Всё хорошо

Всё хорошо

Чудо для родителей бывает очень разное.

Для одних - это

дочь,

сын,

сладкие щёчки,

цепкие ручки,

сопящий носик,

макушка, пахнущая раем,

папины глаза,

мамина улыбка,

хочет и может,

растёт и учится,

теперь всё сам,

алло, мам, пап, всё хорошо.

Для других сначала горе - родился, но умер.

Не по-настоящему умер, а в мыслях.

Не тот, который родился,

другой, о котором мечтали,

который хочет и может.

Ощущение безысходности от смерти близкого человека...

Не такого ребёнка ждали.

Этот особенный.

Он будет расти, но не станет взрослым.

И всё же

сын,

дочь,

сладкие щёчки,

цепкие ручки,

сопящий носик,

макушка, пахнущая раем,

мамины глаза,

папина улыбка.

И происходит странное.

Становится понятно:

вот же он, не умер, жив!

Чудо - радоваться тому, которого, казалось, потерял,

любить без условий, держать в объятиях.

Смотреть в счастливые глаза ангела

и слышать душой:

мам, пап, всё хорошо.

Рождённая огнём

Давным-давно в глухую деревеньку

колдунья с крохой за руку пришла.

Устроились и жили помаленьку,

не принося ни трудностей, ни зла.

Но людям не по нраву их соседство --

девчонка отличалась от других:

умела разжигать огонь посредством

непостижимых глаз и рук своих.

Магическая сила у ребёнка -

угроза притаилась в даре том.

Поэтому шептались ей вдогонку,

сторонкой обходили странный дом...

Копились страхи, зрело недовольство,

решились, хоть и ужас был велик.

По принципу: трави чужих, не бойся!

Прогнать колдунью местные пришли.

Не любящие тех, кто инороден,

кто светится мистическим огнём,

Промеж собой приветливые вроде,

живущие обыкновенным днём,

совсем простые девушки и парни,

боящиеся в жизни перемен,

напали, в руки взяв большие камни,

кричали с диким хохотом гиен.

Не знали люди, заклеймив печатью,

костёр непримирения раздув,

что девочка от бед оберегать их

должна двенадцать месяцев в году.

Её прислали колдовские силы --

спасти народ от будущей беды.

Война, разруха, братские могилы

грозили старикам и молодым.

Дитя погибло, и проклятье рода

колдунья на деревню навела.

И призрак девочки доныне бродит,

сжигая мирных путников дотла.

По тлеющим углям босые ноги.

Во взгляде - пламя ненависти, боль.

Рождённая огнём. Одна из многих.

Теперь понятная и поперёк, и вдоль.

Молодость

Вернуться в молодость...

Разбрасывая камни,

мечтать о будущем, как будто ты бессмертен.

И сердце рвать на лоскуты атласной ткани.

Внимать старательно тому, что шепчут черти.

***

В пещере у скалистого ущелья

под светом убывающей луны

колдунья древняя варила зелье.

С надеждой на неё устремлены

глаза прелестной молодой девицы,

которая с ребёнком на руках

посмела ночью к ведьме в дом явиться.

Лицо с румянцем нежным на щеках.

По плавному изгибу плеч струилась

волна блестящих золотых волос.

В движенье каждом грация и сила.

Но только ей спокойно не жилось.

О вечной жизни девушка мечтала.

Колдунье в жертву предложила дочь.

И та, взглянув на девочку сначала,

угрюмо согласилась ей помочь.

Раздевшись, старая и молодая,

произносили жуткие слова.

По очереди к чаше припадая,

глотали зелье злого божества.

Колдунья закружилась в диком танце

под вой и хохот, слышимый извне.

Земля у ног окрасилась багрянцем.

Руками вверх! И будто в страшном сне

раскрылся ад от ведьминого взмаха.

Огонь и крики, бесов мерзкий вид.

И девушка зажмурилась от страха,

но было поздно всё остановить.

Поднялся ветер, замолчали птицы,

мгновенно прекратился бег реки.

Над женщинами воздух стал светиться.

Застыли, как зажатые в тиски...

Рассветный луч развеял наважденье.

Природа снова радостью светла.

Все живы, наступает новый день, но

у девы ведьма тело забрала.

Сияя ликованьем, чаровница

склонилась над зеркальною водой,

чтоб с радостной улыбкой убедиться,

что наконец-то стала молодой.

Потом к старухе обратилась звонко:

“Хотела вечность, так испей же всласть!“

Взяла на руки спящего ребёнка

и в сторону деревни подалась.

Мой апокалипсис

Взрыв.

Распласталась на дне своей пропасти.

Сжата от боли,

раздавлена полностью.

Выбит штурвал, переломаны лопасти.

Стонущий выдох, ещё...

Иссиня-черные тучи мембраною

небо укутали.

Аэропланами,

каркая нервно ругательства бранные,

низко кружит вороньё.

Сбита привычная гидролокация.

Сердце не бьётся - отрывисто клацает.

Мой апокалипсис,

полный абзац и я,

жуткий кошмар наяву.

В чувство вернули пощёчины хлёсткие.

Мысли ясны, и работают лёгкие.

Солнце во мне, и в спасательной лодке я.

Кажется, переживу...

Напоследок

Снег напоследок...

Исписан мой хрупкий папирус.

Больше не надо ни смеха, ни слёз.

Очень странно.

Раньше любила, страдала, в истериках билась...

Стуком колёс дребезжит :

“Оглянись! Где ты, Анна?“

Чёрный мужик колченогий, с зубами наружу.

Мы не знакомы, зачем он тут бродит и бродит?

Белый снежок за разводами траурных кружев

Сыплет надрывно.

Со мною прощается вроде.

Чёрный отвратно плюется, взволнованно шепчет:

“Надо, как в речку нырнуть, шаг вперёд - и на воле.

Выждать, пока отвернется зевающий сцепщик,

Миг потерпеть,

а потом абсолютно не больно.“

Время уходит.

Искала свой собственный воздух.

Верной женой и блудницей была окаянной.

Нет, не нашла.

А теперь окончательно поздно.

Речка бурлит:

“Не ныряй!!!

Что ж ты сделала, Анна... “

Нежность

Мой Будда, возлюбленный солнцем,

с глазами синими, греющими изнутри...

Он улыбается,

а у меня в душе столько эмоций...

Там горечь полынная

и нежность.

Не тихая,

а та, что

болит,

горит...

Та, что трепещет во мне, как крылья колибри,

Ставит за целью цель.

Шепчет жёстко:

“ Слёзы вытри,

Ты - Титан,

Ты сможешь сделать всё,

чтоб он был

жив

и цел“.

Нежность,

как вереск со сладким ароматом,

как чистый воздух.

Дающая силы выдохнуть и сказать:

главное - рядом,

пусть трудно,

но всё же не поздно.

Только бы смотреть в неземные глаза.

Мудрость искать,

как чарующий жемчуг.

Нежность,

стань сферой прозрачной, накрой его и застынь.

Может поймут тогда те,

Кто за спиной у нас шепчет:

это не даун,

просто любимый сын.

Пустынными тропами

Пустынными тропами, дорогами вечными

гуляешь, уставшая.

Потеряны варежки...

Промозгло до чёртиков одной в этом вечере,

но лучше на холоде - в обидах не варишься.

В кармане вибрация. Пятьсот неотвеченных.

Доступна не полностью - решиться бы выключить.

Не плачешь, ты справишься.

Печалиться нечему

красивой

и женственной,

разумной

и мыслящей.

А было так солнечно, безоблачность синяя...

Словами заласкана,

руками за талию,

гипнозом окутана,

сдалась,

обессилела,

и с нежностью верила,

и счастливо таяла.

Но он удивил тебя. С особыми целями

достал из-за пазухи сверхострые скальпели.

Проверить:

живая ли?

Насколько ты целая?

Как быстро покроешься

багряными каплями?

Задумала, хитрая, убраться по-тихому.

Но злые предатели, рефлексы невольные,

подобно конвульсиям, отвратными тиками

заставили в голос

кричать:

"Как же больно мне!"

Внутри раскалённая, растерзанно-пьяная,

идёшь неприкаянно пустынными тропами.

Вдыхаешь прощание затяжкой кальянною,

цепляясь за прошлое канатными стропами.

Ноктюрн

К громадам мусора на свалке городской

подъехала груженая машина.

Дверями хлопнув, вышли из машины той

в спецовках серых грузчики-мужчины.

С кряхтеньем, матерясь и сетуя на рок,

из кузова достали пианино.

Поставили его на грязный бугорок.

Вибрация струны – как андантино…

Затих машины гул,

на свалке вновь покой.

Слетелись птицы за доступной пищей.

И шарит в мусоре единственной рукой

калека, неухоженный и нищий.

Вдруг взгляд опухших глаз наполнился тоской.

Открыл он нежно крышку инструмента.

Дыхание со всхлипом,

грязь – с щеки слезой,

Перемоталась жизни кинолента…

Собрался полный зал, и фрак немного жмет,

но все это не важно – манит сцена.

Рояль и две руки,

мандраж,

души полет.

Как это было необыкновенно!

Улыбка на губах.

Пускай одна рука,

сноровка пальцев так же совершенна.

Вороны-зрители растеряны слегка.

Над свалкой зазвучал ноктюрн Шопена.

Болейн

Чёрный эшафот у каменных фасадов.

Солнце осветило небеса.

Лондон ждёт.

Толпа бормочет: “Виновата!“

Мне придётся с этим угасать.

Взгляд последний твой,

в нем адский жар глубинный.

На прощание сказать позволь:

я была развратной,

страстной

и любимой,

но с тобою,

нежный мой король.

Всё, что происходит, точно не случайно,

и пора подумать о душе.

Только почему я по тебе скучаю?

Ведь меня почти что нет уже...

Ты один.

Забыты мудрые скрижали,

Хочешь - режь, руби, огнём терзай.

Больно,

близится конец,

И очень жаль мне

видеть ненависть в твоих глазах.

Обнять тебя

Обнять тебя -

По старому шоссе

лечу бесстыжей ошалевшей птицей.

Хочу скорее снова убедиться,

что смотришь на меня не как на всех.

Лечу...

На запад или на восток?

Туда, где нет внимательных знакомых,

туда, где благодать не в горле комом,

а прошлое зачёркнуто крестом

Целуй меня -

И губ твоих тепло

на миг волшебно сделает нас ближе.

И дальше - жить ( а, по-другому, выжить)

до встречи с поцелуями без слов.

Знаками

Давай не будем больше разговаривать.

Попробуем теперь общаться знаками.

Смотрю в глаза твои вишнёво - карие,

и вспоминаю, сколько они плакали.

Мои слова тебе - как льва рычание,

а ты шипишь в ответ по-анакондовски.

Нейроны мозга мечутся в отчаянии,

мигрируя, подобно клеткам донорским.

Коснусь твоих волос пшенично - злаковых.

Услышу запах, ими источаемый.

Давай теперь общаться только знаками.

Пока я не убил тебя нечаянно.

А я не верю

А я не верю, что он умер навсегда.

Смотрю в ночное небо и мечтаю,

что смерть совсем не точка – запятая.

Изменит путь случайно времени вода.

Моя рука, неудержима и тверда,

проникнет сквозь пространство, вглубь, хватая

кусочки тлеющей души. Вернет сюда…

Я в сотый раз желанье загадаю.

Когда исполнишь, бестолковая звезда?

Я не поверю, что он умер навсегда!

Миграция перелётных

Не кричи, я хорошо слышу и всё понимаю.

Ты нормальная,

не как я,

вообще не такая.

Ты - птица свободная,

перелётная,

сильнокрылая.

Я не справлюсь, не орнитолог, в клетку не посажу.

Секс отличный, но не устраиваю по типажу,

И достал уже со своими запоями и срывами.

Не трать энергию, моя харибда, моя война.

Давай махнём по бокалу “Four Roses“.

Нет, пей до дна.

Давай обнимемся. Дорога от самой себя долгая.

Осталось “Redrum“ на зеркале помадой написать,

И go на волю, искать нормального, себе под стать.

Но перелётные возвращаются,

улетать толку то?

Синица

Нагадила в моей руке синица.

Сама невинность, чище хрусталя.

Ловила раньше яркую жар-птицу,

потом подстерегала журавля.

«Синица лучше, - мне друзья сказали,-

пускай с ней скучно, но в душе покой»

Послушалась. Теперь я на вокзале

трясу брезгливо грязною рукой.

Ошибки исправлять еще не поздно.

Упущенного времени не жаль.

«Прощай, синица! – выдохну стервозно,-

лети отсюда,

я теперь журавль!»

Весеннее

Как тепло!

Блики на стене, посланные свыше,

целятся в меня, сквозь глаза, в плоть.

Боли, которую я знаю, чувствую, слышу,

приказывают покинуть дом.

Расстаться со мной.

Растаять в сиянии золотом.

Преобразиться в март за окном.

Пускай стальное небо разорвется на облака,

а снег обнажит прошлогоднюю буро-зелёную гладь.

Молодая капель, звучи!

Хрусталь прозрачных ручьев, отражай в воздух сверкающие лучи!

Весна, напомни, как улыбаться, солнце лицами лакать.

Каждый момент ценить.

Прекратить страдать, ненавидеть, лгать.

Обратно

Утром примчалась, с рассветом туманно-розовым.

Площадь пустынная зеркалом льда искрит.

Город одет по-жемчужному, по-морозному.

Тихо вокруг,

под ногами приятный скрип.

В воздухе запах рождественский.

Щелкну пальцами!

Ветви деревьев укроет алмазный пух.

Пусть разлетается,

кружится,

вниз ссыпается.

Снежной вуалью окутает всё вокруг.

В окнах домов отражается небо синее.

Зимнюю стылость в себя глубоко вобрав,

выдохну холодом, стёкла украшу инеем.

Знаю, ты ждёшь, понимая, что был неправ.

Истинно мой!

Разметелюсь по-королевски я.

Вьюга, танцуй, веселись, хрусталём сверкай!

Здравствуй, неверный возлюбленный.

Здравствуй, дерзкий мой.

Сани у дома, поедем обратно, Кай...

Забудь

Однажды придёт дева в чёрном,

посмотрит оценивающе, с прищуром.

Взмахнет косой - раз!

Зачем тебе ноги,

зачем руки?

Стара,

слаба,

больна,

да хватит!

Застыну в ужасе и восхищении

перед величием бесконечности.

Наклонится дева ко мне ласково,

Расправляя за спиной крылья орлиные.

Глазами огненными потянет, полыхнёт.

Жадным поцелуем высосет из неподвижности душу уставшую.

Та, радуясь, что всё закончилось,

растечётся в теле высшей сущности.

И рванем мы в поднебесье,

полетим над городом.

А под нами

ветви улиц разрастаются.

Площади с песнями, ярмарками, пёстрые, нарядные.

Скамейки первопоцелуйные ждут:

влюблённые, где вы?

Фонари, хранящие тайны и одиночество, головы склонили.

Домино домов,

а возле них броуновское движение,

человейник суетный.

Не скучай, душа, забудь.

Это прошлое.

Фея ночи

Сидит смущенно Фея на кровати.

Спина прямая, шевелит губами.

Матрас протух, нестиранный годами.

Протерла пальцем дырку на халате.

Решетки окон пилят мир на части:

там слепит суета, здесь мрак смердящий.

Оставь надежду, всяк сюда входящий,

и не делись ни с кем заветным счастьем.

Смахнув с руки большого таракана,

глаза закрыла в сладостной истоме,

и поплыла на корабле-фантоме,

сжигая мыслями эфирную мембрану.

Под звуки феерической сюиты

танцуют звезды в глубине галактик.

Не разрабатывая хитрых тактик,

луна пускает нежности флюиды.

В воде индиго плещутся дельфины.

Вдыхая свежий воздух полнолунья,

ночная Фея, милая шалунья,

рисует в воздухе волшебные картины.

Алмазы драгоценной диадемы

мерцают искорками ярче солнца.

Очаровать любого незнакомца

сумеет Фея Ночи из Эдема…

Не видел рая санитар вошедший.

Ремнями привязал ее к кровати.

Аминазин.

И не заметил, кстати,

счастливую улыбку сумасшедшей.

Зов Луны

Солнечный свет исчез.

Тихо иду вперёд.

Нет, я не буду ждать

и подчиняюсь слепо.

Сквозь темноту небес,

слышишь, она зовёт?

Это поёт Луна, ведьма ночного неба.

Крики голодных псов

чудятся за спиной.

Чёрные ветви вверх

тянутся с тихим хрустом.

Это ни явь, ни сон.

Лунным хмельным вином

я напиваюсь вдрызг.

В зимней холодной грусти

лунное колдовство

действует, верь - не верь.

И, возвратясь домой,

слышу из Запределья:

“Выживешь, ничего...

Это не ты теперь.“

Спит человекокот в мягкой моей постели.

Ждёшь

Ты вернёшься домой.

В пустоту и озноб.

Темнотой замерев у окна,

за гирляндой прямой

магистрали нон-стоп

наблюдать в ожидании сна.

Вспоминать и сжигать

возмутительность слов.

Разрываться на сто мегатонн.

Самому себе лгать,

что спокоен, здоров,

подавлять измытаренный стон.

И часы ни при чём,

от надежды тошнит.

За окном начинается дождь.

Ты английским ключом

закрываешь свой скит.

Одиноко болеешь и ждёшь.

Даже не знаю

Встану на край скалы. Руки вразлёт, прыжок!

Звёзды меня зовут выше, чем облака.

И, разрезая синь, я полетел, я смог.

Даже не знаю, как...

Радуга тайных снов мне освещает путь.

Ветра шального сын-

жизни моей тотем.

Тени былого я смою когда - нибудь.

Даже не знаю, чем...

Звоном планет в ушах стонет полночный блюз.

Манит кометы хвост, за горизонтом день.

Может найду причал, может остановлюсь.

Даже не знаю, где...

Я покидаю войд.

Ярких галактик нить

Пусть мне проложит путь,

к новому я готов.

И, вопреки всему, будут меня любить.

Даже не знаю, кто...

Не ждут

Сигарета зашипела в луже,

погибая с жалкою тоской.

Ветер колкий караульным служит,

залихватски воет, с хрипотцой.

Мне домой идти теперь не нужно,

я стою, надвинув капюшон,

и смотрю, как сыплется жемчужный

заводной дождливый чарльстон.

У подъезда мокрой трехэтажки

мёрзнет грязный жалостливый пёс.

На стекле подвальном две букашки

глупо силятся проникнуть сквозь.

А в домах светло, как будто лето,

и цветов на окнах изумруд.

Жарятся омлеты и котлеты.

Жаль, меня теперь нигде не ждут.

Городская сумасшедшая

Городская сумасшедшая,

Я гуляю вместе с кошкою.

Потерявшая, нашедшая,

я иду своей дорожкою.

Рисовать умею думами

витражи и взрыв космический.

Заполнять шурум-бурумами

жизнь людей периодически.

У меня есть зонт от жалости,

проездной в машине времени.

Не хватает самой малости -

тишины в районе темени.

Послание

Я гуляю ветром по ночному городу.

Впрочем, как неделю, месяц, год назад.

Улица огнями бессердечно вспорота.

Шумный мегаполис мог бы рассказать

как любил я солнца жаркие лобзания,

эйфорию вешнего мягкого тепла...

Если бы я только распознал заранее,

что так скоротечно жизнь моя прошла...

Выпрямил бы спину, отпустил бы прошлое.

С идиотским смехом в снег лицом упал.

Мамино варенье - да из банки ложкою.

Только бы мне сверху подали сигнал.

Каждый час любил бы, каждое мгновение...

Но теперь я просто призрачный мираж,

жалобно поющий в зябком дуновении.

С искренней любовью,

бесконечно ваш...

Родился

Родился.

И они сразу:

родила инвалида

(С брезгливой гримасой).

Не умеют нормально рожать.

Поздно убивать, какой ребёнок, такая и мать.

Нарожают тут и потом плачут, дрожат.

Надо его в специальное место сдать.

Видишь, говорят, он чудовище, а не мальчик,

зачем такой нужен?

А он просто смотрит и даже не плачет.

Он только появился здесь, снаружи,

он совсем безоружен

перед нами реальными - прекрасными и идеальными.

Смотрит глазами миндальными,

умопомрачительно астральными.

Даун, избавься, пока не отошла от шока.

(Презрительно цокая)

Забудешь скоро, от такого урода нет прока.

Ничего не хочу слышать,

по ладошке его широкой

пальцем вожу :“Сорока, сорока...“

Пусть мне будет уроком,

морокой,

но он не станет одиноким.

Годы идут,

мой сын особенный, иного рода.

Ничего не знает об уродах.

Без него не хватает кислорода.

Мимоходом

дарит мне много моментов счастья,

становлюсь их частью.

Ушёл бы

Ушёл бы по снегу в валенках.

Но получается босиком.

На все четыре стороны!

По раскаленному песку босиком или в валенках.

Мне срочно нужен велосипед.

Горный или треккинговый.

С большими колёсами, на которых буду преодолевать

Пороги,

Лестницы,

Валуны,

Деревья, обрушенные на дорогу ветром.

С крепкими педалями.

Стоять,

Сидеть,

Не падать,

Чувствовать свою дорогу.

Нужна яркая фара.

Не упустить,

Видеть,

Оценивать,

Не сомневаться в направлении.

Хочу хорошие брызговики.

От грязи,

Пыли,

Воды

Подтёков бензина в лужах.

А главное - багажник.

Собрать,

Сложить,

Использовать,

Никогда ничего не забыть.

Листочек

Опавший листочек, цветистый пергамент,

от прикосновений ломается с хрустом.

В глубинах сознания тихо и пусто,

и сыплет песком отношений фундамент.

Внутри торжествует эссенция жажды,

и хрупкой душой, как опавшим листочком,

Играет порой беспощадно.

И точно

не справится с ней мое сердце однажды.

Горячая капелька, четверть глоточка

любви напитала б меня до отвала.

Желаний – то много.

Возможностей мало.

Довольствуюсь жизнью сухого листочка.

Зимний экспромт

Посыпал с неба снег пушистый.

Сверкают искры на свету.

Вдыхая жадно воздух чистый,

по тихой улочке иду.

Любуясь зимнею ламбадой,

ловлю снежинки на лету.

Другого мне сейчас не надо,

лишь видеть эту красоту.

Февральское

Разметелился нервный февраль,

Избалованный отрок зимы.

Задувает снежинки в спираль.

Беспокойного ветра псалмы

Растревожили душу мою,

Набирая эмоций взаймы.

Наслаждаясь стихией, стою.

Бессознательной радости миг

Придает новый смысл бытию.

Мои мысли летят напрямик

К промелькнувшей сквозь тучи звезде,

На мгновенье явившей свой лик.

Первый весенний

Забрызганы солнечным светом

весенние лужи, ручей.

Алмазам капели неведом

покой среди дней и ночей.

Проталина мягким паркетом

раскрылась для детских мячей.

Янтарным апрельским приветом

под лапками чёрных грачей

мелькает цветок осторожный,

изящный, красы невозможной!

Летом

По колено в прозрачной водичке

я стою, наслаждаясь прохладой.

Чайки дружные, словно сестрички,

разлетались ватагой крылатой.

Любопытная стайка рыбёшек

щиплет нежно уставшие ноги.

Перламутром нарядных одёжек

похваляются мне, недотроги!

Этим солнечным, ласковым летом

прогоню я кручину – зануду.

Обещаю всем вам по секрету:

обязательно счастлива буду!

Осенний тост

Поднимем бокалы за радости осени! За птиц улетающих многоголосие, Деревьев шиньоны золотоволосые, Дождинки по лужам сверкающей россыпью.

Хрустящий ковёр цвета жёлто-кирпичного, Искринки костра аромата шашлычного, За вальс облаков воплощенья мистичного. В нем есть что-то тихое, доброе, личное.

Исполнит балладу нам ветер неистовый О лете, наполненном звоном монистовым, О том, что страница опять перелистана. Начнётся все заново, с белого, с чистого...

Рождается зима

Смотри, рождается зима.

Деревья стали цвета сливок,

и насекомых суетливость

сменили лёд и полутьма.

Вокруг рождается зима.

Дожди переоделись снегом.

И одеялом мёрзлой неги

накрылась лета хохлома.

Опять рождается зима

и чистит бренный мир и мысли.

Без сожаления и смысла.

Чтоб новый написать роман.

Настоящее солнце

Капризно разнылись холодные ветры.

Расплакался дождь безутешно и горько.

На миг показался, как мышка из норки,

испуганный луч в небесах беспросветных.

Листочки устроили бег марафонцев

за приз – отдохнуть после жаркого лета.

Вот только меня не касается это -

держу на руках настоящее солнце.

В лучах его глазок я греюсь и млею,

от запаха сердце ликует цветами,

а дождик грибной освежает местами

неспелых надежд молодую аллею.

У солнышка губки медовей бальзама,

а свет от него ярче сотни лампадок -

в душе зажигает мне множество радуг

единственным словом,

коротеньким «мама».

Солнечный зайчик

Солнечный зайчик скакал по подушке. Прыгнул задорно Кирюшке на нос. Пересчитал золотые веснушки, блёсткой запутался в прядке волос.

- Кто это, мама? - хихикнул Кирюшка,- Дай ему кашки, налей-ка воды. - Это не птичка, сынок, не зверушка, солнечный зайчик,

такой же, как ты!

Тополь

Шуми-шурши мне песни, старый тополь.

Я с детства понимаю твой язык.

Немало ран сердечных ты заштопал,

но к горю почему-то не привык.

Обворожи пленительным романсом,

погладь мне щёку бархатным листом.

Пожалуй каплю радости авансом.

Укрой меня от боли, как зонтом.

Лижет

Время лижет тебя, как овчарка,

невоспитанная и чужая.

Ей не холодно и не жарко,

что лежишь на земле, не въезжая

в ключевые собачьи проблемы.

Перед ней чередуются лица.

Не возникло бы только дилеммы:

что ей хочется:

злиться,

ластиться?

Секретик

В кухне за вазой цветочною

вдруг поселился «секрет».

Спрятан проказницей дочкою,

нежным сердечком согрет.

Красной смородины веточка,

рая частичка в судьбе.

Радость от слов моей девочки:

- Мамочка, это тебе!

Годы, как птицы, проносятся.

И наполняется круг

школьными метаморфозами,

миром друзей и подруг.

Вот уже взрослой становится,

но между делом, нет-нет,

вдруг наберёт за околицей

пёстрый из листьев букет.

Именно эти мгновения

ярче монет золотых.

Нет ничего драгоценнее

счастья сюрпризов простых.

И, избавляясь от тщетного,

вместо несчастий и бед,

хочется слышать волшебное:

-Мамочка, это тебе!

Не закрывай глаза

Не закрывай глаза, пока не надо.

Я знаю, будет все у нас, как в сказке.

Твой поцелуй закрутит, как торнадо,

и воздух около вдруг станет вязким.

Люби, ласкай без правил и иллюзий,

давай летать до солнца и обратно.

И, вдохновленный мелодичный блюзом,

рассвет пусть опоздает деликатно.

Свернётся в венах кровь от страсти ртутью,

и станет жизнь ещё на день короче.

Пускай минуты время перекрутит.

И пусть задержит утро фея ночи.

Жди

Жди, дорогой, я к тебе прилечу бабочкой пёстрой доверчивой. Нежно пройдусь по родному плечу. Знаю: бояться мне нечего.

Тихо вспорхну, ты подставишь ладонь. Я приземлюсь на мгновение. Крылышки яркие только не тронь, ими шуршу откровения.

Помню, храню от непрошенных бед, тягот житейского бремени. - Будем ли вместе?- ты спросишь.

Ответ: Все расставания временны.

Пылаю, люблю, обожаю

Проводишь мне нежно рукой по щеке.

Глаза - гипнотический омут.

Слова бесполезно звучат вдалеке,

в обрывках сознания тонут.

Размолвка теперь не потушит свечу.

Всю суть пред тобой обнажаю.

На ушко я нежно тебе прошепчу:

- Пылаю, люблю, обожаю…

Не нужно

От звука закрывшейся двери

в груди прекратились удары.

Вдох-выдох.

Никак не поверю,

всё ссоры и сплетни недаром.

Забилось растерянно сердце,

а мысли на миг разбежались.

Цепляет в мозгу заусенцем

к сопернице странная жалость

Ты бросил меня равнодушно.

Остался мне другом.

Заклятым.

Задвину щеколду.

Не нужно

мне больше предателей рядом

Не рыбка

Хочешь, стану рыбкой золотою?

Буду все желанья исполнять.

Разоденусь яркой чешуею,

стану привлекательней раз в пять.

Перестану спорить и послушно,

следуя решениям твоим,

радужным хвостом плесну, где нужно,

по покою водной кисеи.

Из аквариума я – ни шагу.

Заведу улитку от тоски.

Может даже и на дно прилягу,

всем законам рыбьим вопреки.

Тиной пахнет,

холодно без солнца,

мокрая противна чешуя?

Потерпеть тогда тебе придется

наглую и вредную меня!

Минорные обрывки мыслей

Мое бестолковое прошлое

пугает глубокими ямами.

Но что-то же было хорошее?

В душе зарастает бурьянами

то место, что лечит уныние,

где раны становятся шрамами.

Смирение с глупой гордынею

устроили соревнование,

решают, чьей буду рабыней я.

Пускай через всхлипы дыхание,

я справлюсь,

смогу в одиночестве

бороться с содеянным ранее.

Приходи

Осыпаются грозди рябины

в нашем грустном, уставшем саду...

Мы друг друга так сильно любили

в том далёком, далёком году.

Были молоды и беззаботны,

горячи, словно искры костра.

Жаль, что осенью этой холодной

нам с тобой расставаться пора.

Скоро выпадет снег серебристый,

и наступит в саду благодать.

Будет сказочно, девственно-чисто.

Приходи, я тебя буду ждать.

На кончиках ресниц

Возьми наш рай,

теперь бросай.

И не унять уже пустых

дрожащих рук.

Но не умру.

Искусно взорваны мосты.

Беззвучный крик

в гортань проник.

Замерзли руки - не согреть.

Да, я подлец.

Всему конец.

На разорённом пустыре

стоишь одна,

моя война.

И спазмы в области ключиц.

На сердце боль,

во взгляде соль,

любовь на кончиках ресниц.

В машине

Разбежались мелкой россыпью

по душе прикосновения.

Темный взгляд, щетина с проседью

и хмельные откровения.

Озорными чебурашками

скачут мысли невесомые.

За ночной многоэтажкою

мы сидим в машине сонные.

Поцелуй губами теплыми

и рука в районе лифчика.

За распаренными стеклами

сиротой погасла спичка.

А ты помнишь?

Океан...

А ты помнишь о чем мы молчали?

Атлантидой на дно безысходно в начале.

Оттолкнуться и всплыть на поверхность?

Едва ли...

Это слабость, рефлекс или древнее зло?

Эпилепсия дней...

Не сбежишь ниоткуда.

А ты помнишь начало смертельного зуда?

Ежедневно "прости" и "я больше не буду".

Но потом закрутило, свело и зажгло.

А ты помнишь, как совесть усохла и сгнила?

Птица Феникс теперь голодна и бескрыла,

кровожадно сидит у открытой могилы,

обречённо застыв, никого не виня...

Океан...

Онемели больные ладони,

превращаются крики в беззвучные стоны.

Созависимый вместе с ныряющим тонет.

Напоследок спрошу:

а ты помнишь меня?

Дура

- Пока! - выскользнула из машины, быстрым шагом к подъезду.

Он выжал педаль газа, переключив обстановку, как скорость,

Рванул домой, где тепло,

уютно,

всё понятно,

известно,

где живёт с женой очень долго,

размеренно,

почти не ссорясь.

А она, запыхавшись немного, поднялась на четвёртый.

Повернув ключ, открыла дверь в стылую мрачность квартиры,

Вошла - и без света на кухню.

Рукой чуть дрожащей, нетвёрдой

из под крана воды нацедила.

Как солёные мысли утихомирить?

Как убрать из сознанья

кипучую ревность и

едкую зависть?

Прекратить это всё, разорвать, расщепить юдоль плача на атом?

Стоном совести в перепитии нынешних дней вгрызаясь,

она шёпотом с отвращением обозвала себя матом.

А прежде беспечно летала под солнцем, сверкала жар-птицей,

Казалось, для счастья ей нужен лишь он и ничего кроме.

Сейчас так противно в душе, что хочется сдохнуть,

сгореть от стыда,

напиться:

звонки, как шифровки,

для жарких встреч в лесу уголок укромный...

Вернулась в прихожую,

встала у зеркала, немного сгорбясь.

Глаза изучающе смотрят в себя, обречённо,

печально.

- Какая же дура, - раздался из горла чужой, чуть охрипший голос.

Потом отвернулась,

разулась,

вернулась на кухню, решив заварить себе чаю.

Три книги

В моём книжном шкафу потайная полка.

На ней стоят три разноцветные книги.

Под обложками спрятан мир многоликий.

Мгновеньями жизни моей он наполнен.

За зелёной обложкой:

рассветы восхитительные,

букеты парфюмерные,

отъезды с прибытиями,

жесты любви и верности,

сыновья и дочери,

честность и отзывчивость,

то, чего больше всего хочется,

смех радостный, заливчатый.

В желтой книге:

жезл регулировщика,

полицейские и шлагбаумы,

пустословие и

злословие,

цели недосягаемые,

сожаления о поступках юности,

невозможность исправить прошлое,

ночи в облике безлунности,

вера в то, что в чем-то всё равно хорошая.

То, что в красную книгу вписано,

не прочесть никому постороннему.

Там зовущие окна со сломанными карнизами,

скелеты не захороненные.

Слёзы,

горе,

бессилие ненависти,

похоть грязная,

зависть, полная черноты,

время в одежде из кожи шагреневой.

И ты.

Секрет

Когда взрослые по-муравьиному уходили в большие белые шары,

что скрывали тайны казахских степей, называемых шёпотом “Сары - Шаган“,

мы с кошкой Сиамкой выбегали из дома в пекло огнедышащей жары.

И отправлялись к горизонту с твёрдой целью когда - нибудь до него дошагать.

Я играла с колким перекати - поле, будто на стадионе в футбольный мяч.

Сиамка царственно шла, между делом пытаясь то паука, то юркого варана поймать,

Грустный одногорбый верблюд со взглядом “что вы тут делаете, етишкина мать“

проплывал мимо по золотому песку,

что был алмазно-чист

и жгуче-горяч.

Кусты ароматной полыни возмущённо тревожились, зорко смотрели нам вслед.

А в песке под ногами сияли огнём самоцветы, мне казалось, их было- не счесть!

Степь, Сиамка и я - мы сливались в одно,

молчаливо хранили цыганский секрет.

Как вернуться туда,

в путешествие к горизонту,

в те наивно-счастливые шесть?

Я - Фрида

О, королева!

Роскошный полночный бал.

В облаке вальса и роз развлекается свита.

Есть ещё время,

мессир пока не призвал.

Имя запомните:

Фрида,

я - Фрида,

я - Фрида.

В нашем аду всё спокойно и хорошо.

В мире - опасно и страшно, реальность другая.

Так говорит мессир.

Он никогда не лжёт.

Это деяния наши огонь разжигают.

Буду терпеть раскалённый терзающий зной.

Сердца угли еле тлеют, пропитаны болью.

Жуткий платок появляется вновь предо мной.

Выглядит, будто бы небо,

волшебное,

голубое.

То, под которым любовь - животворный сок.

То, под которым возможна иная вечность.

То, под которым смотрела в его лицо,

То, под которым решилась его изувечить.

О, королева!

Он самым прекрасным был...

И не забудешь,

хоть плачь,

хоть кричи.

На осколки разбита.

Просьбы бессмысленны.

Пепел летящий,

пыль...

Просто запомните:

Фрида,

я - Фрида,

я - Фрида.

Старый город молчит

Старый город молчит,

вместо зданий теперь развалины.

Вместо ярких цветов - иероглифы сорных трав.

Кровь по грязной земле растеклась, со слезами разбавлена.

Слышишь грохот от поступи ведьмы небесных держав?

Это голос её раздаётся в ночи обрывками,

Любит гарью душить и ветрами лупить под дых.

Слышишь вой?

Это тысячи псов со звериными рыками

кровожадно грызут и безнравственных, и святых.

Ведьма песни горланит сиренами горько - пьяными.

По-цыгански раскинуть одежды она вольна.

В Книге Жизни стирает мечты и любые деяния.

Ведьма ужаса.

Имя её

...

Осторожно

Осторожно.

Куда в волшебный лес с наглой рожей!

Видишь, сквозь ветки проникают лучи?

И ты аккуратней, бочком, проползай и молчи.

О важном ни слова,

ни слога,

никак,

ни за что.

Не надо будить всеобъемлящий Шторм.

Опыт оставь в прошлом.

Неважно, плохим был, хорошим.

Сейчас это только фото.

Вспышка в мыслях,

неправильная, оспоренная, не та.

Уменьшенная до фотона,

не имеющая ни цвета, ни полутона.

Пустая цифра в лотерейном билете.

Ползи в волшебный лес, не думай о взлёте.

Не думай, что изменились, какими стали.

Мы - птицы странной земной стаи.

И нас не ловят в силки, а косят.

ломают кости, дерут ирокезы и густые косы.

И дарят могильщикам, мухам и диким осам

под всхлипы, стоны и сухие грозы.