Все лампы и все маяки

Все лампы и все маяки

Раскаленным оловом капают стрелочки –

Мертвые мальчики, сероглазые девочки,

Я погашу для тебя все лампы и все маяки –

Спи.

Шерстяными клубками разбросаны петельки,

Наши признания – два слова и междометия,

Я воедино сведу все петли и все пути –

Спи.

Что нам до вьюг и дождей за окошками,

Лезвием четкие чертим дорожки мы,

Я отодвину с дороги все стены и все столбы –

Спи.

Мир раскален и расколот, распят сталью спиц,

Ты только нужен из сотни тысяч других лисиц,

Я знаю, где больше не больно. Слышишь?! Прости –

Спи.

Что там за морем, в котором нет кораблей?

Сколько смертей и сошедшихся снова путей?

Я настежь открою окна, я заточу все клинки –

Спи.

Манифест (Виктор)

Ты толкаешь меня по намеченному пути,

«Как захочешь, но должен его пройти»,

Пусть воротит, рвется в душе и претит —

Ты не дашь мне ни одного поворота.

Я смотрю в этот мир через линзы белесых глаз,

Манекен у тебя в руках, кружево лживых фраз,

Я упрямо смотрю в середину, где стынет рассказ —

Ты расставишь флажки, и начнется охота.

Кто я, Автор, скажи мне, мой недалекий Бог,

Что я не сделал когда-то, а что все-таки мог?

Удавиться б на ленте своих переменчивых строк,

Но не мне, не с моим везением.

Я упрямо цепляюсь за края неразбитых сердец,

Моя роль скалит зубы: «Ты садист и палач. Ты лжец,

И не будет иначе, и близок жестокий конец,

Для тебя нет надежды и нет спасенья».

Ты рисуешь меня на бумаге, и я дышу,

Я покорен твоим чернилам и серому карандашу,

Всем твоим замыслам и сюжетному чертежу,

Только вдруг все слова задрожат и поблекнут.

Посмотри на меня! Это руки мои дрожат,

Это я, я толкаю людей в их застывший и черный ад,

Я держу в своих пальцах боль, на губах моих яд!..

И сквозь мертвое сердце проходит сюжетный вектор.

Не суметь отыскать

Не суметь отыскать тех единственных, правильных слов до тебя докричаться -

Это больно. Больнее, чем падать с обрыва, ломая руки, крылья и пальцы, -

Сияй, дорогая жизнь.

При падении вверх не останется тени надежды

И свет в безжизненном утреннем небе уже не забрезжит, -

«Можешь – смирись».

А во взгляде твоем, где сияет морозное торжество

Белом взгляде, который не помнит, что такое «Светло»,

Разольется змеиный яд.

И я в воздухе выплетаю золотое кружево милосердной лжи,

Кто поверит в нее, кто сорвется, как в теплую воду, тот и останется жить,

Ведь ложь – это тоже я.

Это все лишь игра, на которую все больше стынущих глаз глядят,

Как танцуем мы на весах, под которыми плещется волнами ад,

Без надежды на избавленье.

И мы оба, не двигаясь к нежеланному миру, стоим на своем,

И, надеюсь, это неправда, что мы никогда не умрем-

Я так жажду забвенья.

Ведь решетки мои, кандалы и четыре серых стены не твоя заслуга,

Это – чувство вины, горько-вязкая боль из времен, где мы любим друг друга -

Столь фальшивое «далеко».

Сколько крови мне вылить в белоснежный разлом своего дверного проема,

Чтобы больше не лить чужую? Мой порог исцарапан, я здесь замурован,

Но лучше любая смерть.

Но мне не дано, мне дано лишь кричать, а быть может – безумно смеяться,

Снова и снова срываясь с обрыва, крылья ломая, руки и пальцы -

Мне дано лишь смотреть.

Я дам тебе имя

У меня никогда ничего не было, до сих пор у меня ничего нет,

У меня по карманам – дырки, и пара пуговиц вместо монет,

У меня есть ветер из тайных миров, он запутался в волосах,

И есть постыдный и горький, по ночам приходящий страх.

У меня на ладонях паутинкой морщин начерчено две судьбы,

У меня никогда, ничего не было. Теперь у меня есть ты.

Я листаю страницы солнечных дней, развевая полынный дым,

Ты не знаешь, но людям трудно с другими людьми одним.

Я листаю карточки дней своих, вписанных в белые облака,

Умещаю их в пару ниток, три бусины, и цветные осколки стекла.

Ты мне шепчешь на ухо, я закрываю глаза, ты лишь смотришь и ждешь,

Ты возьмешь за меня эту чашку? За меня ты поднимешь нож?

Поднимаешь, и режешь, и твоя – не моя! – не дрожит рука,

Режешь, смотришь, молчишь, пока что-то горячим пачкает рукава.

Ты все можешь, если так нужно, только ты в этом мире умеешь так,

Бить крылом за спиною, проливая с ладоней черничный мрак,

У меня никогда ничего не было, до сих пор у меня ничего нет,

Я тебе в благодарность в карманное зеркало спрячу солнечный свет.

Солнечный зайчик – золотистое чудо в далеком и черном «Потом»,

Золотистый котенок, который не хочет быть взрослым котом.

У меня никогда ничего не было… До сих пор у меня ничего нет?

Ты с улыбкой смотришь, как я нахожу наощупь твой ускользающий след,

Между нами натянуты нитки, эта связь так реальна, осязаема и ощутима,

У меня есть, чем с тобой расплатиться. Нет ничего, но я дам тебе имя.

Голос в моей голове

Голос мой, голос в моей голове, ты слышишь, слышишь,

Говори со мной реже, не режь, говори со мной тише,

Я могу заглушить, задушить, и ты зазвучишь глуше, глуше,

Я больше не хочу, не могу тебя слышать и слушать.

Я твою ненависть пью доза за дозой, за дозой, за дозой,

Я меняю женщин, меняю позиции, порции, позы,

Замолчи, не стучи мне в виски солью, щемящей болью,

"Замолчи!" — я кричу, катаясь по полу, залитому кровью.

Я мешаю коньяк с кантареллой, и сплю я, сплю крепче,

Так ты тише, ты дальше, и так дышится чаще, дышится легче.

Вот мой разум не поле битвы, а город в осенней осаде,

И глаза мои стали как сталь, как бойницы, как пара впадин.

Голос мой, голос в моей голове, как прибой, тише, тише,

Ты живешь ли вообще, ты дышишь ли, мстишь ли?

Вот мазутом чернеет яд, ты ведь этого хочешь, хочешь?!

Ты меня ненавидишь, днем ты шепчешь — и нарастаешь ночью.

Голос мой, голос в моей голове, ты так все дальше, глуше,

Я травлю свое тело, продам за бесценок бессмертную душу,

Говори теперь в стену и в стужу что хочешь, что жаждешь,

Мне неведомы больше любовь, милосердие, жалость...

Жалят иглы меня тишиной, резче, злее, и нет никакого рая,

Голос мой, голос в моей голове хрипит, а затем замолкает.

Офелия

Здравствуй, моя светлоглазая, чистая, звонкая радость.

Я так скучаю. Скажи, мое солнце, что с нами сталось?

Помнишь ламповый свет и журавлей из бумаги острые грани?

И небо – пронзительно-облачное, без дна и без края.

Помнишь, был вечер расцвечен фиалковой пеною,

Ты грезила сценой, и я был Гамлет, а ты - Офелия,

Ты тихо смеялась, и искренне плакала, не умея иначе,

Темнота означала тайну, а каждое наставшее утро - удачу.

Мир-Где-Все-Правильно. Честный, прекрасный и верный,

Мир, где не имеют власти замки и стены,

Мир, где мы живы и любим друг друга,

Наш мир, где не властна злая январская вьюга…

Что изменилось, Офелия? Скажи мне, родная,

Как шелк наших грез стал лезвий жалящей сталью?

Вот на страницах кляксы мертвых сухих цветов,

Обвиты узором потерявших всю магию слов.

И тонут живые фиалки в розовом золоте солнца,

И наступает мазутная тьма, что-то тонкое рвется,

Что-то хрупкое мнется, ломается, путает путь,

Офелия сцене нужна, чтобы в ней утонуть.

Гамлет

Я пишу вам, мой принц, выводя слова ледяною речною водой,

И пусть будут письма мои всегда водой написаны на воде,

Ах, мой принц, если б вы были в ту злополучную ночь со мной,

То венки бы мои не склоняли так тяжко ветви деревьев к земле.

Вот в мутно-сером течении полощет пальцы плакучая ива,

А я на дне видела, как шелка мои наполняются липкой грязью.

Вы, мой принц, не казались безумным – казались счастливым,

Когда клятвы свои в пустоту, словно слезы, роняли в экстазе.

Гамлет, принц датский, похоронен в разрушенной мхами могиле,

Его образ хрипит во все направления склоняемым монологом.

Скажите, мой принц, что было толку в хитрости, злобе и силе,

Если вы, став Возмездием, хотели, да так и не сделались Богом?

Скажите мне честно, мой принц, все эти ваши… истерики и истории,

Весь черный бархат, беседы за чаем с обглоданным тлением черепом,

Ведь это все ложь, ваша злая игра, перформанс, бутафория,

Наказание нам всем за безгласность, и еще лично мне – за неверие.

Как правится вам в королевстве расписанных стен и расстроенных струн,

Скажите, мой принц, каково это –в итоге замызганным стать шаблоном?

Я оказалась умнее, и сущность свою прикрыла телом, пошедшим ко дну,

Став образом романтично-возвышенным, безумным и незнакомым.

А впрочем, мой принц, мы оба перехитрили и переиграли самих себя,

И итог наших игр – ушедшая в землю кровь, и истлевшие белые кости,

Садитесь на берег, мой образ, почувствуйте, как вас призывает земля,

И, склоняясь к воде, не противьтесь. Я слишком давно приглашаю вас в гости.

Такие, как мы

В волосах твоих запутался иней, мой неприкаянный, необретенный брат,

Ты должен быть злым, ты должен быть сильным – ведь так они говорят?

Так будь им, будь снегом и вьюгой и бессердечно-пустой пургой,

И пусть ты не будешь мне братом и другом – сегодня ты возвратился… Домой.

Не шутил бы ты так, мальчик мой милый, не говорил бы жестоких слов,

Мой болезненно-сладко, истово любимый, не знаешь условностей и оков,

Ты стоишь на моем пороге и улыбку свою выдыхаешь в густой сигаретный дым,

Что нам, девочкам-недотрогам страшнее, чем всегда… оставаться одним?

Давай потанцуем, тебя научила в далеком заледенелом, постылом краю,

Эта бледная женщина-паучиха, что до капли слизала звенящую душу твою?

Ты знаешь, чем кончится танец? Ты знаешь, так научил нас наш третий брат –

Корабли возвращаются в гавань, души – в небо, и всякое зло возвратится назад.

Ты помнишь, его весеннее имя звенело под коркой застывшего черного льда,

Он не был седым, и белые крылья его не сломала боль и не источила тоска,

Наш брат, он смеялся и говорил, что счастлив, будто его позвали домой…

И призраки тех, кого он любил, в темноте не стояли за его несогнутой спиной.

Не шутил бы ты так, братик, да не стоял бы на светло-сером моем пути,

Моя Вечность связана в розовый бантик, да только ты своими руками его распустил,

Наш брат плачет кровью, и мы с тобой оба видим его в тенях в зеркалах своих,

Красные полосы у нас на ладонях – как цепи. Придется остаться со мною в мире живых.

Ты искал ее

Ты искал ее в лицах, осанке, в движениях и в волнах волос,

Ты искал ее тень, как собака идя в петлях тропинок по следу,

Ты искал голубые глаза, никогда не знавшие горя и слез,

Ты искал, чтобы шрамами высечь на коже ее свою золотую победу.

Ты знаешь, как рисовать в темноте крошащимся, белым,

Ты знаешь, как стонут от боли, и знаешь, как стонет любовь,

Ты знаешь, и ее силуэт, уходящий в память, обводишь мелом,

Ты знаешь, однажды в сумраке желтом с ней встретишься вновь.

Ты найдешь ее в полумраке седеющих ржавым осенних аллей,

Ты найдешь, и застывшее сердце хлестнет, словно плетью, взгляд,

Ты найдешь голубые глаза, пепел кос и кожу, что мела белей,

Ты найдешь, чтобы душу ее заключить в холодный, кукольный ад.

Я тебе напророчена ведьмой, чье лицо расчертила усталость морщин,

Я тебе предназначена свыше — возлюбленной, жертвой, наложницей и женой,

Я тебе отдам свое сердце, ты раздашь по кусочку сотне других мужчин,

Я тебе бокал наполняю кровью своей – выпей всю, все равно я останусь с тобой.

Я останусь, чтобы ночью кошмарами выткать полотно твоих сновидений,

Я останусь, чтобы пить с твоих губ свой полуночный, вязкий, медовый яд,

Я останусь, чтобы не быть человеком и куклой, а стать только бледной тенью,

Я останусь, чтобы увидеть, как твои страхи и боль целиком тебя поглотят.

Мы зажжем в темноте белоснежный маяк, и начертим сто тысяч линий,

Мы сумеем любовь свою сделать в момент лживой прохладой отравы,

Мы смотрим друг другу в глаза, не мигая, в упор, и сердце да станет пустыней,

Мы себе расчертили границы кровью флажков. Ты начинаешь облаву.

Гитара

Рассыпалась с рассветом на тысячи лепестков,

Крыльев светящихся, призрачных мотыльков,

Оживала с закатом, как тьма замыкала кольцо,

Разливала тени ее себе на руки, да на лицо.

Ты свиваешь нежность свою белоснежную,

Словно кружево, что ладони так больно режет,

Сберегаешь грацию движений и взглядов,

Ты танцуешь ему, и твой танец да будет ядом.

Ты умеешь молчать, охраняя железную гордость,

Ты под плетью и шелком – холодная твердость,

Только ночью, рассыпав свой привычный доспех,

Заставь плакать струны. Плакать за всех.

И гитара в руках растечется осиным медом –

Ядовитой горечью, вязкой, терпкой, холодной,

Пусть сочится, стекает и липнет к пальцам,

За тебя ей рыдать, за тебя любить, за тебя бояться.

Расскажи ее плачем, как ты скучаешь по краскам,

Вытки, выстрадай сбывшуюся, счастливую сказку,

Поломай песни ритм осторожным движением,

И с припевом власть его станет чернотой поражения.

Так давай, ему простони признанье свое помятое,

Простыни белые смешаны с терпкою мятою,

Пусть гитара с рассветом рассыплется пеплом,

И смешает себя с тишиной. Твоя песня допета.

Имя его и лицо

Здравствуйте, доктор. Вы просили меня рисовать свои страхи,

И я принесла вам альбом, он доверху полон, но это лишь часть,

Я создаю их из белого шума в синих росчерках, черных размахах,

Я заставляю их жить, а они по ночам меня заставляют кричать.

Представьтесь мне, доктор. Вы больше Джекилл, Живаго, Моро?

А впрочем, неважно. Мое имя? Я много раз говорила, как с ним поступили —

Оно было как бант из целой сотни шелковых лент. И вот он распутал его,

И я больше не слышу, не знаю, не помню, как же звучало оно, это имя.

Дайте воды. Эти бессмысленные слова сушат горло как пригоршни пепла,

Я ими дышу каждый день – в моем доме давно больше нечем дышать.

Он любит меня. Он один лишь и любит меня. Моя жизнь измялась, померкла,

Но он один согревает мне сердце, я взамен согреваю его кровать.

Я пила его поцелуи, как воду и как раскаленный свинец, он иначе не мог,

Я говорила ему: «Так нельзя». А он отвечал, что ему можно все,

Он был для меня… для нас всех… словно злой, своенравный, но все-таки Бог,

И он дал мне свой черный цвет, цвет бездонных, остывших ночных озер.

Я пою его песни, я полна им до края, и вся моя правда – всего лишь его обман,

Он создал меня, совершенную, ледяную, беспощадную красоту в мире слепцов.

Доктор, откройте альбом. Я рисую, словами пишу свои страхи, как было угодно вам,

Листайте страницы. Видите? Это лишь часть. На каждой странице имя его. И лицо.

Над могилой твоей

Над могилой твоей не будет ни памятника, ни креста,

В черноте растворишься, как в кружке кофе – капелька молока,

Я сберегу твой образ и память так долго, как только смогу,

Только не знаю, сколько отмерено мне самому.

Мне слова так царапают горло и сердце: «Прости, прости!»,

Я не смог, не сберег и не спас, я позволил сбиться с пути,

И теперь мне дано лишь смотреть, как умерший ты

На тела и на души чужие размашисто ставит кресты.

Нам дороги мешает бессердечно-слепая распутица,

Что дано изменить? Что умрет, что воскреснет, что сбудется?

Я хочу, чтобы ты безмятежно, спокойно и вечно спал,

А я соберу в свое сердце сто тысяч осколков и ядовитых жал.

Все началось с темноты. Я жив, мысли мои пусты и легки —

У меня есть слова и дар для тебя зажигать огоньки,

Этого хватит. Мне больше не нужно – я просто тебя люблю,

Но траве не дано быть готовой к морозному январю.

И все кончится здесь. Мне останется глухо, надрывно выть,

С тьмой мешая ладонью вверх уходящую белую нить.

Мне не дать тебе света. Я надеюсь, ты смотришь добрые сны.

Я закрою тебе глаза — не смотри, как метелью твои заметает следы.

Обещаю тебе

Обещаю тебе – на твой подоконник сядут лесные птицы

И там они будут петь, прогоняя твою тишину от стекол,

Ты – тихое счастье — и звонкая боль. Тоской намоченные ресницы.

Расскажи мне, что делать. Только быстрее. Время жестоко.

Ты чувствуешь, как темнота подступает, настигнет и душит?

Над сонным городом пудровой взвесью плачут дожди,

А я собираю их в чашки, их теплые капли, бессмертные души,

Перемешиваю с малиной и медом. Только. Не. Уходи.

Обещаю, мы накинем на спицы теплые петли твоих серых дней,

И будем вязать шарфы для каждой твоей ледяной печали,

А хочешь, построим корабль? Есть газеты, рейки и клей,

Если их не согреть – пусть уходят в море, и никогда не видят причала.

Все можно. Все будет. Нас старые сказки учили ждать и надеяться —

Не жечь лягушачью кожу, не зажигать свечей. Еще не срывать цветов.

Не уходи. Мы построим себе дом в чаще леса, крылатую мельницу,

Мы спрячем себя ото всех ажурной пеной листьев. Ветвей. И слов.

Скажи, что ты хочешь. Я буду поить твоих демонов собственной кровью,

Найду такой справедливый мир, где никогда не настанет вечер.

Я нарушу любые запреты, сорву все цветы, принесу к твоему изголовью,

Я сделаю все. Обещаю тебе. Мы будем… Ты будешь жить вечно.

Не верить в смерть

Власть моя мягкая, серая, словно шерсть пригревшегося кота,

Мои пальцы стынут горечью мяты, а слова – апельсиновой цедрой,

И в глаза мне с рождения опрокинута небесная синяя высота -

Вот и все, мне судьба на подарки так редко бывала щедрой.

Исцарапанные колени, в косах – ленты, сухие листья и дождевая сырость,

Серый пес, что легко носил в зубах мое детское, мятое счастье…

Пес остался в зиме. Все смешалось, сломалось, переменилось,

И тонуть так легко. Не дает кольцо твоих пальцев у меня на запястьях.

Бисер моих браслетов, сатин шелковых лент и фальшивое золото в кольцах,

Игрушечный мир, нереальные чувства, нарисованные карандашами,

Слепой пистолетик к виску – что сбудется? Что не вернется?

Мы с тобою об этом никогда в своих играх в любовь не узнаем.

У меня в ладонях – осколки летнего неба, возьми и укрой себя от дождей,

У меня на плечах мягким пледом лежит все тепло, что украла из чайных чашек,

А у меня в словах – вся ершистая горечь всей любви, что только есть на Земле,

Всей любви, помещенной в бисер, в обман, память и манжеты твоих рубашек.

Я тебе нарисую дорогу, не изрезанную разлуками, жестокостью и ножами,

В нашем доме золотым будет свет, будет пахнуть малиной и хлебом воздух,

И тогда никакого зла, никогда, ни за что не сможет случиться с нами,

Потому что днем гонит зло твое солнце, а по ночам – мои звезды.

Я приду, позови. Мы с тобою не верим в смерть, и значит ее не бывает,

Позови же меня, дай любить и дышать, нам с тобой далеко еще до финала!..

Этой осенью в небо особенно жутко взвиваются черные птичьи стаи,

Я играла в любовь. Я играла в надежду. И, кажется, я проиграла.

Останься!

– Я живу в этом мире недавно, но точно знаю одно —

У любой шкатулки может иметься двойное дно,

Вся моя ложь – свет, запутанный в стрельчатые витражи,

Вся она станет твоею навечно, если останешься жить.

– Если останусь – будут три сотни железных колец

Обвивать мои руки и горло, и не настанет конец,

Если останусь – в сердце носить мне тяжесть свинца,

И от снежинок-иголок в метели не спрятать лица.

– Если останешься – я клянусь, что снова смогу тебя полюбить,

Вышью имя твое у себя на руке, белое слово – красная нить,

Вся моя жизнь – перелом и обман в лабиринте кривых зеркал,

Лишь твое отражение останется верным, если ты ему приказал.

– Это дар и проклятье, в темноте рисовать очертанья миров,

Мой измученный разум ласкает прибоем последний из снов,

Отпусти меня, дай себя сохранить, в этот вечер навеки уснуть,

Лишь тогда не изломанной и неизменной останется суть.

– Мне беспомощность режет веки, как самый синий из льдов,

Ты уходишь, теряешься в вихре, в обрывках судеб и слов,

Оставайся навеки со мной пригвождённым на лист мотыльком,

Не бросай меня, здесь, и в жестоком, железном, постылом «потом».

Не зови меня

Не зови меня, не зови,

Из-за грани, где нет историй,

Где остались осколки твоей любви,

И шум штормового моря.

Не зови меня, не зови,

Прошу, я разбит и устал,

Руки в крови да сердце болит,

Я ждал, как спасение, девятый свой вал.

Не зови меня, не зови,

В темноте ничего не таится,

Темнота шелка распускает свои,

И стирает грехи и лица.

Не зови меня, не зови,

Проживи свою жизнь – без боли,

Ничего не ноет в твоей груди,

И вокруг – только свет покоя.

Не зови меня, не зови!..

Но ты повторяешь в тревожном бреду,

В нарастающем шуме грозы.

Нет забвенья.

Нет моря.

Ты просишь – и я иду.

Моя Незабвенная

Моя Незабвенная, здравствуй! Мы встретились на перекрестке зим и потерь,

Сколько дорог и порогов, форточек и щелей – что нам сегодня осталось?

Свет – тусклый, память – дурная, сердце бьется неровно, и не закрыта дверь,

А в уголках твоих глаз, а в уголках моих губ и в седине твоих слов – старость.

Нам было все можно, в душе нам за сотню, в телах – чуть за двадцать,

Моя Незабвенная, помнишь, как зажигают огни и как гасят звезды?

В тишине полумрака пустынных залов мы кружимся в страстном танце,

И музыка не нужна – мы бессмертны, отныне и присно. И нам. Все. Можно!

А помнишь, мы дорогим коньяком доливали в бокалах свой лунный свет,

И жажду не утоляла вода – пересохшее горло так просило горячей крови…

И мы всемогущие Боги темных аллей – нет рамок и стен, и запретов нет!..

Что осталось теперь, Незабвенная? Мы – мертвые, но все еще Боги?

Прыгай в Сену с круизного лайнера, утопи свою боль в мутной воде,

И, может быть, Незабвенная, из твоего лица тоже сделают тоскливую маску.

Нам за сотню в телах, в душе – чуть за двадцать, и мы полны авантюрных идей,

Моя Незабвенная, спи. Так легче, а я, как когда-то, расскажу тебе сказку.

Ты обрываешь с себя мишуру – вот та маска, в которой ты как будто Святая,

Под ней ты стократно оплакала эту горько-сладкую, томную ложь,

Вот маска – Хозяйка Борделя, она приросла, и мы с кровью ее отдираем,

В попытках добраться до сути. Ты ножом отрезаешь. Плачешь. И ждешь.

На пол градом падают слезы, и тысячи лиц, и имен, и столько же мертвых тел,

Я не верю, моя Незабвенная, что в глазах твоих стихла первородная ярость,

Ты жива. Тебе чуть за двадцать. Мы Боги. Все можно. Ты все еще нравишься мне,

А в уголках твоих глаз, а в уголках моих губ, и в седине твоих слов – старость.

Дракон

Я слышал старую-старую сказку, в которой принцессу похитил дракон, Сейчас так часто сбивают точки прицелов «хищник-жертва» — глупая игра. В той сказке все было правдой. Чудовище, полное стекол и боли – Он, И тень, лишь тень самой себя, истаявшая в терпкий пепел, в дым – Она.

Я думаю, в сказке Дракон ее даже любил – ведь истязать нелюбимых нет толка, Но к сказке пришили глупый, счастливый финал, откуда-то Ей сочинив свободу, В реальности все по-другому. И нет ни Дракона, ни Полоза, ни Злого Серого Волка, А есть – человек, исковеркавший и изломавший свое естество и свою природу.

И есть моя беда. И темно-красная вода, и волосы цвета старого, горького янтаря, Мой смех, мой голос, моих касанье пальцев –мягкий, теплый воск, И есть вина, моя вина, ее не искупить, не выпить, не утопить, не потерять, Она запрет мой смех в сети морщин, и снег в янтарь моих волос.

Я не Дракон, я не похищен, но Им навечно заперт в душной темноте, «Второе Я» — отвергнутый, отринутый, задушенный жестоким «Можешь?..», Я слышу. Вижу. Может быть живу?.. И у меня есть голос, но меня не слышат те, Кому Он льет и льет свою отраву, где ледяная правда так неотступно дышит ложью.

«Остановись» и «Хватит!..» — глупые слова, но только их я вырываю с криком, Я — Милосердие, Совесть, но в Лучшем-Из-Всех-Безумных-Миров есть в этом прок? Я – Тень. Я глупая, когда-то «Первым Я» свершенная, столь совершенная ошибка, В его любви — изъян, лишь трещина, кривой надрез, я брак, и я – порок.

Я слышал старую-старую сказку, в которой принцессу похитил Дракон, Но никто не сказал, как она по ночам хрипит, когда тлеет в его золотых объятиях, И никто не узнает, как я свою полужизнь и свою полусмерть сотни раз поставил на кон, Но так ни разу и не смог ни преломить, ни обратить свое, ее, его проклятие.

И замкнут круг, оборван миг — Драконов, башен, пленных душ и горьких трав, К седым вискам – холодный прах, к душе – обрывки черной наднебесной пустоты, Она болит и истекает кровью: «не смог», «не справился», «не спас» и «был неправ», И душу совесть потрошит до самой искренней, стерильной чистоты.

Принц и Лис

Ты меня приручаешь одним лишь касанием рук, Подставляю тебе свое сердце и не смотрю вокруг, Жмурю довольно серость незрячих глаз, Ты меня приручаешь без боли. На этот раз.

Кто из нас Принц, а кто глупый, доверчивый Лис, Все дороги, как реки, в море боли однажды слились, И все песни однажды заглохнут, нотой фальшивой скользя, Ты меня приручаешь. Я вижу, и я приручаю тебя.

Вся игра полумер-полувзглядов из-под опущенных век, Полу-лжи, полу-жизни: кто из нас зверь, а кто человек? Не понять по движениям рук и по танцу хвостов, Но однажды решетками станет ажурное кружево слов.

«Я лишь так тебя защищу от себя и тебя самого», – Говоришь виновато, но каждое слово – стекло, Крошится, бьется и плавится в сизых лучах Полумертвого солнца, погасшего в белых глазах.

Балаганный зверек, сероглазый и старый Лис, Сточены когти, «посмотри», «не спи», «улыбнись», Лица, дороги, руки и взгляды сольются в пятно, «Ты меня убиваешь». «Я тебя защищаю от себя самого,

Пальцы и сердце мои остыли постылым «ничем», Я себя выпиваю, как воду и не встать мне с колен, Мне не сбросить отныне оков – я тот, кто я есть, Не противься судьбе. Оставайся со мной. Оставайся здесь».

Был ты Маленький Принц, а вырос – Гамлет, принц датский, Я катаюсь по полу, ногтями срывая остатки приставшей маски, Больше не Лис, не защитник, не пленник тебе и не друг… Я тебя убиваю одним лишь касанием рук.

И если ты – Бог

И если ты – Бог,

то я

не хочу быть святой.

В клубке дорог

моя -

идти с тобой.

Найди в темноте

своей

горечь застывших глаз

и станет метель

сильней

от холода стылых фраз.

И если он – Бог,

то я

не останусь святым.

Не справился и не смог -

огня!

Мне сгорать вместе с ним.

В своей темноте

навек,

пусть будет и дальше так.

Слышишь? Гудит метель,

и снег

отмеряет такт.

И если я- Бог,

на Земле

никто не будет святым.

Привкус горелых строк

зиме

добавляет дым.

Горят мосты и сердца -

Я!

Себе и икона, и гимн!..

Но за миг до конца

Я

Хочу

быть

святым.

Ты знаешь, так надо

Мое детство запуталось в сетях взорвавшихся белым яблонь,

Я помню, как пахли яблоки осенью – медом, небом и счастьем.

А по реке, по вскипевшей волнами реке уходил в горизонт корабль,

И его паруса – тучи чужого неба, что грозою разбило на части.

Я помню, как лето льется в стакан алебастрово-белым густым молоком,

И я помню траву, что росла от порога и до самого синего горизонта,

Ты смотришь на небо, и мысли твои словно ветер. И еще не настало «потом»,

То «потом», где вся жизнь – лишь измызганная, переколотая линия фронта.

Смотри же, мой друг, вот солнце стоит в плавленом золоте своего зенита,

И пока оно там, нам не страшно смотреть ни во тьму, ни в грядущие беды,

Моя жизнь – это сказка. И она лишь тобою выткана, и только тобою сшита,

И еще не испачкана липким и черным полуночным обрушенным бредом.

В горизонт уходит корабль. Это уже не игрушка, это наш с тобою фрегат,

Смотри, как его паруса по краям золотятся солнцем – ты знаешь, так надо,

И сердца наши бьются с волнами, и с летом, и с небом в не сломанный такт,

И в глазах наших свет, и нет в них ни капли жгучего, злого и взрослого яда.

Мой друг, отвернись, не смотри, как солнце в сумерках, вздрогнув, падает с неба,

Обливаясь закатной, пахнущей ночью и остывшей речною водой алеющей кровью,

Вот тонет корабль. Это не наша вина, это лишь механизм, нерушимая чья-то система -

Все дети взрослеют, и значит, должны захлебнуться своей повзрослевшей любовью.

Я предпочту остаться

А ты стоишь по колено в моих печалях, и по пояс в моей любви,

Проверяешь свой путь по карте сплетений шрамов на моей коже,

Я собираю в сердце булавки – нежность, касанья, признанья твои,

В кулаке зажимаю свои, молча. До самой стерильно-морозящей дрожи.

В белой пене тюля на наших окнах живое запуталось солнце,

Словно рыба в сетях, бьется, бессмысленно бьется, и нет исхода,

Я беру твою руку в свою, ты говоришь мне, что все сбудется, перевернется,

И я пью твою ложь, как пустынный песок дождевую, холодную воду.

Хочешь я прочитаю твою судьбу по кофейной гуще и по линиям вен,

Вырву сотни фиалок, обвивших сердце и поставлю в стакан у твой постели,

Хочешь, я распишу каждый дюйм этих белых, нетронутых стен,

Нарисую там все, что когда-то случилось, и все, чего мы когда-то хотели?

Ты слушаешь каждое слово мое и держишь в руке золотой фонарь,

Он маяк, чтобы я не блуждала во тьме своих страхов и режущих граней обмана,

И я выплетаю словами (против воли, но ты так хочешь) ажурного кружева марь,

Этим кружевом ты себя душишь, расплескав океан своей боли по дну стакана.

Это я виновата в том, что в твои волосы укрывает дымная патина серебра,

Все признанья мои, сети шрамов, и боль, что осядет у тебя на кончиках пальцев,

Ты держишь ладони мои в своих, согревая, и это тоже моя, лишь моя вина,

Я говорю, говорю, и знаю, что надо уйти. Но я виновата. Я предпочту остаться.

Ничего кроме горечи и любви

Ты, конечно, будешь злорадно смеяться над могилой моей:

«Ты все-таки сдох, как собака, паршивая тварь!»

Я заслужу этот смех каждой минутой своих бесконечных дней,

Каждой своей улыбкой, обращенной в едкую гарь.

Ты, конечно, вдохнешь с облегчением, когда я умру,

Это я – источник всех бед и страданий на полной страданий Земле,

Я убийца, садист, я причастен к каждой ране твоей и каждому шву,

Всем прощение есть, ты найдешь его всем, но только не мне.

Ты напьешься крови моей, словно звонкой и чистой воды,

Только так ты и сможешь прогнать из души мой изменчивый яд,

Выпивая агонию лет, в которых живыми остались «Мы»,

Выпивая, как мед боль тех дней, в которых осталось лишь «Я».

Почему я тебя ненавижу, но сердце упрямо стучит и не хочет принять

Что тебя больше нет, есть мой вечный, изломанный враг?

Каждый день просыпаюсь зачем-то снова и снова, опять и опять,

И понять не могу, что я сделал, чтобы все получилось именно так?

Помоги мне в последний раз – ненавидь меня, презирай и язви,

Смейся, пожалуйста, смейся злорадно над свежей могилой моей!

Но ты только смотришь, и во взгляде нет ничего,

кроме горечи и любви,

И за это. За это я тебя ненавижу еще сильней.

Все слова

Мы всё сказали, всё смогли,

Наш проклят мир, мы – вместе с ним,

Мир обещаний на пыли,

В котором нам не жить одним,

Пусть тонет он в кромешной тьме,

Пусть так обманчива весна,

Но воет все сильней метель,

В конце останется она!

Вот мир живет, не властна смерть,

Но мы-то чуем лживый яд,

И знаем мы, куда смотреть,

Где вековые льды стоят,

Не мы толкнули мир на край,

Не мы столкнем его туда,

Где нет значений «ад» и «рай»,

Где снег – лишь мертвая вода,

Но мы с тобою смотрим вниз,

И нам не суждено упасть,

Но ненадежен наш карниз,

И скалит будущее пасть!

И если я – лишь дух зимы,

Лишь дух грядущего конца,

То там не будет «я» и «ты»,

И черт знакомого лица!

Я знаю, что мы все умрем,

Но мы танцуем на краю,

И пусть охвачен мир огнем,

Мы – эпитафия ему!

В моих руках растет мороз,

И стужа в волосах моих,

Мир ожидает теплых слез,

Мир жаждет слез, и слез твоих.

Я не отдам тебя ему,

Вот мир, покончивший с собой,

Пускай он падает во тьму,

С ненаступающей весной.

Добрый маленький волчонок

Добрый маленький волчонок, так похожий на щенка

Утром щурится спросонок в миску с кровью – молока.

Он готов тянуться к ласке, пряча острые клыки,

Любит солнце, любит сказки. В сказках – свет и мотыльки.

Неуклюжий, чуть угрюмый серый шерстяной комок,

Мир вокруг такой безумный, объяснить бы кто бы смог,

Кто бы смог все дать ответы, про дороги, небеса,

Почему не стало лета, мимолетны чудеса?

Почему здесь умирают, воют горько на луну,

Птицы, собираясь в стаи, в небесах идут ко дну,

Почему бывает больно, а другим – еще больней?

Вытекает горькой солью солнце беззаботных дней.

Вот волчонок заблудился, ищет путь по огонькам,

Их по жизни тропам лисьим зажигает тут и там,

Кто-то мудрый и спокойный, он, наверно, тоже зверь,

И идет по тропам хвойным, по дороге из потерь.

У зверей бывают Боги? Помолиться бы кому,

Попросить бы о подмоге, все же тяжко самому.

Сходит серый цвет. И чистый остается белый снег,

Здесь взрослеют очень быстро, ни секунды на разбег.

Плачет Бог звериный в вьюге, разливая белый шелк,

Замер лес в немом испуге – был волчонок. Вырос – волк.

Целый мир

— Грубой ниткой зашит мой рот, и стежки обвили мне вены,

Мои руки не знают, как прикасаться нежно. Еще… нежнее…

Я смотрю не в окна – лишь двери, да серые, тусклые стены,

Никого не люблю. Ничего не боюсь. Ни во что не верю.

— Ты говоришь, что живешь в темноте? Я тоже много знаю о ней,

Темнота проникает в окна, в сердца и нервы,

Растекаясь, как тучи под кожей. Больно. Еще… больней…

Я должна тебя ненавидеть, знаешь? Но целую. Первой.

— Я каждое утро распускаю на нитки свои яснокрылые паруса,

Будет, чем вечером на живую штопать руки, губы и сердце.

Я весь в этих нитках, и каждое утро мечтаю зашить и глаза,

За то, что не видят света. Еще кого-то согреть. И немного согреться.

— Мы однажды расстанемся, потеряв друг друга в саже и гари,

А может быть в маленьких, красно-невинных цветах?

Но сегодня мы вместе фонари и мосты поджигаем,

Ярче. Светлее. И горячее… Вместе со швами у тебя на руках.

— Ничего не спасти, не исправить, не заштопать и не вернуть,

От парусов мне остались лишь пара тряпок и память о ветре,

Я ухожу в темноту. Это быстрый, бордово-железный путь.

Но у тебя впереди целый мир. И пускай он пребудет светлым.

Кай

Не вставай на пороге моем, не надо!

Незнакомый мужчина с серо-талым взглядом,

Возвратился сквозь годы разлуки,

У тебя в крови рукава и холодные руки!

Здесь давно уж не ждут и не помнят.

Светлая детская память перемешана с солью,

Я не знаю тебя, ты мне больше не друг, и не брат –

Уходи, умоляю, возвращайся назад!

Я хочу оставаться собой. Нет, ты не знаешь, как лучше!

В волосах, и в глазах, и в словах твоих стужа -

Оставь мне мое тривиально-людское тепло!..

Все оно по щекам горячим, соленым стекло.

У меня будут белые пряди, морозный цинизм.

Я сегодня закончу свою, и стану жить твою жизнь.

Оставайся. Я буду тебя любить. Никогда меня не бросай.

Моя вечная стужа. Мой брат. Моя нежность. Мой Кай.

Алый платок

Я однажды найду тебя милый, пусть ты будешь даже и Бог, В вьюге белой, слепой и стылой мне маяк – твой алый платок, Я умею плакать лишь черным и совсем не умею кричать, По ночам пауки и вороны согревают мою кровать.

По ночам особенно плохо, память моя беспощадно остра, Между выдохом каждым и вдохом умещается высота, Умещается Беспределье нашей первой любви и потерь, В ледяной и огромной постели я осталась одна теперь.

Что мне было в твоем белоснежном, чистом имени алый звон, Ты хотел, чтобы в сердце – снежно, но горячим был каждый стон, Но ласкало мне сердце ложью, каждым словом твоим золотым, Мы так верили, что мы сможем, что ты будешь навек живым,

Теплым, любящим и знакомым, мне навек нареченным судьбой, Будут слезы, слова и стоны между нами и чернотой, Чернота не проникнет в сердце, не отравит, не обожжет, Будет цель оправдана средством, по губам растечется мед,

А по венам – холодная ярость, ледяная твоя печаль, Нам с тобой ничего не осталось, мы расстанемся в этот май, Заберу с собой твою душу и на память твой алый платок, Мой Виконт, ты научишься слушать, научить меня ты ведь смог,

Завязал без платка ярко-красным на чужой тонкой шее петлю, Вот и кончилась наша сказка: я сегодня навек уйду, Растворюсь в стылой дымке утра, в стылой дымке твоей любви, На подушке останется пудра. Мы хотели. Но не смогли.

Наискосок

Ты меня пробиваешь навылет, наискосок,

Каждое слово пулей целует подставленный мой висок,

Каждое слово теряет смысл, причину и суть,

Мои корабли в море уходят, чтобы в нем утонуть.

Каждая клятва твоя как иссиня-черный опрокинутый шторм,

Каждая ложь по стеклу простучит за маревом штор,

Ритмом и стоном, криком в руках моих застучит,

Ложь твоя – белая, черная правда к сердцу ломает ключи.

Окровавленной мордой скалится наше «вечно»,

Кто ты мне, любовник ли, друг, а может, и первый встречный,

Ничего не знаю о чувствах, все изорвалось и не спасти,

Стелет туман серебро, наполняя карманы, путает все пути.

В каждом слове твоем кантарелла и ржавые гвозди,

Умывает словами лицо – суть сойдет и останутся белые кости,

Суть уйдет, словно кровь в иссохшую землю, забывшую о цветах,

Ничего не знаю, не помню, кроме солнца в твоих волосах.

У тебя в руках – три греха, плеть и горсть сизой лесной голубики,

Ты – актер для театра модерна, белолицый и многоликий,

Ты уходишь, оставив себе весь свой яд, всю свою лживую высь,

Я стою и не знаю, что дальше. А дальше – ничто.

Умоляю.

Вернись.

Эта осень

Водки горечь, злой, янтарной, расплескалась по манжетам,

И в проеме дотлевает синим дымом это солнечное лето.

Расскажи мне сказку снова, расскажи, как бьется в венах,

В паутинах, в перекрестках, и в руках чужих, и в стенах,

Расскажи, как бьется юность, угасая ржавым хрипом,

И потом ползет по рельсам, повторяя их изгибы.

Вырви шанс из сжатых пальцев, сжатых у себя на горле,

Вырви с криком или стоном, желчью, медом или солью.

Осень, словно зверь, крадется, скалит зубы в черной пасти,

Помоги мне, сделай это, вырви шанс себе на счастье.

Вот звенит в оконных рамах ветер, смешанный с водой,

Я смеюсь гортанным смехом. Ты – живая. Я – живой.

Небо в городе понуром опрокинулось дождями,

И смывает кровь с асфальта, закрывает дверь за нами.

Впереди дороги, рельсы, бегство от осенней стыли,

Ты останешься собою, чтобы сказку сделать пылью.

Я оставлю ленты клавиш, черный-белый, чет и нечет,

Я оставлю то, что зыбко и оставлю то, что вечно.

На ладонях капли крови, словно зернышки граната,

Эта осень… все проходит. Оставаться в ней не надо.

Углем наметив на левом боку место, куда смотреть

Углем наметив на левом боку место, куда смотреть,

Ты выпустишь птицу – свою тоску, мою свинцовую смерть.

Расчертишь рубашку, как на холсте – пускай не дрожит рука,

Я долгие годы учился искать, смотреть на смерть свысока.

Ты шепчешь дурное слово «расстрел», где только порох и боль,

А я слышу волны, они шумят, и в них растворяется соль,

За стеклами – ветер, гнетущий плач, играющий реквием,

Спустя секунду я буду там, за гранью давящих стен,

За гранью совести, лжи и пустых свобод, нарушенных навсегда,

И подо мной будет только песок, а надо мной – вода.

Стреляй, отпусти меня, я так хочу, хочу давно и всерьез,

Рисую прицел на левом боку, над ним рисую вопрос.

Что будет смертью, а что – игрой, что станет командой «пли»?

Я подскажу – движенью курка не хватает твоей любви.

Между янтарным прошлым и будущим серебром

Ты говоришь, что мне надо молчать – надо, надо, надо!

А ночь все отчетливей скалит бархат за вашим окном,

И я замолкаю, вяжу красной лентой дорожки между порогом и адом,

Между янтарным прошлым и будущим серебром.

Я разливаю тропинки – тысячи мертвых пчел и тысячи мертвых роз,

Все, что умею – ломать что держу в обожженных пальцах,

Все, что умела – принимать внутривенно сотни заученных поз,

Когда надо – рыдать, когда надо – смеяться.

Все, что осталось – тысячи чистых страниц, на которых мы ничего не напишем,

Пусть мне – туманный город, холодный залив и пустая сцена,

Пусть вам – живая вода, солнце над морем, черепичные крыши,

Помнишь? «Когда наконец-то». Все, что дается даром, все же имеет цену.

Грязные комнаты – чистые помыслы, чистые рамы и белые стены,

Отблески, отсветы в правильных кружках с кровью и коньяком,

Пусть все утонет сегодня в белоснежной и снежной пене,

Между янтарным прошлым. И будущим серебром.

Реквием

У меня не будет детей и картин, и я не оставлю трещин

На белом и чистом зеркале мира, где я наступил не везде,

Я останусь в истории черно-белыми снимками мертвых женщин,

Мертвых женщин, кровью рисующих розы в серой воде.

У могилы моей, обещал ты, не будет памятника и креста,

Только камень, и имя одно на безымянных двоих мертвецов,

По ночам прорывается в окна мои красновязкая, душная тошнота,

И грехи – наши, наших глупых потомков и не менее глупых отцов.

Все, кого убивал, оставляли отметины, шрамы и даже следы –

Ленточки, кружево, бусины, пустые бутылки и выпитый костный мозг,

Что я оставлю? Не себя, нет, ни тени себя – миру останешься ты,

А еще фотографии, камень и тающий, тающий серый воск.

За чертой меня ждет рыжий пес – он простил то, что я прощать не умею,

Темнота, пара монстров. И еще мой отец, научившийся вдруг говорить.

Вместо света – обрывки, осколки и иглы, да платок впереди алеет,

Я иду и надеюсь, что ты. Ты найдешь в себе силы жить.