой горой.

Там песчаные складки рассыпчаты, широки.

Корень гладкий — куриная лапка — конец строки.

Меня память крутила, катила мимо озер,

Словно мстила, но так — вполсилы — за мой разор.

Вечерело. На свет километры неслись вопреки

Направлению ветра. И снова конец строки.

Потянуло полночью. Дважды другой была

Трасса, стертая зимней щелочью до бела.

Просевалась печаль монашья сквозь решето,

И была ли дорога нашей, не скажет теперь никто.

Из Петербурга в Москву

Январь наступает на тапки — я падаю вниз Лицом в невесомость, в колючую снежную шубу, Как в щеку небритую. Оттепель снова. Звон из Губастых каналов — крошатся ледовые зубы.

Я спряталась в центре вагона, под ватным шатром. Огонь фонарей привокзальных бьет на пораженье, И поезд по рельсам, как тромб, и я слышу нутром Круженье колес. И движение. И притяженье

Конца или цели пути. У последней версты Застыл командор в белом камне, ладони — в перчатки. Пишу, как на знаменье щепотью склеив персты — Пускай будет набело, Боже, исправь опечатки.

***

Рыбаков отрывают от вверенных льдин,

Каждой твари по паре, герой же один.

Он врагу не сдается, уходит на дно,

Потому что он с космосом черным одно.

Мы надели хомут дрязг и сует людских,

А героя сомнут ледяные тиски.

Мы тоскуем в хлеву, праздно печень грузя.

Он погиб за плотву — это тоже стезя!

Разрывает река старую чешую.

Не спасти рыбака, сом ему под шлею!

Задышала весна, не взглянув в календарь.

Это тоже судьба — умереть за февраль!

Мы смахнем со стола судака и уху,

Облачим свои чресла в портки на пуху,

Выйдем в ночь, в черноту, где во льду полынья...

Эх, Гренада, Гренада, Гренада моя!

Новогоднее

Достаточно не краснеть За вздорно прожитый год. К столу покупать снедь, Желать обойтись без невзгод.

Шампанское. После — салат. И елка в ведре. И картечь Визжит, и звучит булат, Чтоб плавно могли перетечь

В грядущий набор дат. В окопах со словарем, Пока безымянный солдат мо́чится под фонарем.

Достаточно принимать Как есть и во всей красе. Друзья мои, вашу мать, Да будьте вы счастливы все!

Накануне весны

Не гуляй по тонкому льду!

Там под ним нарастает асфальт,

Шелковистый, как конский круп,

И соленый, как конский пот.

Не топчи водяную слюду.

Не кроши опаловых смальт.

Корни новых озимых труб

Теребят дорожный испод.

Не плещи февральских чернил

На плющи стальных проводов —

Зацветут они сами в срок.

Синих искр озоновый треск

Ночью вешней страшен и мил,

А сейчас среди холодов

Только месяц цветет двурог,

И не страшен его блеск.

Не ступай на люк! Ни ногой!

Там под крышкой — омут-глазок,

Там густеет черная кровь,

Размывает стен серый крафт.

То, что было снежной нугой,

Соберет метла-помазок,

Чтобы таял липкий покров

Удобреньем будущих трав.

Не тревожь пейзаж городской.

Не вскрывай дверей и око́н.

Мёдом электрических ламп,

Синевой мониторных лун

Сохраняй имаго-покой.

Соблюдай природный закон.

Вон стволы домов пополам

Треснули. Это весны канун!

Старый новый год

Мне спину натирает скипидаром

Отец. Ладонь шершава и тепла.

Скажи-ка, дядя, ведь Москва недаром...

Не говори! Пусть хоть сгорит дотла!

Червяк лакричный, молоко с боржоми,

В конверте белом сыпкий аспирин.

Стоит в углу портфель чужой. Чужой мне,

Пылающей в объятиях перин.

И мама безутешна: скоро сорок

Мне — градусов по Цельсию, ей — лет.

Снег за окном сыреет, точно творог,

И простыня кусается, как плед.

В ведерке клюква, мандарины горкой,

Колбасные в тарелке кружева.

А у меня как будто в горле терка,

И словно мяч футбольный голова.

Темны ковры, щекочет светом лампа,

Как птица, приукрытая платком.

И папина рука — рука атланта —

Втирает в спину скипидарный ком.

Brevis descriptio

Зима расползлась грозою.

С мемориальных плит

Смывает декабрьским зноем

Гранит. До краев налит

Пожаром январский купол:

То яр он, то бел, как стерх.

Дуэты шарнирных кукол

Мечтательно смотрят вверх.

Песцовые шубы — на убыль;

За воротом — ветра ток:

Глаза ль залепляет, губы ль

Ничей седьмой лепесток.

Кислеет сугроба мякоть,

Жжет руки снег: чёрен, квёл.

Февраль для того, чтоб плакать,

Чтоб март на могиле цвел.

***

Крыши кроша́тся льдинами на подол

Хроменькой улочки, кривенькой девочки из Твери.

Дрогнули фонари — это Ханс на спичку подул,

Чтоб ему вечно в аду ледяном, Мари!

Встали на лужи. Стоптанные углы

До́ма, в морщинах лепки студится зимний смрад.

Под полыньей асфальта стеклянная мгла

Вросших по пояс окон. Такие дела, Марат.

Труб водосточных гнутые хоботки

Пьют из руки нектар, тянутся к рыльцам машин.

В этом году январь погодой набит битком.

Да не смеши, Пахом! Нет у тебя души!

Грязью умылся полуколодец-двор,

Снегом плюет в затылок, в горле дождем першит.

Лает собака. Собака — божия тварь,

Скверный товар, ее не продашь, Рашид.

Шамкает ртом Петроградская сторона.

Княжеской кровью, бровью, угольной, как тавро,

Ветхим изгибом, траченным молью руном

Их все равно не обольстить, Претро.

Зимняя оскопленность формы

Вспоротый лед замерзает речным хребтом, Конь за Невой глотает снежинки каменным ртом. В нашем краю от рая — ангел с мечом да челн. Холод до слез пробирает. Мы по зиме течем.

Лица — фарфор и мята, глаза — зеркала тщеты, Смяты тела, как латы, скованы, как щиты. Нам бы слезами выжечь день, фонарем золотим. Боже, дай только выжить! Как расцветет — взлетим.

Нас облегчили утраты. Опыт пыл загасил. Полы, бесполы, крылаты, но ни на что нет сил.

***

В самый последний ночной миг, Когда утро готово взойти уже, Дворник встает: суров, бледнолик, Из поколения сторожей.

Черное небо, под небом — бело, Снег все застлал, заполнил, но без Ропота дворник берет помело, Чтоб землю свести к черноте небес.

Он прорубает в замерзшей воде Тропы для наших изнеженных ног. Не солнце играет в его бороде — Мигалки желтый манок.

Кайлом повергнет сонм стылых скирд, А с рассветом исчезнет, как тать, Но кровь его силой насытит спирт, Чтоб завтра он смог встать.

После бани

Эта зима разжевала меня,

Переварила, сплюнула,

И теперь я такая нежная!

И теперь я такая юная!

Я стала, как лед, хрупкая.

Я стала, как мед, жаркая.

Не иду я — плыву шлюпкою

И даже ногами не шаркаю!

Меня можно любить мальчикам,

Со мной могут дружить девочки.

Стала мягкая. Хоть чекань

Из меня золотые денежки.

Меня утро встречает прохладою —

Бесполезное солнце январское.

Я скольжу по земле — не падаю.

Падать — это дело не царское.

***

Зима крестами вышивала,

Меня крестами прошивало,

А я жила и выживала,

И было всем не до меня.

И было всем всего довольно,

И только я всем недовольна.

Собой и долей недовольна:

То болтовня, то беготня.

Дни проходили, дни чадили,

Не попрощавшись, уходили.

Друзья под мрамор уходили,

Меня не звали за собой.

Я от разлуки заболела:

Без них я будто обмелела,

Как псина, в будке околела,

Объевшись порченной судьбой.

Дорога вьется, как минога.

Все могут, я одна — не в ногу.

Здесь все теряют понемногу

Из года в год, из года в год.

Запас моих родных скудеет,

Декабрь инеем седеет,

И скоро год помолодеет,

Но не избавит от невзгод.

Цикл «Зимний путь»

I

Баранина простыла, охладела, Покрылась желтым восковым налетом. А Клара то орала, то курила, То плакала, но никакого дела Борису-мужу, сыну их Кириллу.

Шесть вечера. Давно уже стемнело по-петербургски. Вот луна очнулась. И под луной гранитно-каменела Кривая череда столичных улиц.

Там женщина по имени Меланья На свежий снег выгуливала шпица. Чернела россыпь их следов посланьем, Искрился снег вокруг фонарной спицы,

Покуда Клара собирала вещи, И собиралась позвонить соседке, Луна кивала холодно-зловеще, Но застревала в тополиной сетке.

А нам-то что?! Мы искренне бесцветны, Нелюбопытны, счастливо несчастны. Цвети, империя! Мы верим в твой расцвет, но При гололеде эта сторона опасна.

II

На Тучковом мосту одиночество Стелется, как постель. Эти, без имени-отчества, Просто идут в метель. Белым фетром их заворсило, Заволокло, Не хватило у ветра силы Снег Превратить в стекло. Ни одной слезинки на камне, на завитке. Юный NN шагает в юной своей тоске. Может, его Лаура ищет любви иной. Дура! Такая дура! Дуры все до одной. Сквозь решётку мерцает в проседи — чернота. Просится что-то бросить бы Вниз с моста. Зачерпнуть, метнуть снежным яблоком в полынью! Подмигнул фонарь, вспыхнул ядрышком — и адью.

***

Купил вина и выпил, и купил,

И выпил, и опять не помогло.

Стоял. Курил. А март его кропил

Водой живой. Кругом текло. Пекло́

Лучами наледь на бедре моста,

И ветер дул, но он не мерз, не стыл.

Он утром начал с белого листа,

Но след простыл, он сам себе постыл.

Еще хватало на обратный путь,

Еще журчал в кармане телефон.

Он пожалел, но не сумел смахнуть

Весь этот вздор и сор, весь этот сон.

Он взял еще. Тогда разверзлась высь

И отразилась в крошеве стекла.

И видим мы: вот расплескалась жизнь,

По ней душа в скорлупке поплыла

Куда-то прочь. Остался бледный склеп,

Столп соляной негодный, неживой.

«И поделом! Давно он пуст и слеп!» —

Решаем мы, взгляд опуская свой.

***

А я окаменела по колено,

Стою и стыну рядом с остановкой.

В стога собрали перезрелый снег,

Моча собачья и собачий холод.

Трещит по швам зима, трещит

Фонарь.

Свет иссякает в нем. Я отсекаю

Надежду на весну. Уже была.

Достаточно. С нас и зимы довольно.

***

Немного зимней лжи — дождем, теплом

Скопилось утро грязью за стеклом.

И мне молчать бы, глаз не разевая,

Не разнимая чувств, где не жива я,

Но где покойна за чужим столом.

Я загостилась в декабре. Пора!

И утро, словно черная дыра,

Затягивает в хищную утробу.

Входная дверь грохочет крышкой гроба,

И ветер пробирает до нутра.

На улице египетская тьма.

Куда бежать, чтоб не сойти с ума?!

Прошу себе то праздника хмельного,

То снега белого, то жребия иного.

Прошу, чего не ведаю сама.

***

Утром, пока не вылупилось лицо,

Сквозь изморозь глаз мир кажется блёкл и сир.

Просунул в трещину рта крутое яйцо,

Впитал ею чай и хлеб, или кофе и сыр.

И вот уже голос рассип, осмелел, окреп.

Ботинки, пальто, ключи. (Не забыть ключи!)

Снаружи темно-темно и мороз свиреп:

Поглубже голову в плечи — иди влачи.

А в полдень, покуда воздух немного бел —

Смелее на свет. Вдыхай его рыбьим ртом.

Сто дел впереди, а ты уже ослабел.

Дыши сейчас — кто знает, что будет потом.

Жжет фонарями вечер. Украл — молчи!

Уже безразлично: в петлю или в постель,

Сон, как разбойник, встречает почти в ночи,

Срывает с тебя лицо и убегает в метель.

***

Тебе уже недолго. Под мостом

Ползет рассвет холодный, розоватый,

И ты идешь, облеплен снежной ватой,

Один прохожий в городе пустом.

Последний спутник черной, заливной

Январской ночи, долгой, непогожей.

А свет горит, горит в твоей прихожей

Фальшивым солнцем, лампою дневной.

Энергосберегающий маяк —

Он путь хранит к заброшенной квартире,

Пока ты в оливье и галантире

Армянский преосуществлял коньяк,

Пока ты леденящий бой часов

Пытался заглушить хрустальным треском,

Пока хозяйский кот по занавескам

Скользил под хор нетвердых голосов.

И ты скользишь по наледи хмельной

От парапета до фонарной трости

Домой, зажав тепло в подвздошной кости,

На вечный свет за белой целиной.

***

Не накрыты столы. Неустойчивы, белы́, голы́,

И небрежно подвернуты скатерти, точно по́лы

Пальто. Кое-где — муляжи — пластмассовы, полы.

Продавщица раскоса — тяжелая дочь монгола.

Один в поле не воин, а путник — иди ступай-ка.

У нее на резцах сколы, на маточных трубах спайки.

Когда была свежей, юной, в хлопчатобумажной майке,

Все парни вокруг терлись. А толку? Поди — поймай-ка!

Как блесна серьга колышется в мягком ухе.

Со вчера не в духе, глаза мельтешат, как мухи.

Дочь негодница, мать болеет — совсем старуха.

Нет ни капли покоя: в стране упадок, на кухне разруха.

Заверните, голубушка, сыру, отвесьте грамм триста!

Пожелайте мне доброго дня! Хоть из мести, как Монтекристо.

Жизнь еще молода, снег искрист и вино игристо.

И так будет всегда. И звенят бубенцы серебристы.

***

Листья вздыхают, опутаны тонким дождем,

Утро беспутное слишком холодное, слишком.

Снег тополиный налип на стекло, упрежден

Рамой ослепшей и форточкой с медной задвижкой.

Столько ли соткано времени, чтобы успеть,

Чтобы отпеть каждый градус июньских морозов?!

Слово, как бабочка, бьется, попавшая в сеть.

Не долететь до рассвета. Будь он трижды розов!

Тошно пропащим, неспавшим, попавшим в капкан

На рубеже между фронтом погодным и тылом.

Утро стекает во двор, как в граненый стакан,

Выпей его, пока совсем не остыло.

***

День такой обреченный. Они говорят: «Разуйся,

Разомкнись, подбери из прошлого все пустое.

Встань лицом на восток, там восторг и стихии буйство.

Это просто тебе. Все оружие холостое.

Старый день добавил новых теней предметам.

Посчитай по пальцам, что главного не успелось.

По бухгалтерским сметам, по горестным их заметам

День незрелый. Не жди в нем сладость, не жди в нем спелость.

Обмельчали сутки: не глубже, чем по колено.

Вслух — сухие шутки. Перебирай губами.

День растленный, а впереди дрожь ночного плена,

Дождь второго плана. Пошли по воде кругами!»

Аве, Июль!

Ветер ломает суставы зонтов, Взрывы дождя — барабанная дрожь. Аве, Июль! Ты к июлю готов? Иль наш июль для тебя не хорош?!

Плещут, как парус, кашне и пальто. Лей нам полней! Мы привыкли, допьем! Здесь на щите, на разломах плато Небо рвет александрийским копьем.

Кленов каленых чернеет оскал. Крыши корежит. Щедрее даров! Ты ожидал, будет роза в бокал? В битом стекле только Роза ветров.

***

А на скользкой дорожке, сцепившись, листки лежат. От их желтой изнанки пестро и рябит в глазах. Небольшие дети, похожие на медвежат, Теребят их палками, прыгают и визжат.

И машины визжат, не поспевши на светофор, Чей желток, как быстрая осень, блеснул. Мирком Пешеходы мнутся у края своих платформ, Шелестят котомками, шепчутся матерком.

А над этим всем расстелилась слепая зыбь, Топь небесная, рябь балтийская, пена лет. Запрокинешь голову ввысь — воробьиная сыпь На руках у тополя. Псы у его пантолет.

Опускаешь взгляд. Псы не сморят в глаза, лежат, Словно комья из мертвого снега, листвы, земли. До тепла не сдвинутся с мест — весну сторожат. Нам пора в берлогу. Бери медвежат. Пошли.

***

А вон глянь-ка на небо — синеет, и ни звезды!

Я тут просто стою, а тебе так непросто стоять.

Было столько камней — не засеяли борозды.

Да наплюй на них! — значит, нечего собирать.

Может, столб соляной, может, тень в проеме дверном.

У меня за спиной крепкий чай и вишневый сад,

И еще луна где—то в туче жемчужным зерном —

Ни к чему она, разве что серебрить фасад.

Эта простота недолга: где-то час-другой.

Голоса в голове улеглись, прекратили спор.

Уходи! Скоро дождь зашумит, зашуршит лузгой.

Ты же не Господь, чтоб смотреть на меня в упор.

***

Я тебя ждала, снова тебя ждала,

Вытряхнула дела, завязала узлы по углам платка.

Боялась, забуду, как ты улыбаешься кромками губ слегка,

Сидела под лампой, не занавесив окна, руки по швам.

И сон не шел, и в гости никто не шел,

И стол был полон еды, и тело полно тепла,

И вечер, как мерин, не портящий борозды,

Тенью от люстры чертил на полотне стола.

Кое-какие слова собрала — бесполезный хлам,

Оттерла обиду с глаз, развязала узлы на платке.

Бусины жалоб рассыпала, размела по темным углам.

Какое мне дело, куда ты там движешься налегке.

Я тебя ждала предостаточно — перекалилась нить

Лампочки. Лопнула. Электричество потекло

Через открытую форточку ночь дразнить.

Я осталась сидеть, треснувшая, как стекло.

Элегия

В стеклянном цилиндре сирень манит узелком пятипалым,

Надеждами женскими вспыхнет, запахнет несбыточно-нежным.

Луна в облаках, как в стакане, маслиной к рукам прилипает.

Еще полчаса — и рассвет. И новая жизнь неизбежна.

В стеклянном прозрачном плену обломки цветущего парка:

Припарка для мертвых душой, романный предлетний напиток.

В развалинах индустриальных все тихо. И спят разомлевшие парки.

Еще полчаса — и рассвет. Свод неба лиловым напитан.

В стеклянном тумане душист букет драгоценных событий,

Воспоминаний дюшес — опальный флакон парфюмерный.

Как в капсуле прошлые дни, не лучше ли просто забыть их?

Еще полчаса — и рассвет, наверно.

***

У тебя глаза слишком синие, с ободком. Что там внутри — не видно сквозь толщу воды. У меня ошейник с шелковым поводком: Два прыжка до подстилки и столько же до еды.

Вижу сны черно-белые, с запахами и без. В них беспощадно быстра, и мой бег упруг. Но проступает взгляд через серость небес, Красит в неистово синее замкнутый круг,

Бенгальским огнем на шкуре жжется, искрит. Проклятье хозяйских рук и привычных благ! Не укусить! Зубы крошатся о лазурит. Виток за витком поводок оплетает кулак.

Мальчик и девочка

Мальчик и девочка держат друг друга в руках

В синтетических облаках, земли не касаясь белой рифленой стопой,

Он желает ее даже формой своих очков, цветом бука́х

На толстовке. Слюна его, словно олово — необходимый припой,

Поцелуй в голову, в волосы, заживляет надлом.

Они только покинули детство, вскрыли девство, как старый нарыв.

Он смотрит поверх, сквозь нее под таким углом,

Как будто собрался прожить остальное, ее своим телом укрыв.

Зрители с опытом извлекают случаи из своей

Пыльной застенчивой юности, обещают: пройдет, как дым, и

Конец. Но трамвай поет соловьем из ветвей

Стальных. Я им верю! Эти успеют уйти молодыми!

Лилит

Где же ты, Адам?! Кто же ты?

Тел мильоны, где же мой есть?

Затаилось время: лапки кожисты,

Остры коготки, дыбом шерсть.

Истоптала ноги до самых плеч,

Износила сердце в пыль, в прах.

Мне б успеть с тобой просто рядом лечь,

Изблевать, что выпито на пирах.

Время рвет зубами мое нутро,

Дышит мерзкой пастью, блестит глазком.

Силу мне отчаяние утрой,

Что б к тебе успеть хоть ползком.

Позови, Адам, назови меня —

Маяком вспыхнет слов серебро.

Вырви для меня у времени, выменяй

Дар вернуться в твое ребро.

Ладожская элегия

Весь ад на острие пера, Весь рай из камня и воды И ягод. Сосны для костра. Байдарок узкие зады

Влекут охотничьим манком, Зовут детей в последний путь, И мох сползает под носком, Породы оголяя суть.

И руки стонут от любви, От солнца, от оков весла. И сколько яблок ни сорви, Не отличить добро от зла.

И ясно, сколько ни мути Молитвой ладожских небес, Семь дней эдемского пути Иссякнут сами по себе.

***

Дорогой мой Господь, у меня вместо неба — дыра. Раскрываю живот свой в улыбке собачьей, немой. Я тебя обманула: алмазы мои — мишура, И герой безупречен, беспечен, но только не мой.

Сколько можно тянуть эту песню — натерло гортань. На щеках моих щелочью слезы прожгли волдыри. Меня совесть звала: перестань, перестань, перестань. — Отвали, — говорила я ей, — оставайся внутри!

Пожалей меня, Господи, мне слишком холодно тут, Отзови меня в небытие, в мякоть теплой земли. Моя кровь загустела, замерзла, чернее, чем тут... — Хватит ныть, — отвечает Господь, — собирайся, пошли.

***

Героиня играет в прятки сама с собой,

Ей не выиграть, хоть и не оставляет следа там.

Начинает смеркаться. Она говорит: Отбой!

Она говорит: Не дрейфь! Хоть умри солдатом!

Мастерит окоп из подушек и одеял.

Накрывается. Ночь коротка, и лежит на ладони

Незнакомая чья-то рука — отработанный матерьял.

Шекспира б немного, а то все один Гальдони.

Героиня сушит надежды между страниц.

Хоть бы имя на память! Его безнадзорные вещи

Уезжают в депо. И она говорит: Отстранись!

Значит этот — не тот. Не назначен и не завещан.

А она-то собой молода и душой хороша,

Почему же пустеет постель, не успев разогреться?!

Героиня идет за кулисы, подолом шурша,

Прижимая корсетом набухшее вермутом сердце.

***

Вскрылась весна, как ранка,

Небо сочится из

Солнечной самобранки.

В окна бетонных изб

Нам все по пояс: пляшем,

Члены весной согрев.

Скоро мильярды яшм

Вылупятся из древ,

Нам все до дальней дали,

Снег стёк, зацвел нарцисс.

Можно крутить педали

Вспять по оси абсцисс.

Что там мечтали в прежней,

Прошлой уже весне?

Память протерлась — брешь в ней,

Брешет, как пес во сне.

Марш в голубином танце

К свежим соитьям тел!

Мартовские повстанцы

К ветреницам в постель.

***

В Гефсиманском саду только пули свистят меж ракит.

И никто не забыт: ни с рахитом, ни тот, кто храпит —

Собирает у рая на длинной гранитной скамье

Петр с ключами: на выход с вещами. Привет семье!

Под горой спят солдаты, устали, имя им легион,

Дело пахнет закатом, и солнце цветет, как пион.

Сколько времени ссыпалось, не задержалось в горсти.

Что ж, надавим на жалость: помилуй, Господь! Прости!

Этой ночью воскресной природа весною нага.

Неживая вода в ее чреслах. До встречи четыре шага.

Гавриил, посвети, проводи, не бросай посреди, как балласт!

Только тьма впереди. Рафаил окунает перо в алавастр.

***

Вложила в бутылку записку,

А надо бы было съесть.

До океана близко —

Просто рукой подать!

Небо склонилось низко —

Тучный щенок над миской —

Ветром лакает воду:

Воля и благодать.

Мнется прибрежный камень,

Мылится серый мох.

Время течет рывками

На слюдяную гладь.

Бьется на шее жилка.

Словно блесна, бутылка

Радужными боками —

В воду, как под замок.

Вечер не стынет, пылко

Лижет луну—леденчик,

Венчик из красных ягод,

Матовых земляник.

Сад из смолистых пагод

Тучами весь увенчан —

Там нет ни тени тягот,

Только шуршит тростник.

Память — в бутылке-призме.

А надо бы было сжечь!

Рыбы плывут на тризну

К чаячьим островам.

Ось горизонта у́же

Режет глаза и туже

Вяжет, как кетгут, жизни

По незаросшим швам.

Белый

Над Купчино белый туман. Там всегда туман.

Он лижет бетон домов. Там везде дома.

В них стекла дрожат едва — пробежал трамвай,

И мирно пасутся псы, мнут носами грязь.

Там теплые лестницы четкие, без петель,

Вытряхивают прохожих на стылый двор.

И двери — под козырек. Машут гулко вслед:

Ступай, Имярек, поздоро́ву и не греши.

А если на юг лицом встать на самый край —

За лентами трасс, пунктирами гаражей,

Видны шушарские степи с борщевиком

На пыльных обочинах. И царскосельский бриз.

Я там жила. Однажды все жили там.

Лопатила палкой авгиевы пустыри,

На проволоке оставляла следы рейтуз

И целовалась на золотом крыльце.

Где папа с соседом зимой заливал каток,

Машины хозяев ждут, сложив зеркала.

Я здесь по делам. У каждого есть дела!

Но белый туман над Купчино. Белый весь.

***

Белые ночи навстречу шагнули

Душной сиренью, жасминовой пылью.

Остолбенели дни, но не сморгнули.

Солнце смахнули со лбов частью тыльной

Короткопалых плебейских ладоней.

Па́ра амуров поката, покойна

Под подоконником. Запах бегоний

В жженом фонарном проеме оконном.

Старая дева с порочной болонкой,

Пьющий философ с друзьями наружу.

В рощах сосновых за дамбой-заслонкой

Ландыши пахнут белей и упруже.

Яблонь бесплодных фарфоровый морок,

Ветренниц первых молочная пенка.

Рви, не упрямься! Краток и дорог

Майский букет. Только к лету ступенька.

Если подняться до самой вершины

Вверх, мимо дней, по душистым соблазнам,

Станут мгновения незавершимы.

Можно быть вечно свободным и праздным.

Cantilena mesto

Твоя свирель так холодно звучит,

Что не тревожит тела, не печалит.

Журчит в ночи. А что в ней не журчит?

Не спит июнь. Adagio вначале.

Тиха свирель. Ты затушил её,

Смахнул едва заметные разливы.

Блеснули звуки рыбьей чешуей

И утонули в ночи, боязливы.

Твоя свирель поет сама себе,

Не ма́нит, не влечет, а только студит.

Leggiero, lento. Глуше и слабей.

Ты одинок, но кто тебя осудит?

***

Дома с утра скверно — жужжит скрипка —

Армянский мальчик соседский скребет ноты.

Его дед, сапожник, жил долго и пил крепко.

Отец с мефистофельским профилем жжет банкноты,

Мать — нежная пери — взгляд лани. Герань на окошке.

Мне не рассказать им, что с утром моим сталось.

Беру мельхиоровой ложкой овсяную кашку:

Так пресно, что даже в фарфоре сквозит усталость.

А если бы теплые сосны и плеск ветра

В капроновых струнах веревок, где простыни реют.

На завтрак — инжир и вино, чтоб заплыть в утро,

Как в тихое море. Вернуться, когда свечереет.

Дома на кухне душно, к тому же сыро.

Сквозь плотные стекла тон неба не узнаваем,

За стенами пасмурно. Птицы лицами серы,

И кошки, и дети. И эта канва не нова им.

Жизнь не молчит: злое мычание дрели.

Над потолком — золотые копи, алмазные шахты,

Проклятые рудники. На свободе дроля

Скурвилась. Вот тебе мат, пока ставил шах ты.

Что же, пойду в себя, может там тихо.

Полистаю по памяти слипшиеся страницы:

Черно-белые вехи, цветные мечты, затертые страхи.

На три четверти

В чернильнице неба перо золотое: осенние буквы —

Белесые птицы, как точки из Брайля — глазами на ощупь.

Зачеркнуты черными ветками адмиралтейские букли,

Кленовые капли размыли дорожки, на площадь

Летят. Потемнели одежды прохожих и стены

Дворцов придорожных, попутных кофеен. От крема

На сердце пятно. Надо солью... Не сдвинуться с темы:

Не те мы! Не с теми. Над нами шесть коршунов Рема,

А где-то — двенадцать. Октябрь, ноябрь, декабрь —

Холмы календарные. Снег в закромах-облаках обмолочен,

Пора бы развеять, как прах. Петербург-дирижабль

Дрейфует в туманах рифмован, морозлив, молочен.

Тепло на разлив, на заливе под острые крики

Случайных друзей, чтобы чувствовать: здесь не один ты не воин.

Мы так искрометно молчим, что внесут в патерик и

Безмолвие наше, и наш пеший ход над Невою.

Мы

Мы герои историй с завязкой в последней главе, В голове моей ветер, качели в твоей голове. Дан приказ: Donnerwetter! Вперед, не щадя кулаков! В голубиную прорубь с прорехами облаков.

Пионеры маршрутов с развязкой на кольцевой. Путь хлестнет, как шпицрутен, повяжет петлей лицевой. Словно птицы: не сеем, не жнем и плюем в потолок. На гранитной странице зарницей блеснет эпилог.

Мы друзья — не разлей. Выпьешь моря на брудершафт? Наши души бесструнны, мрачны, глуше угольных шахт. Нам другими не стать, нам с похмелья с постели не встать, Но зато командорская поступь, природная стать.

Нам, титанам, в плечах это время немного мало́, Нам бы порох в очаг, чтобы взрывом все знаки смело. Нам бы подвигов каждому дюжину, чтоб не скучать. Но никак не начать. Ничего никогда не начать.

Извинение за несостоявшуюся прогулку

Милая Ли!

Во вторник дожди полились,

Размыло прогулки.

Велосипедный парус повис

На втулке.

С утра до нуля —

Глазурь на руле, продрогли дороги.

Обсидиановые тополя —

Ацтекские боги.

Милая Ли!

Едва ли к среде рассветет.

День у́же и у́же.

Ноябрьских сумерек йод

И стужа.

Но не теперь

Донашивать наше знакомство.

Надеюсь, и март, и апрель

Дождемся.

Милая Ли!

Умаслим педали тогда,

И вилки, и цепи,

И выедут вело-стада

На петербургские степи.

Алеф

В гнезде из пакетов с тряпьем, из рекламных буклетов,

Из прошлых газет, из соломы, из прутьев, из пуха,

На белой скамье без корней угасает старуха.

Кругом по цепи ходит вечер, и он фиолетов.

На клекот старухин слетелись бумажные дети,

Поодаль расселись в песочнице, строят могилку:

Обрывки фольги золотой под осколком бутылки.

Без четверти год, будний век — не разглядеть их.

В зените — фонарь. Через вихри старухиной шапки

Проходит отвесная ось сквозь надир к антиподам,

Где в море белеет старик в ветхой лодке, но шатки

Надежды его на улов, на богов, на погоду.

Кадык, как челнок. Нитка голоса рвется и рвется,

Летит со слюною в волну, точно в след Магеллана.

Дюгони поют глупым рыбам — привычно плывется

Бальбоа? Буэндиа? Как его там... Мгла легла на

Фамильное древо, последняя ветка отсохла,

Но корни сквозь Тихую воду, земную кору, мясо магмы

Несут стариково дыханье по жерлам, по соплам

На невские сопки, за пулковскую диафрагму

И дальше, и дальше к скамье с пожелтевшей старухой,

Где голуби — тени тевтонцев — в войне за печенье,

И дети в песочнице: все обретает значенье.

Имеющий око — зри; слушай, имеющий ухо.

***

Все линии судьбы зажаты в кулаке.

Три месяца ходьбы до низких мглистых туч.

Черемуха звенит, и дождь дрожит в руке,

И луч случайный — нить, стежок его летуч.

День не пророс еще в белесый мох ночной.

Холодное плечо у Зимнего дворца,

От мраморной спины до паперти речной,

С рождения больны, трепещут деревца.

Не помню прошлых вёсн, вдыхаю птичий плеск,

В венке вечерних звёзд я безнадзорно пью.

Сны тонкие, как трель. Манит мишурный блеск.

Нетрезвый менестрель: что вижу, то пою.

***

Выходили друзья в дверь, а могли в окно Вылетать, потому что легки, потому что май. — Береги себя, — говорили, — заваривай толокно. А вина не пей, и детей обнимай.

Выдыхала в окно сирень, липли тополя К неотмытым с зимы стеклам, к костям рам. Ветер терся о ветки, скулил, убегал, пыля, Разносил тополиный дух по дворам.

Как березовый сок, через стены текло тепло. Без вина развезло: стала мягкая, как печаль. Говорили друзья: Ты живым жива! Повезло! Целовали в лоб. Разлетались по белым ночам.

Одиссея

Боги устали сердиться. Итака горит.

Не приземлиться, закрыли страницу. Итак:

Сколько ни вейся по темным волнам, Лаэрид,

Сколько ни бейся в просмоленный корпус, бакштаг...

Пять кораблей пали в пене в скрипеньи ключиц.

Пепел Итаки стучит, рвется парус из жил.

Море к закату распахнуто. Не исключить

Милость Гекаты, когда ты когнатов изжил.

Камнем легла Пенелопа на донную муть,

Амфорой панафинейской на тертый песок.

Некому встретить теперь, Одиссей, промокну́ть

Соль. Некого целовать, если рот пересох.

Лишняя память. Бескровен, бездомен, безлик.

Ветром влеком, и суставы, как снасти, хрустят.

Только свобода от всех, от всего. Мир вели́к.

Путь перекроен. Пусть боги тебя не простят!

***

Приложи ухо к моим губам. Просто слушай, как я скучаю.

От печали мембрана стынет, пластмасса становится хрупкой.

Я — электрический колокол, самоварное золото, солнце дневного света.

Я сегодня имя твое кричала за тысячи километров, сложив руки в рупор.

Хотела унять ладонями морской песок стриженой головы — тщетно.

Давилась словами под дулами детских страхов. Смотрела в глаза им.

Часовые стрелки мололи время, как говядину в мясорубке.

В живых никого не осталось. Только одно: слушай, я замерзаю

С черным квадратом трубки.

Комарово. Октябрь. Утро. Вторник.

За асфальтовым глянцем обритых машиной дорог, За подпалиной леса, за мхами и пиками трав, У порога набухшего озера белый творог Ледяного тумана и прочих осенних потрав.

А с другой стороны — валуны и хрустящий песок, Малосольный балтийский хрусталь, безмятежная гладь. Истуканами в сопках среди омертвевших осок Замирают вороны... Зажмурить глаза и желать:

Чтоб, когда все отлюбится, сбудется, канет под гнет, Под сукно комаровского кладбища, под золотое руно Осени. Столяр по мерке сосновые платья погнет, Чтоб не жало, покойно лежалось. Чтоб все прощено.

***

Что ж теперь?! Да, хрупка жизнь, непро́чна. Всё прочь! Кто решил там, что я непрочь-то? Естество — грязь! Связь — через электронную почту. Не возвращайся, не надо. Это не срочно.

Кто ж теперь? На руины со свежей кровью, С новой силой, другой любовью — да на здоровье! За той чертой, где покой, показатели в норме, ровно Сте́лено, я в такой превосходной душевной форме!

Ни кола, ни угла, ни пера, ни пуха Глуха́, как Бетховен, как будто Ван Гог — безу́ха. И все впереди. Объективно — декабрь. В глазах сухо. Теперь плыву кверху брюхом к вершинам духа.

***

Без тормозов. Да и черт с ними, с тормозами:

Мне бы увидеть себя твоими глазами.

Посмотреть через край, не спускаясь на дно котлована,

На вершине вулкана, в сердце жерла, где небо рвано.

А после — нирвана. И мир в покое,

Тиха, нежна, и все такое.

Я в ядре земли на твоем плече смолою

Остываю — уже янтарь. Кроет мглою,

Как матом. На локтях — стигматы, терракотовые солдаты

Застегнуты на все ребра грудные клетки.

Посмертные маски. Гипсовые слепки.

Полчашки ночи без сахара хоть залпом, а хоть глотками —

Цианид. Дни — асфальтовыми катками,

Я под ними бабочкой под стеклом в рамке,

С английской булавкой в сердечной ранке.

И не то чтобы мне не хотелось выжить...

Но как мне тебя из себя выжать?..

***

Закрой за мною глаза: пора, не пора... Я хотела уйти красиво, а ушла, как все. За краем приморской ленты рай, шалаш et ceterа́, Но мне наизнанку, обратно к петровской косе.

Клятвы-кляпы вырваны. И пока болевой шок. Закрой за мной август. Захлопни, как рот, На два оборота. Я летом наелась до заворота кишок, Упилась до потери достоинства, в полный сброд.

Не останавливайся. Плыви-лети к заре В капитанской рубке, на вахте чертова колеса. Целую тебя в годы, в зарубки на лбу, в даты на сентябре. Я ушла в открытую осень, сменив паруса.

***

Лечу по мостам сойкою,

Такая бойкая, что камням больно,

Когда я ступаю на них каблуками.

Я не злая, камни, спешу просто:

Если сейчас не пролететь мост, мне

Он взмахнет пролетами, как ресницами,

И останусь я, глупая птица,

На чужой стороне, от гнезда отрезана.

И ладно навеселе бы — так трезвая.

Поделом мне — не играй с мостами!

Мосты коварней прессы бульварной!

Никогда не доверяй им!

Они зовут стальными устами,

Подмигивают фонарями,

Заманивают прохожих усталых.

Только шиш вам, мосты,

Не вышло!

Я успела. На парапете обвисла.

Дышу слышно. Спешить нет смысла.

Стою, принимаю внутрь, как микстуру,

Величие северной архитектуры.

***

Твои стопы, как лодки, скользят по дивану в закат. Я нагие ладони целую в обратный отсчет. День не ратный, почти выходной, водопад, перекат. Не пойду за мечтой, пусть она где-то будет еще.

В твои ветки едва опускаюсь щекой — и покой, И щекочет листвой лисьи скулы, и пахнет смолой, Первой женщиной, яблоком, неизреченной тоской — Пастила и мускат. День заброшенный и нежилой.

Телефонный звонок — сразу в сердце, как эпинефрин, Чтобы в тебе не заснуть вечным сном этим днем. Третий Рим под окном в предрождественских блестках витрин Ждет, когда, что посеяли мы, наконец-то пожнем.

***

Сплелись судьбы, как змеиная свадьба. Не упустить суть бы: вдруг как спросят потомки? Не обессудь, я могла позвать бы. Но у меня от тебя то ли оскомина, то ли истомка.

Осесть бы в парке у водной кромки. На спинке скамейки-насесте, как в семнадцать. Смеяться развязно, говорить громко, Но возвраты в юность не стоят горечи их эманаций.

Из близких у нас только палочки Коха. Пообтрепались краями... Не закончить бы в выгребной яме. Утром в турке не горький кофе — эпоха — Пусть сбегает. Надо не оставаться с тобой друзьями.

Песнь Кассандры

Как вы лукавы, троянцы, как недоверчивы! Неразборчивы в связях, даже враги у вас — скучные. Топи́те меня в тоске своей смертной, смерчевой; Мне без вас хоть в огне, хоть на дне — лучшее.

Да катитесь конем со своими унылыми ямбами! Вот какого героя вы лезете с нравоучением?! Пусть спартанские юноши, клацая красными лямбдами, Вашей плотью и кровью эгейское красят течение.

Нанижет Аякс меня, словно кораллы, на нитку, и Захлебнутся пророчества в бабьей горячей агонии. Только знайте, вопьются вам яблоки Афродиткины, Отольются кукушкины слезки зубами драконьими.

Жизнь под откос, под хвосты лебедям Аполлоновым. Мойры узлов навязали корявыми пальцами-крючьями. Смейтесь, троянцы, от слов не помогут заслоны вам, Я посмеюсь вместе с вами слезами горючими.

***

Не надо диагнозов. Просто сама с собой говорю. Я сожгла б эту осень до последней буквы календаря. Прожила, прожевала ноябрь, как депешу — не переварю. Снежной сыпью по коже, желчным выдохом имбиря.

Каждый вечер цементный раствор из подножной воды Перехватит следы, сохранит, огранит твои стопы слюдой Для меня. И пока ты над ужином таешь, оставив труды, Я веселой вдовой, как едой, наслаждаюсь бедой.

Нам с тобой не совпасть, не пропасть в унисон. Колесом под откос, как в наркоз, под полозья внезапной зимы. Соломоновы сны: все пройдет, разорвется, как брачный виссон, Словно не были вместе — ни слова — мы были не мы.

***

Мое сердце бьется, бьется так, Что сердечная мышца рвется в такт. Вулканический выброс: не Везувий, так Этна, Слепому слышно, глухому заметно, Как лупит в грудную клетку дискретно.

Твое тело жжется, жжется так, Что мое — жмется, горит от атак. Во мне не кровь — гальваническая настойка, Бьет током каждая моя толика. Вдохни меня, когда останется пепел только.

***

Даже тени твоего голоса не вдохну. Даже вдруг в твой след не вступлю. Пепел глаз моих — иранскую хну — Соберу окрасить кос коноплю.

Даже имя твое не пролью с языка, Мыслью не коснусь. Не плесну Взглядом. Безнадежно узка Поздняя дорога в весну.

Эхом жеста твой покой не смахну, Щек не замкну, не испещрю лба. Смех мой солнцем скатится по сукну. Точно в край земли. Не судьба.

***

Ночь была длинна. Я выпила утро одним глотком.

Болела десна — лечила ее языком.

Оформила подоконник вазой с белым цветком.

Вот день. Трезв, как покойник. Приветствовала кивком.

Потом приходили друзья: светлы́, в голубых стихарях.

Не укоряли. Зря плакали при дверях.

Их перья искрили на апрельском ветру,

А я отвечала нагло, что не умру.

Потом я купила сыру, игристых деви́чьих вин,

Мне стало тепло и сыро от запоздалых вин.

Но вечер сомкнулся пастью. Капнул слюной густой.

Я смогла. Пожелала счастья. Тебе и той.

***

Горе в утробе хрипит и зубами клатчет Зародыш, поскребыш мест непокойных, незлачных. Самой его не родить — аборт. Дни боками скребут о борт, И волны бушуют и плачут.

А могло быть иначе. Мягче. Предпочтя Тяготы, я несла бы горе, как дорогое дитя. Сквозь новых Адамов и старых Ев, Не пев, не пив, даже не ев. Гордо и годы спустя.

Но силы спустила на житейское барахло, О былом и не думала — мимо все по усам стекло. Горе тяжелое, как ртуть — Вредно вдыхать. Я могу дуть, Чтоб меня дотла не сожгло.

***

Солнце с ветром, как перец с солью — собачья расцветка. Колосятся почками ветки, текут дорожки… Эту ложку бы к марту, а так — до свиданья, Цеткин! Бесполезно. Любовь прошла. Остаются рожки.

Завлекают синоптики летом, морочат, тревожат: — Точно в срок разольется жарою, июньским сиропом. Но натянуты вожжи, теперь отпускать для чего же?! — Мы в одной упряжке с городом-мизантропом.

Брошка-лужа на тротуаре, на кавалерской ленте. Блендами взор застрахован, неотвлекаем. Авель-месяц весь в мать-и-мачехе, как в поленте, Измарался. Зоб раздувает, воркует Каин.

Солнечная дилогия

1.

Солнце, целуй меня прямо в губы — Крепче, жарче, чтобы загар нажгло. Любо, сокамерники! А кому бы не любо Целоваться с солнцем ртом наголо?!

Солнце, целуй меня прямо в темя, Щекочи шею лучами-ящерицами. Я раньше просто любилась не с теми, Зато с тобой, Солнце, по-настоящему!

С тобой, светило, — любой подвиг. Смотри, я ночи просто вычеркиваю. Всю зиму ждала, тосковала, как Сольвейг, А теперь до последней чёртки — в раю.

2.

Хотя бы скажи, за что брошена? Я кротче Лойолы, яростней Атиллы. А ты — по щекам дождевым крошевом... Где справедливость твоя, светило?

Почти все покрывала скинула, Одно только на мне — самое тонкое А ты — молнии в спину длань! А ты — громом в барабанные перепонки!

За что, Солнце, тобой оставлена? Беззащитна. В похоть гулящего шторма. От его грубости цвет на устах вина. Я пела флейтой, теперь — валторна.

За что соучаствую в этом камлании? Ветер раздул моих кос мост. В сердце-кулаке сжала желание: За грозу, к тебе в бездыханный космос.

Слово о Жанне Д'Арк

Я ложусь в постель одетая, не снимая шпор, А то — проснешься, ни доспеха нет, ни меча. Паж сбежал, пострел, оруженосец — вор. С чем тогда ехать, рубить отступников-англичан?!

Я на этой войне растеряла округлость форм, Вся покрыта шрамами, пахну, как рыбий жир. От марьяжа с Марсом — только воронам корм. Я тяну эту лямку из последних девичих жил.

Кто б мне дал свободу бои забыть, марш-броски; Выбросить из башки тактико-стратегический сор... Взять бы с собою только шаперон и образки, И поглубже в глушь от клевретских свар и бургундских свор.

Кто бы поцеловал в макушку, разнежил, сказал: "Забей!" Но в каменной мне и кукушкиных слез нет... И в кукушкином нервном тике я слышу: "Убей!"... Мечтаю, что скажет Господь: "Это сон, Жаннет".

***

Без сна лежу в постели, но

Все равно не проснуться.

Мое сердце прострелено,

мои члены не гнуться.

Бывало, смотрю на себя вечерами —

Не стыдно, даже с тыла.

А упала раненая, еще вчера, и

За ночь совсем остыла.

С женским днем

Надоело! Пусть все катится в сторону Свана! Просто человечки: не персонажи эпоса, не герои романа, Жужжат о страстишках, метят в нирвану, Но головы в песок, а попы в диваны.

Наплевать! У джентльменов мечи мелковаты. Так и держали б ножнах! А то на словах — хваты, А на деле — испуганы, придурковаты. Кто виноват? Да жизнь виновата!

Ну так пусть все летит над гнездом кукушки! Дамы свои драпируют тушки, раскрывают розовые ушки... Мои нежные малышки, вам не скучно? А я в домике. Мне все до Кушки!

***

Я сижу и дышу навзрыд Сквозь пробоины в грудной клетке. Оказалось, что с боем разведка, И от взрывов душа горит,

Засыпает штабной блиндаж Мелкой дрянью, словесной щебенкой. Эх, солдат, ты обидел ребенка! Чем расплатишься? Что отдашь?

Т.К—С

Звезда полярная прилипла, как репей!

А ты не пой, красавица, не пей

Вин Грузии ни молодых, ни старых.

Среди блядей ты лишь одна с гитарой,

И не имеешь дружбы средь людей.

Прелюбодей твой муж, позёр и деспот,

Бесстыдный враль. С кем он впадает в детство?

Где он теперь? Ушел. Ушел за край.

А мы, небось, помнемся на краю.

Солдатки — мы с тобой в одном строю.

Нас той звездой полярной зацепило.

Скрипим в бою, как старые стропила —

Не сберегли мы молодость свою.

Не сберегли, зачем жалеть о том?!

Твои глаза над гибким красным ртом

Еще цветут, и снег на них не тает,

Еще надеждой юношей питают.

Не бойся старости. Она — мечта, фантом.

***

День такой обреченный. Они говорят: "Разуйся,

Разомкнись, подбери из прошлого все пустое.

Встань лицом на восток, там восторг и стихии буйство.

Это просто тебе. Все оружие холостое.

Старый день добавил новых теней предметам.

Посчитай по пальцам, что главного не успелось.

По бухгалтерским сметам, по горестным их заметам

День незрелый. Не жди в нем сладость, не жди в нем спелость.

Обмельчали сутки: не глубже, чем по колено.

Вслух — сухие шутки. Перебирай губами.

День растленный, а впереди дрожь ночного плена,

Дождь второго плана". Сказали — и пошли по воде кругами.

***

У костра с подветренной стороны

Синие тени лежали, длинны;

И лысины пней,

И бусы камней,

И ландыши еле видны.

Костер осмелел, щелкал маслом сосны,

К жилищам соседским тянуло мясным,

Прилипчивым духом.

И чаячьим пухом

Белели пучки бузины.

Подтаявшей льдышкой луна вдалеке

Качалась в еловом сыром гамаке,

И ели скрипели.

Мы пили, мы пели

О гибели и ямщике.

Костер постарел, прогорел до седин,

Стелился туман бледнокрыл, лебедин.

Пора нам. Пора нам

Домой, к старым ранам.

Остался лишь пепел один.

***

Жасмином цвету синим бессонным утром. Смотрю, как солнце распускает щупальцы. Город-торт в листве, как в сахарной пудре, Рабочие пчелы встали уже: ищут пыльцы.

Надышалась маем, как беспризорница клеем. Птичий звон стеклом по кустам вы́сыпался. Воздухом крем-брюле взгляд ласкаем, лелеем — Невозможно глаза закрыть, захотеть выспаться!

Столько запретных плодов созрело — не выбрать. Откусываю от каждого — все равно мало мне их. Подставляю голову солнцу — лучами выбрить; Белый танец — мой: семь покрывал Саломеиных.

***

Городской батон и тяжелый ржаной кирпич:

Отломить горбушку, жевать по пути домой.

Хлеб горячий, как будто только покинул печь,

И такой пахучий. И год мне всего восьмой.

А недавно было первое сентября.

Гладиолусов белый дым я несла в руках.

Рядом — папа: подтянут, строг и так чисто брит,

Что сияло солнце на теплых его щеках.

Мама нас ждала, пекла шоколадный кекс,

Весь в цукатах, как будто в колотом янтаре.

А еще у меня есть пес, разноцветный фокс,

И мне все ребята завидуют во дворе.

Так зачем же все время хочется повзрослеть?

Словно шар воздушный,

Выскользнуть из руки.

Неужели затем, чтоб потом, через тонны лет,

Тосковать мне по этой осени? Вопреки

Всем запретам пойду домой через наш пустырь.

Там бульдозерами шалаш вчера погребли,

Там следят, заняв стратегические кусты,

Неподкупные воробьиные патрули.

Золотую пыльцу сдувает с кривых берез,

Остывает хлеб, в ботинки набилась грязь.

Я спешу, потому что детства осталось в обрез —

У подъезда поет чья-то юность, поет, матерясь.

***

И снова ей пятьдесят восемь, ни часом не дольше.

А я-то все старше, все больше похожа, все больше.

В коробке открытки, те, что я ей в детстве дарила.

Храню, как она говорила. Она говорила,

Что я нестерпима: привычки, словечки, манеры,

Что я бестолкова, и руки, как дыры, и меры

Не знаю ни в чем, и пора бы сойти с пьедестала.

Вот брат — он другой... Но теперь его тоже не стало.

Я лучше не стала, года проживала небрежно.

Что в прошлом остыло — застыло в другой, во мне прежней.

Теперь лабиринт ее правил изучен, исхожен.

Теперь я похожа всем тем, чем была непохожа.

И снова осенняя горечь в сиропе кленовом,

Ноябрь со вкусом люголя от горла больного.

Расчесана память до крови и не заживает.

Мне не отпустить, не простить, что она не живая.

***

Под прошлой листвою, под топкой землей и песком

Лежит человеческий остов, срастаясь с другим:

С зимовьем жуков, с бересклетом, с подросшим леском,

С новорождённой сосною и дубом нагим.

А каменный бруствер вокруг его мякоти смугл,

Оклепан дождями, следами размытыми птиц.

И солнце степенно по кругу ступает, как мул,

Цепляясь лучами за россыпи игл и частиц

Древесных. Вдова собирает их в синий совок,

Хлопочет с рассадой, бормочет о чём-то живом,

Вздыхает на небо, где облако, как поплавок,

Ныряет под кроны. Вдова подсекает. Рывок!

Поймала. Серебряной рыбкой — слезой ветрено́й

Ей явлен привет из земли, от души, с высоты.

Не зря приходила, хоть трудно с ее-то спиной.

Даст Бог, приживутся цветы. Приживутся цветы.

***

Я опять о тоске, Время всё время вспять. Другое бы что воспеть — А я о тоске, блядь!

Слитно пишу "не", Правила — приговор. В ветхом своем шушуне Муза ушла в затвор.

Пну гепатитный лист Кованным сапогом. Мглист день, и путь землист, Мокр в октябре нагом.

Свить бы сонет не пошл, Вышибить клином клин. Но дождь, как в спине дрожь. Я воспеваю сплин.

***

Июльские дни заплетаемы ветром в жгуты. Пронзительно холодны солнечные лоскуты. Ночи дождем прострочены, Лето подгнило, просрочено. Не время, а прочерк. Без искры сырые труты.

Распахнутый город усопшим лежит у реки, На части распорот мостами за наши грехи. На что мы, смешные, надеемся? — Вдруг станет тепло, мы разденемся И будем, как дети щедры, безработны, легки.

Старухи, как мухи, жужжат на скамейках. О чем? Кто жил этим летом здесь, будет учтен и прощен. Немного еще, и все кончится, Осеннее одиночество Откроет привычные склепы кленовым ключом.

***

Мама, я тринадцать лет привыкаю. Воспоминанья то комкаю, то расправляю. Ничего не выбросила, населила шкафы божками: Твоими сережками, брошками, поясками, Твоими платьями с радугой батерфляей.

Мама, я встречаюсь с твоими духами, С какими-то выцветшими образками, А хочется другого: чтоб температуру проверяла руками, Целовала в слезы, назвала моих приятелей дураками. Время идет, а память, как камень —

Не рассасывается, давить не прекращает. Мама, я смущаюсь, даже в мыслях к тебе обращаясь. Я ищу тебя в каждом мужчине — защищаюсь. Боюсь взрослеть. Стихами, как отроческими прыщами, Шершавлюсь. Суррогатами насыщаюсь.

Мама, все неправда! Калечит — не лечит. Тринадцать лет, а бремя ничуть не легче! Дальше — горше. Кажется, что труд нечеловечий Узнавать в зеркале твои брови, плечи... Приснись мне, мама! Пусть хоть подобие встречи.

***

Весна и весна. Но у нас привычка Проводить ночи без сна, ждать амурной стычки. А с чего, собственно? Прилетели птички, Набухли почки — в каждом стишке затычки.

Разомлели, как охотники на привале. Как будто право имеем — творцы, а не твари. А чего мы там не видали?! Где не бывали?! Что надо? Лазури — глазам? Ртам — киновари?

Но все равно весной подавай чуда! На блюде, с поклоном, на фоне фотоэтюда. А чем заслужили-то?! Пили, били посуду, Развратничали… А теперь: "Где любовь?!" Да всюду!

***

Любить — это так значительно! Любить мне ужасно нравится! Я податлива, расточительна, Любое дело в руках плавится. И такой становлюсь красавицей — Ослепительной, аж мучительно.

Не любить — это так уверенно! Так спокойно мне, обстоятельно. Может быть, немного манерна, но Я не пью, не ругаюсь матерно, Возвращаюсь домой не затемно: Добронравная и примерная.

Жить вообще — это так волнующе! Каждый день — как конфета в фантике. Каждая глупость чарующа, Вечной девочке — рифмочки, бантики. Допускаю, за эту романтику, Может, в будущем я пожну еще.

В мире не пресно, не тесно мне: Братья холят, враги внимательны — Ничего лишнего, неуместного. И, взвесив все обстоятельства: Смерть не менее занимательна, Если жизнь такая чудесная!

***

Жизнь разворачивается хамелеоновым языком.

Узковато — балансировать трудно.

Не устояла и — кувырком — в день судный,

Комком.

Катком расплющило, распластало меня в блин.

Теперь хоть ешь, хоть в небо вывешивай!

Пульс бешеный. Спрашивается, какого лешего

Сплин?!

Длин и широт моих мерить не хочет мир.

Может, подровняться, стать попроще?

Надо посадить дерево, а у меня — рощи

Смокв, мирр...

Стихир наплела, ими опутала, как паук,

Все вокруг. И сама мухой влипла,

Хлипкой оказалась — не снесла ритма

И оплеух.

Опухла от дерзостей: долечусь, умягчусь,

Смогу стать умеренной и аккуратной.

Дорогое человечество — прими обратно,

Я научусь!

***

Няня, няня, мне не спится!

Мне не спится до утра!

Лучше было бы напиться

Мне с подругами вчера!

Не слепить глаза, — как спицы

Сон проткнули — сдулся сон,

И потеют ягодицы

От фланелевых кальсон.

Отчего он мне не пишет?

Или пишет для чего?

Кто в его постели пышет

Жаром, тешит страсть его?

Я страдаю, я гадаю,

Для чего в упадке дня

Пел из неизбывной дали

Для меня? Не для меня?

Няня, поцелуй в макушку,

Охлади весь этот вздор.

Трижды каркнула кукушка:

Невермор — так невермор.

Я. С.—М.

Ты белее дня, моя радость, белее дня.

Расплескались листья волос — не унять рукой,

И звенят глаза твои, темной водой садня.

Прошлых лет царапины щиплет водой морской.

Ты такая тонкая, ломкая. Стебелек

Первоцвета грубее, жестче, чем твой хребет.

Зимний вечер смолой янтарной тебя облек,

Уловил, как былинку в янтарь. Мнится мне: обет

Ты дала стать светлей, новей, чем сама луна,

И теперь твои ночи длинны. Дольше лет длинны.

Я смотрю на тебя, моя радость, опять влюблена

В безупречность твою. Мы все в тебя влюблены.

***

Дождь ребром отрезал тебя, меня от дорог.

Дом продрог, намок, не желает открыть дверей.

Не тревожь замок, не переступай порог.

Осень близко, зима — себя самого согрей.

Дробью яблок антоновских по черепице — гром.

Это женщина с полным ведром, значит, год богат

Будет. Там, под россыпью туч, под цыганским шатром

Желтых листьев, судьбу каждый выберет наугад.

***

В одной стране, в одной другой стране

Озера, словно в рыцарской броне.

Зовут в себя червленым серебром,

Одним ребром, потом другим ребром,

Монетой солнце через копоть туч.

За долом — лес: миражен и летуч.

Течет водой живою, дождевой

Под горизонт. Не в той ли кладовой

Остаток замка, кладбище, грибы

И диких яблок сморщенные лбы?

В чужом краю, судьба завершена,

Безлюдно, как в раю, и тишина.

И можно до друзей дойти пешком,

И память детским теплится стишком.

Здесь легок шаг — трава, гранит, песок;

Здесь небосвод лазорев и высок,

Здесь голос тонет в шепоте Двины,

Здесь ни на ком ни правды, ни вины.

И можно жить в других иных местах,

Чертить мечты на путевы́х листах,

Но чтоб не забывали обо мне

В одной стране, в одной другой стране.