Восковое перо

Добрая легенда

И лишь восемь десятков солдат:

Из Лихтенштейна их путь лежал,

Воины с качеством — дипломат;

Казусный в сей истории финал.

Союзник Австрии кинулся в бой:

Вернулся восемьдесят один герой.

Из-за дубового ведра

Не поверите, друзья, — война из-за ведра!

При Дзапполино — Модена победила.

Аж две тысячи голов исчезли навсегда:

Подлая ведрище столько крови пролила!

Форум урода

Алиментов развод, неделимы рубли: Не окупятся никогда споры-суды; Брошенный сын скуля в тишине, Клеймит справедливость в горящем огне.

Лунный восход: к форуму гордо шагает урод. И предатель-отец с трибуны вещая, сына за деньги с сочной желчью сжирал!

В этом хаосе властвуют тьма и лишь мрак, И Сатурна гнилой аммиак бьет в тот такт. Монотонно молчит эта дева и боль Разрывает мне сердце расселиной вдоль.

Бор

Я запомнил бор, где с горной высоты

Хвоя смотрит вниз в печальные черты.

Ветвь вплела в тишь минор, с выдохом внимая:

Взгляд мой в подзоле беззвучно растворяя.

Под шатром сосновым спал я в глубине,

Хвоя встретила меня, как в мрачном сне;

Бор наполнив тёплым вздохом старых дней,

Филин дразнит лес за кулисами теней.

На

трибунах

аншлаг, зрители-гады глядят;

Навевая ужас хлюпаньем лап и хвостов,

В аплодисментах жутко вторят,

Разрывая златую корь кустов.

Звук хитина-чешуи разыгрался средь хвои,

Не забывая пожирать

и гнёзд

плоды:

Помня про лакомые складки птиц,

Чуя сладость с перьями девиц.

С небрежным видом взяв письмо,

Запечатлев ужасный день свой —

Неприлично нарушая технику

и

ритм:

На листок слабости вещаю.

Техника —

проклятие,

техника —

уродство:

Техника —

очередное лишь притворство,

Не стать рептилии царём;

Уходят гады в водоём!

Шапка

Леплю шапку из фольги:

Не в силах не творить я!

Что делать — без понятья.

Выверяя каждый угол,

Без прикрас вам сообщу:

Авангардное

искусство

с

удовольствием

творю!

Ровняя складки шляпы вновь;

Не забывая

про

морковь;

Оживляя мрачную фольгу:

Без творенья — не могу!

Римское право

Нынче изучая страну Рим — Вопрос стоит о его праве. Рим многих юристов вдохновил! Коллеги наши величавы! Sponsio, dos, res и интердикты: Novatio и претора эдикты!

Времена идут, глоссаторов не меньше! Заимствуя старую систему вновь! Задавали ведь римские юристы: Либо римляне — умны, либо мы не выросли.

Мошенник

Чувствуете истязанья?

Вот он я, я —

обаянье.

Требуете антистресс?

Проведу я вам ликбез.

Капли солнечной ванны

стекают с полдня:

Несчастия гурманы

сжирают преисполня.

Лучик дождя на

витринах —

Оставшись в злых долинах.

Закрой глаза,

увидишь

свет..

Да-да и прочий винегрет.

Ликбез окончен, Господа:

Время чтить меня наградой —

Отдавать свои года;

Похвалить меня бравадой!

Витрины Застоя

Русский номинант, писатель-офицер,

Забывший с искрой клятвенный обет,

Ангел степно-диких воинских побед.

С белой гордостью в красной чуме утонув,

Отчизну-мать немедля он швырнул.

Обнажив остры саблю и винтовку —

Собрав горду казачью группировку.

Не оправдав свои фамилию и имя,

За фашистским крестом встал урод:

Краснов — предавший свой народ.

Пигмеи

Пигмейская борзость,

Пролетарские стразы —

Веками глядящая строгость;

Хоть и с виду чумазы:

Но на деле не так —

Величают "с кулак" —

Стразы красно

творят

впопыхах.

Аптечный манифест

Носовые капли — спасение депрессивного поколения; Чувствуется в вздохах улучшение! Нежная влага, приятный флакон: Плачет дофаминовый гормон!

В аптеку, как в храм — без лишних сомнений! В психологах более нет потребностей! И не нужен паркет, не нужен диван.. Лишь бы был Лазолван....

Пол Пот

Очки — преступление, иностранный язык — шпионаж. Красные кхмеры пишут кровью пейзаж; История диктует смертельный отчёт, Пепел репрессий в джунглях всех ждёт.

Ни цвета, ни слова, ни стона, ни хлеба — Лишь в рисовом поле звуки расстрела;

Тише! Довольно! Память болит! Камень молчания в рисе лежит: Покоится пепел в смертных полях — Вечная боль на истлевших губах.

Ни книг, ни письма, ни жалоб, ни лиц — Ни даже могил среди братских гробниц.

Ксенофобия, огонь коммунизма — Глупость Пол Пота, порок кретинизма. Произвол кровопийцы, бесчинства врагов — Собственной нации гробовщиков.

Сюита

цикл сюиты продолжается в ночь,

Тоскливость, серость, опухшее нёбо:

уходи, печаль, прочь!

Негромко мерцает окуляр микроскопа —

неслышно отражение бьётся в стекле,

Тая тенью в ночной темноте;

средь серых дубрав —

Возвышается велико-счастливый анклав:

Путь к счастью един —

веками живёт гражданин:

не надо мечтать —

не стоит смущать,

Лишь счастья билет —

к чему этикет?

"Он стоял у стеклянной двери", — где все главари, —

"с золотыми цифрами I-330".

размножаться, друг, соизволь:

Сияние

Забудьте старые обиды —

Закат рассветом кликнет вас

Расцветающие индивиды —

Вспыхнет дофаминовый запас.

Небо покажется усладой:

Ночь — прекрасной серенадой;

Холод, августовский зной станет ярким проявленьем,

Явит лучшим ощущеньем..

Здоровое равнодушие

бегать не желаю ни за кем я впредь,

Устал и молча буду я

смотреть:

на то, что как, и кто, и где?

Пора бы думать — о себе.

Попутчик

Пейзажи Залесских глубин, Песни Залесских долин: девственность полей, аисты и лисицы продолжают свой труд, очертания церквей.

А пред очами вновь пруд: из ила и грёз, правды и лжи. И вновь я среди Залесских равнин —

по ланитам плывёт грусть — Жаль, что поездка была столь скоротечна, равнины Залесские навечно излечат.

Истерия

Очередная вспышка истерии

изливается на нас,

В порыве странной аллергии

вновь взрывается фугас —

Ночь, час ночи, час с полуночи теперь:

над спящим плачет парфюмер,

негромко омывая лица:

наполнив шёпотом дорогу,

Журчит туалетная водица,

вспомнив мрачную тревогу.

Красненький блокнот

­­­­Холодные майские дни,

В глазницах потухшие

угли:

вновь меньше телефонов в красненьком блокноте:

— Ветра, куда душу вы несёте?

— Лишь мрачный день, отдавший хладом его тела:

оживающая природа — угасающее чрево.

Твои глаза в мемориальную рамку не поставлю,

До конца я помнить буду;

Тоской по другу вновь отравлен:

Не предам и не забуду!

Дуб

Моё желание в простом —

оказаться под великим раскидистым дубом;

почувствовать тень леденящей листвы,

взглянуть на закат из-под старейшей коры:

Увидеть золотой рассвет —

Этим я буду навечно согрет,

Шторы

Развевающиеся шторы; запах дождя. Плывут тучи, небо бороздя: пробуждая спящие мандрагоры: Обитатели земли очнулись от зернистой влаги. Обнажив лица в полумраке — на встречу закату тихо ползли.

Стучат капли по сводам земным — Огромные тени ручьёв в великих дельтах песков; пропавший в тумане оглох. Серая заря — наполненный влагой воздух; Вечно бдительный шквал: вновь заплакал июль.. Дождь внезапно устал. бурное затишье окутало туманом,

Утро раскрылось тюльпаном: яркие лепестки, окрашенные в серость; куда приведёт мандрагор неизвестность? Художник в тёмной мастерской: Холод, отчаяние, боль.

Чужак

Не понимаю, где прервалась эпоха та.. столь родная мне;

С чем так связана измена настроенья в судьбе?

Везде мне чужбина —

Лишь серо-непроглядная рутина:

Всё, как везде;

Не осталось прежнего в гнезде.

В Залесских землях я рождён,

но дом не кажется домом —

этим я побеждён.

В поиске чувства родном..

Гремит

Летний пасмурный зной

взывает — гремит поутру,

усугубляя ночную хандру:

продолжается отчаянный вой.

Природа опыляет праведным гневом

или человек вершит природу?

Гроза али вздохи — уже не понять.

Что там над небом

гудевшем?

Лишь снова и снова свод начинает вздыхать.

Небесное море задыхается штормом

с печальным взглядом — ужасным восторгом.

Фантазия снов

Ночи голос упоения,

приторный её парфюм.

Молчания шелеста шум —

громкие речи сомнения.

Сны в печали ночной:

в них дом мой родной,

озорная радость весны;

Я вновь у стены.

Молчание длится всю ночь..

лишь чайка летит по бульвару крича,

Фантазию я использовал неверно всегда.

Подлец

Воды времени,

бурного течения глаза —

Из проросшего буйного семени:

цветёт беспощадная лоза;

Она затягивает вновь,

удушает, окутывает шею,

ком в горле.

Там что-то за закрытой дверью —

тихий ветер

и...

Рассвет.

..грёзы о минувшем прошлом.

Два тридцать

Искушение в отражении зеркал..

вновь на улице ветер шептал;

шептал о тиши,

о прошлом вдали:

Мечтал он о поле Переславля родного,

по песням стрижа заводного:

Об одах родных берегов,

о всплесках Плещеева озера —

О тёмных молитвах штормов,

Завывания фантазёра..

Куница без крыла

летний зной и холод осеннего утра,

железные птицы над головой.

обагрённая пеплом боли тундра:

встретился Куница с судьбой.

сменились на госпиталь луга —

лишь оставшаяся в поле нога..

вкуса свободы теперь он лишён:

Куница в отчаянье вновь помещён.

свободен и чист он есть навсегда,

но тяжко взлететь вновь..

— никогда.

Спасо-Преображенский собор

Спасо-Преображенский собор

и память Александру Невскому,

Чьи печально-мудрые

глаза

застыли в камне

навсегда.

Зонт

Печальное солнце ушло за гиганта —горизонт;

ровный круг вновь сомкнулся,

Словно огромный чёрный зонт!

рукоять резко содрогнулась,

держа огромный купол —

океан из звёзд там хлюпал;

Расплываясь в грёзах и печалях:

отдаёт последний глас в стенаньях.

Июнь

Холодное солнце во время дождя —

Поступь и зной великих ветров:

на дороге грязь разглядя;

явился июнь в лице сквозняков.

Выбор

Тяжёлый выбор: закон аль мораль?

Скрыта та истины вуаль —

Тяжело

осознать,

сделать выбор:

—У вас нет права судить — у меня вмешиваться;

заиграл прелюдию композитор.

Неуважение к праву стало прослеживаться!

Лишь искренне праведный гнев...

—Есть право судить: да или нет?

Пчёлы

Шли двое по бульвару вечернем,

с настроением прескверным;

Прекрасное явление природы,

остаток грусти и печали.

Уже пашут садоводы:

С крыльями, жужжат..

да давно ж они устали;

Но всё стараются — шуршат.

Руки обретают смысл,

а исписанные листки —

значение.

Сады великих цветьев — их самовыражение.

Рождение мышонка

Что может быть прекраснее провинции весной? —

Не знаю, не встречал иной феномен.

Что может быть прекраснее весны воскресной? —

На встречу мне идёт дубок: столь скромен;

Он одет в салатовую шубу,

Окутан тёплым ветром —

Прекрасно скромному дубу:

Отдельным станет феномен.

Зной

Два великана, держащие солнце —

Восток и Запад:

не в силах,

не преодолевая распри;

яд в чернилах,

обвивающий аспид.

Остатки морали

он

Испохабит.

Серость

Запутавшись в решениях,

в безумии —

напрасно.

Не имев смирения и сил:

утонул ты в утешениях!

но свобода сладострастна —

и свободой заплатил.

Ты раб своей свободы!

Силуэт

Невзрачные фигуры

Играют в полумраке —

Они срисованы с натуры:

Крылья, пропеллеры — шипы.

Сирены громко завывая...

И снова громко тишина,

Обдавая все кварталы —

Тихим голосом поёт она....

Затишье.

Звук молнии

Затишье.

Поглотившая округу тишина

Темнота только слышна

Удар

Опять удар

Затишье.

Может всё-таки кошмар?

И вновь тишина

Смрад

Туман

Затишье.

Завывания печали

Рыки

Крики — непонятно.

Нищий

"День за днём, растянутый

градусом печали, спирта, слякоти —

обиды.

Отсутствие услады пищей,

отвратительные сны", —

Нервно раскаивался нищий.

Жасмин

Я помню, что видел салатовый цвет с приходом весны,

но глаза мои того лишены —

Тёплый салатовый цвет..

его больше нет!

Лишь серость, дожди,

печали

и сны.

— Весна, приведи!

Одари салатовым цветом!

В ответ кусту

холодный ветер

печаль гнал —

на кусту полуодетом

с последним вздохом умирал.

Отражение

Я встречаю рассвет

на фоне безликого моря:

В нём нет отраженья —

печальный ответ..

Окутала тень вокруг

все бульвары,

Заснули на веки гектары —

печали горечи фрукт.

Живость

Остывающее лицо озарено последним лучом;

Природа оживает —

В горле вновь ком,

она увядает.

окутали мысли громким звонком:

— Ведь всё так внезапно —

Совсем смерть похабна!

Где справедливость? —

Где та детская живость?

Мечта

Жизнь, лишившись красок и салатовых оттенков;

улетела окончательно мечта,

— Завершилось то глупости явлений—

обомлевши темнота.

Одинокая скрипка

Одинокие струны рвутся вдали,

Их блеклые лица давно не видны!

Я знаю, что только порвётся струна —

Явится на землю она.

Последний рубеж непременно пройдём,

В радости счастья мы заживём;

Одинокие струны рвутся вдали,

Их блеклые лица уже не видны!

Я знаю, что скоро весна —

Оторвётся природа от глубокого сна!

Гладь

Пепел лишь знает, что было до одиночества глади. Позже дождь вновь зарыдает, заиграв тьму серенаде.

А Теперь Гладь Холодного Озера.

Обгоревшие лепестки

Настал конец предателя -отродья, Ненавижу, презираю, но люблю безумно я; И на это не взирая: отпускаю навсегда.

На поблекшей бежевой вуали, На безрукавке тех времён; Всё друг другу посвящали! но теперь я обделён.

Лесенка

На рассвете выходит закат,

Я помню, я слышу..

Внутри чувства шуршат.

Надеюсь ослышусь —

В отчаянии

отчаялся

я;

Друг

Мой дальний

друг,

Шквал напал феноменальный — ностальгия и

испуг.

Но от тебя я отказался.

Об этом

я и не жалею,

и не раз я ошибался...

Вечное воскресенье

Ощущение, будто

настало вечное,

Воскресенье:

лишь серость вокруг,

безысходности упоенье;

прошло то быстротечное,

вдруг.

А после воскресенья грянет понедельник,

Если вечного воскресенья

я

не пленник.

Тёрка и сыр

Стирая кусок сыра,

слёзы обагрили стол,

И лишь голова зефира,

Смотрит гордо, как орёл.

—Чай?

От чая я не откажусь,

Аккуратно я расположусь;

И вот уже стирается последний кусок сыра,

Медленно из чайника льётся вода;

Время мне уйти навсегда;

растаяла голова зефира

И

невыпитая кружка чая.

Этаж за этажом спускаюсь вниз,

Ждёт последний мой круиз.

И вновь вьюга завывая,

зазывает за собой;

И искренность:

Разложившись,

как Коллето-Фава,

Чувство

Верните мне мою любовь,

Сгнившую под белым-белым снегом;

Брызнула ожогом кровь,

Раскидав остатки по телегам.

Вылетела на небесах луна,

Осветив сокровища Приама;

Там... Да, там где-то под песками!

Бродит павшее цунами,

Защищая честь и смрад,

Ведя вечный свой парад.

Люмпен

Но свобода

измерима,

Одиночеству сопоставима.

Она ограничена землёй, морем,

небом;

Оно слепо,

Оно безлико — этим ведь оно

красиво!

Баррикады

Это было давно,

В минуты тревоги и

зла.

Ты, не солдат, но

ушёл навсегда;

Я вспоминаю наш разговор:

Нас было трое,

отмечали мы горе,

Перед глазами всплывает повтор...

Тогда ты сказал, что мы братья,

Что не страшно никакое ненастье!

Но где ты сейчас,

брат?

— По другую сторону баррикад...

Пафос и блеск

И отправилась она на смрад, заполненным навозом,

Причин искать иных, других – а я не вижу.

И наложен отпечаток громким возом,

Будто грациозностью… Я слышу!

Конь, переполненный копытом, стоит,

Брыкаясь, воя, блея в стойле столь давно забытом.

Подкова громко завывает, звенит, тихонечко рыдает,

Солнце озаряет плуг, сильно освещает луг –

Ночная тишь, столь громкая порой, уже ослабевает;

Выехал на паре благородный, статный, важный, но утюг.

И сена водопад, взлетая на холмы, рычит, хрустит на

дно реки, словно волосатая конфета;

А воды сена всё взывают к этой самого слону,

Самый час для любимого омлета…

И русло формой хобота ведёт меня к окну.

Окинув вьюн, лишился я хвоста,

Закинув за окно зонта,

Сходя и быстро, господа,

Замечено, что ни одна снежинка,

Холодом полна, ложиться на асфальт холодный –

Но остывает навсегда.

Шестовал, промолвивши слегка,

Домой мне шевствовать нужда.

И лицезрел он апогей,

Пришёл ему конец,

Рушились оплоты,

Грохот пушек за спиной,

Но ведь орёл я молодой.

Восхитительный каньон,

Увидел тут же я тот склон.

Спустился, но поднялся, поднявшись,

Я спустился, я пошёл – фотон;

До подъёма не добравшись.

Приступайте кушать, господа!

Без еды мы никуда;

Смрад, переполненный дождями,

А в холодильнике – салями.