Во глубине сосновых волн

Во глубине сосновых волн

800x600 Normal 0 false false false RU X-NONE X-NONE MicrosoftInternetExplorer4 st1\:*{behavior:url(#ieooui) } /* Style Definitions */ table.MsoNormalTable {mso-style-name:"Обычная таблица"; mso-tstyle-rowband-size:0; mso-tstyle-colband-size:0; mso-style-noshow:yes; mso-style-priority:99; mso-style-parent:""; mso-padding-alt:0cm 5.4pt 0cm 5.4pt; mso-para-margin:0cm; mso-para-margin-bottom:.0001pt; mso-pagination:widow-orphan; font-size:10.0pt; font-family:"Times New Roman","serif";} Евгений Евтушевский

Во глубине сосновых волн

г. Барнаул

2010

Евтушевский Евгений Владимирович ВО ГЛУБИНЕ СОСНОВЫХ ВОЛН. – Барнаул: ООО «Акция-информ-Плюс», 2010 г.

Отзывы и предложения автор просит присылать по адресу:

E-mail: e-evtushevskiy@mail.ru

Сайт: http://www.compas.metroland.ru

(с) Дизайн обложки Юлии Кузнецовой

ПРОДОЛЖЕНИЕ ПУТИ

Стихи Евгения Евтушевского необычны. Необычны именно для сегодняшнего дня, когда в поэзии многие – да как бы не большинство – видят виртуозную ли игру, способ ли релаксации или повод в очередной раз сказать миру что-нибудь этакое. Спасибо. Мир уже вас слышал и остался прежним.

Евтушевский относится к поэтическому делу совсем иначе. Он серьезен и искренен, что, по счастью, не означает отсутствия иронии и трезвого осмысления жизненных ситуаций. Эта подлинно мужская серьезность способна вернуть поэзии магическую силу, совсем было растраченную на бойкие куплетцы да формальные изыски.

Прель листьев и дурман грибов –

анестезия и побудка:

раскрывшись, воспаряет в синь

душа из «одиночки» сна.

Сказать такое сегодня, причем совершенно всерьез - непросто. Нужно мужество, которым Евгений, безусловно, обладает. Это мужество сильной личности, мужество человека, ставящего перед собой конкретные и непростые задачи. Пусть они кажутся маловыполнимыми, особенно, если над решением их бились поэты с античных времен – что с того? Тем труднее и почетнее решиться на попытку, например, одухотворить природу и себя в ней следующим образом:

С возрождения до смерти

мы живём под стать погоде, –

так же, в свой черёд, уходим

в повторяющийся сон.

Между прочим, подписываться под стихами «Евгений Евтушевский» (все равно, что «Осип Мандельштамов») – тоже требует мужества…

И еще. Мне приходилось писать предисловие к первой поэтической книге Евгения, что его стихи плод не только самопознания, но и самосозидания. Тогда – всего-то несколько лет назад – можно было говорить только о пути, о движении, и, соответственно, лишь о промежуточных итогах. Теперь все иначе. Дело даже не в том, что Евгений очень быстро стал известен в нашем поэтическом мире, что он является автором уже не одной разножанровой книги… Евтушевский вправе пожинать плоды своей работы. Во многих стихах этого сборника он действительно сказал то, что хотел сказать. Например, в этом четверостишии:

Зазеркалье истинного смысла –

суть воды. Но где «та» сторона?

Вы не опустились сверху, листья, –

вас исторгла речки глубина.

Имеющиеся в книге недоработки (прежде всего к ним относятся «красивости» вроде «пряности озоновых ветров» или колоколов Человечества, которые «переливаются золотозвонно» - да и «Зазеркалье истинного смысла» в этом ряду) в общем, исправляемы редакторским пером. Да только нужно ли это Евтушевскому? Его поэтический мир целен и по-своему самобытен, и от внешнего блеска (на котором строятся многие поэтические репутации) малозависим.

Упомянутое предисловие (в котором не зря поминался Брюс Ли), называлось «Путь стихотворца». Путь – это то, что прекращаться не должно. Пожелаем Евгению удачи и сопроводим его хоть некоторое время, читая эти стихи!

Михаил Гундарин

Во глубине сосновых волн

Во глубине сосновых волн,

пронзив кроссовки, пальцы в дёрн

врастают сетью корневой

и насыщаются водой.

Воздев к светилу слабость рук,

питаюсь Силой. Тело вдруг,

взорвав по швам джинсовый крой,

покрылось терпкою корой,

и каждый скованный сустав

для гибкой ветки предком стал,

в момент поверхности мои

сгустились аурой хвои.

И – чудо! Вековечный гул

уже осмысленно вздохнул,

от всех деревьев донеся

тепло приветов в голосах.

Так, погостив в людском краю,

я влился в прежнюю семью.

Ветер

Полосы

флагов разорванных – эха столетий

волосы,

голосом растрепал ветер.

Слушай, мир,

дух нескончаемой речи, внимая

душами!

Он говорит – Он знает.

«Верное»

дело развеяно по бездорожью,

верно ведь?

Переживёт – Он может.

Потуги

голого «короля природы» –

под ноги!

Ум утекает в воду…

***

Лунная вязь перламутрова

на полосе водяной,

от разгоняемых утром снов

мир очищается мой.

Из благо-душной черёмухи

пью щебетание птиц,

перекликаются всполохи

громом шуршащих зарниц

там, на пределе заоблачном,

что поджигает рассвет.

Но интригует покров ночной

тайной, что в ясности нет.

Перекликаясь с мгновеньями,

чья ширина – глубока,

делят свои отраженья в них

вспененные облака.

Скучивается туманность у

ложа, где дремлет вода,

щекочет росистой зябкостью.

Восходит моя Звезда.

Зазеркалье

Зазеркалье истинного смысла –

суть воды. Но где «та» сторона?

Вы не опустились сверху, листья, –

вас исторгла речки глубина.

Апрельская метель

Запах тающих снежинок

на пылающем румянце,

закружив, уносит в танце,

в заполярный пересвет

сквозь апрель. Заворожила,

прозвенев в сосулек глянце,

заглянула попрощаться

вьюга, по осенний снег.

Раствориться в круговерти,

не заботясь об исходе,

завещав плоды работы

в наступающий сезон!

С возрождения до смерти

мы живём под стать погоде, –

так же, в свой черёд, уходим

в повторяющийся сон.

***

Как сладко остывает боль

в росистой позолоте утра,

на воскресении зари,

тепло румянящей леса.

Прель листьев и дурман грибов –

анестезия и побудка:

раскрывшись, воспаряет в синь

душа из «одиночки» сна.

***

В ласковый день пожелтевшего лета

влажным теплом улыбается лес,

сонных берез золотые монеты

перемежаются синью небес.

Солнечным взглядом раскрашена осень,

кроны-короны, линяя, спешат

сыпать чешуйки, шуршащие оземь,

в тишь, где таится опят аромат.

Кочка груздя, засветившего шляпу,

жаждет живительный шепот дождя.

Дятел стучит о сосновую лапу,

в музыку птичью ритмично войдя.

Радостно лес, нагулявшийся в лето,

переберется на зимний покой,

под белоснежным, до марта-рассвета,

спрятав наряд из парчи золотой.

Хрустальная рапсодия

В ослепительном сияньи

из голубизны небес,

белоснежным одеяньем

хрусталя искрится лес.

Здесь кристаллики мороза

стерегут глубокий сон

нежных веточек березы,

изумруд сосновых крон.

В янтаря игристом свете –

песне солнечных лучей,

отжурчав в ушедшем лете,

хрусталем застыл ручей.

Убрались зеркальной крошкой

травы в солнечный наряд,

ностальгия летом прошлым

манит в грезах их назад.

Птичья трель – как звон бокала

из богемского стекла

зазвенела, заиграла…

И картина ожила.

***

Над палаткой вихрь безлунный,

в печке щепочки трещат,

утопает в шахтах лунок

отражённая свеча.

На мормышках зябнет мотыль,

ожидающий клевок,

вожделенным взглядом кто-то

раздражает поплавок…

Что он ищет в мире стужи

сквозь завьюженную тьму, –

разве хуже после душа

приближать во сне весну?

Просто с музыкой метели

запах стынущей воды

сокровенное шевелит,

да азарт сжигает в дым.

Просто хочется к истокам

на Природу от машин,

рыболовом одиноким,

повкушать тиши в глуши.

Утро весеннего леса

Чудо оттаявшей почки,

солнечный изумруд,

новорожденным листочком

гордо любуется в пруд.

Зимние грезы утробы,

пальцы протекший песок,

вырастил в шепот чащобы

сладкий березовый сок.

А в глубине зазеркалья,

кровью поящего лес,

щиплет отара печально

пастбища вольных небес.

Мертв прошлогодний валежник –

всякому вымерен срок,

жаворонок-подснежник

зорьку поднял на цветок.

Утро весеннего леса,

птичьей побудки пора,

ветром спугнувшей завесу

зимнего злого вчера.

Эхо снега

Эхом снега в пустой голове

невесомо кружат кружева,

совмещаясь в узорчатый цвет,

в вязь созвучий, в живые слова.

Утонув в полуночных глазах,

в глубине не нащупала дна

и, расстроившись в прах в облаках,

поморгав, затворилась луна.

Чешет ветер сосновую шерсть,

но бессилен коснуться земли –

не пронзит загустевшую взвесь

сновидений с экстрактом хвои.

Возбуждающе в зеркале чувств

отражается яркая явь,

чтоб кристаллизовалась из уст

эхом снега душевность моя.

***

Ветер душный луговой

гонит запах разнотравья,

коршун крылья опирает

на колеблющийся зной

над змеящейся тропой,

что с обрывов вниз стекает,

над залитою без края

щедрым паводком, травой.

Растворив судьбу и жизнь

в распалившихся фотонах,

рвусь потоком над затоном

в опьяняющую синь.

Вниз скользнуть и пронестись

сквозь искрящиеся волны,

чтоб душевным унисоном

воплотиться в свежий стих.

Творчества линии жизни мои

Творчества линии жизни мои

струнами в небо растут из земли,

тянутся грифом в звенящую тьму,

что в ней – пока не понять самому.

Чутко затянутые колки –

прикосновениями руки?

Сталь и оплётки дрожащую медь

чищу барэ, чтоб не дать потемнеть!

Кто бы там ни был – настройщик и Бог –

только я сам своим струнам игрок.

Порыв

Неповторимая интуитивная

мощь, разрывающая изнутри меня,

душу пластающая без поллитры вмиг

в ритмы, звенящие ситными рифмами,

чувственностью пропитанными,

дрожью подкожною.

Без осторожности

выстрелить в божий мир

стих отмороженный,

можно мне!

***

Выше жизни, выше смерти,

высшей пробой – высшей меры

сотворивший удостоен –

счастьем, миром и покоем.

В писке творческого пика

над лирической рутиной

завершил триптих трёхликий

сотвореньем сына.

Море в небе

Отражается море в небе

гороскопами падших звёзд.

И не важно – где юг, где север.

Есть ответ, но забыт вопрос.

Не волнует огонь полемик,

под грибком суета детей.

Всё растаяло – только берег

да три четверти, что черней.

В этом Суть, остальное плюшево,

продрались, наконец, глаза…

Окаймляет песок ракушечный

белопенная полоса.

***

Ночное море стелет лаской.

Когда турист-аквалангист

на побережье сушит ласты,

расслаблен пляжный культурист,

когда усталые «Кометы»

замочат крылья до утра,

всплывают к берегу поэты…

И вот рассветная пора!

Не переплюнутое счастье

марать каракулями лист,

когда пиков червовой мастью

цензурно кроет алый диск.

***

Обжигающий купол неба

ослепляет оплывший мир.

Освежает живой сапфир

ароматной солёной негой…

На три четверти синева.

На одну – над полоской пляжа –

исчезает в скалистых кряжах

выгорающая трава.

Горизонт утаил секреты

за мерцающей пеленой,

переплавлены незаметно

складки ряби в дрожащий зной.

***

В толще вод, где звук плотней касанья,

где материален аромат,

скорость света вязнет в расстояньях,

искажённых, на надводный взгляд.

Баллы шторма в глубину не вхожи,

пара метров – и знобящий штиль.

Гладит шум поверхности по коже,

в сетке бликов невесомый мир.

Джунгли над расселинами вьются,

будят любопытство миром тайн,

и над неуклюжестью смеются

юркие чешуйки рыбьих стай.

Развожу огромными руками

на экране маски вязь куста.

Краб, на сочленениях привстав,

«краба» мне приветственного тянет.

Увидеть океан

Пульсирует живая бирюза

в прохладе растворившегося тела,

что без сопротивленья можно смело

шрапнелью серебристою пронзать.

Душою пораскинуться вовне,

чтоб вездесущность уподобить Богу,

скользить теченьем в рифах и отрогах,

ввысь воспаряя, обращаться в снег,

потоком вешним отправляться в Путь,

к бездонной и волнующейся жизни.

Мосты, что позади, спалить на тризне.

Увидеть океан… и утонуть.

Ветер грёз

Верю ветру звонкому,

степью и околками

вечными потёмками

несшему твой Свет.

Страстью ветра пьяного

прижимаюсь я к ногам

и струюсь приятно по

коже снизу вверх.

Не оставлю я в тебе

места не объятого

свежими и мятными

запахами грёз.

Верный ветер честно мне

лиственною песнею

из-за занавески вёрст

шёпот твой донёс.

Танец

Я видел немало мордашек и тел,

но тут потерял даже память.

Вальсируя с ней, восхищённо шалел:

неужто такие бывают?!

Ладонями бережно опоясав,

тепло под напрягшимся платьем,

захлёбывался в необъятных глазах

беспомощно и безвозвратно.

Они обещали, играли, влекли,

бессовестно обнажали,

когда на краю горизонта любви

«единство в борьбе» танцевали…

С финальным аккордом – улыбка, поклон

и опустошившая стужа.

уходит туда, где висит над столом…

звериное чавканье мужа.

Островок безопасности

На бешенном многополосье дорог,

в потоках рычащего транспорта,

я твой островок, любви островок,

живой островок безопасности.

В пустыне, прожжённой самумами впрок,

где тела от пекла мне не спасти,

ты мой, неподвластный огню островок,

оазис живительной нежности.

В безжалостный час в мясорубке войны,

оскалом, погост предвещающей,

тебе подарю, не сбивая цены,

стальную защиту меча и щит.

И в обетованном всеобщем раю,

запретного плода вкусим мы стыд,

укрывшись от глаз в атмосферу свою

насквозь сладострастной интимности.

Привычка

Полезно влюбиться, чтоб вновь из заначек

собрать свою душу, стряхнуть с неё пыль.

Пускай не взаимно – привычка не плачет,

лишь дарит, мечтая, чтоб кто-то любил.

Привычка? Возможно… Возможно, дурная.

К тому же шальная без шпор и удил.

В щемящий зазор между гробом и раем

встреваю. Желаю. Сдаю. Просадил…

Крестом осеняющим, утренним светом

очистит мои закоулки Заря

взаимной привычкой – счастливым билетом

в начало. К причалу. К зачатью. Не зря.

Чистота

В черноте запредельной, в запретных местах

увязает стремительный солнечный свет,

но проходит пленительная Чистота,

незапятнанная вереницами лет

в черноте. Удивительна наша судьба:

испытаньями кости кому-то дробя,

опускает в животных страстишек подвал,

а кого-то в зенит возвышает борьба

в черноте. За порогом, где властвует быт,

проверяет чистилище Чистоту,

но ничто не забыто, никто не забыт,

и по зрелости каждому воздадут!

Ты чиста, несмотря на старания тех,

кто, завидуя, брызгал в тебя чернотой.

Чистота – результат испытательных лет,

идеальных стремлений за бренной чертой.

Светлячок

Светящийся взгляд разгоняет грусть,

сгущаясь в сердечном вздохе…

Ты струнка, звенящая на ветру

на самой высокой ноте!

Пытаюсь сквозь жизни опять, опять

вокал в унисон поставить,

но вновь не могу твоей ноты взять

глубокой мужской октавой!

Срываюсь до слёз, не достав порог

я голосом недалёким.

Дрожит согревающий светлячок

в ночном ветряном потоке…

***

В серости нет ни ветринки –

глушащая тишина…

Кланяется травинка

возле небесного дна,

столб атмосферный на спинку –

свыше нагрузка дана.

Слёзка кристальной росинки –

похолоданья цена,

так без родной половинки

тягостна глубина.

Танцуем

Танцуем на пике желанья друг друга

вплотную – и ни полувздоха промеж!

Вихрящихся нот беспардонная вьюга

срывает последние нити одежд.

Отброшены тряпки, орудье атаки

теперь не даёт прижиматься плотней,

я губок и губ вожделённую влагу

пустынною жаждой смакую вдвойне!

Пронзает желанье сердечную нежность,

кружащая сладостной страсти волна

сближает – и снова ни выдоха между…

Танцуем друг в друге сквозь все времена!

***

Там или здесь, или где-то ещё

нужен ли я кому-то?

Шорохом вечности занесёт

отгремевшее утро,

брызги огней обожгут лицо

сквозь декабрьский холод.

Жизнь, суетной безразличный сон,

обезличенный город.

Смайлик – ухмылка плюс нервный тик –

смотрит из среза дула…

Мусором нот распался мотив,

сквознячком потянуло.

Островок

В повязках уши и глаза.

Не докричать, не достучаться

словам, что хочется сказать…

Лишь сны, что в одиночках снятся,

стрелами призрачных дорог

по затвердевшим лунным волнам

влекут сердца на Островок

где любим, вожделеем, помним…

Ранний снег

Ранний снег осчастливил сентябрь

на заре новой тысячи лет.

Ты отчаянно глуп или храбр,

первый снег?

Белокрылым осенним пальто,

мотыльками в глазах фонарей

снег укутал огни городов

в сентябре…

Под восторженный танец пурги,

укрывающей пухом цветы,

на стекле надышали круги

я и ты.

Возбужденным порывом дрожа,

не коснуться возлюбленных рук,

нас волной раскидала межа

стылых вьюг.

И на каждого – глянец окна

с запотевшим пейзажем «зимы»,

мы едины мечтой… Делят нас

версты тьмы.

Но я знаю: стихия дана

бабьим летом урезанным, нам

для свидания – общего сна

у окна.

Чёрный огонь

Чёрный огонь неприметен в ночи,

но ослепит в термоядерном свете,

жжёт изнутри. А слова, что кричим –

ветер.

Сущности кованый монолит

страхом и золотом неразменен,

облагораживает – калит

время.

Магия Духа рождает миры,

внутренний мир необъятней вселенной.

Разве боец, что себя покорил –

пленный?

Эго удара

Эго удара – великая Сила,

Дух, воплощённый в энергию боя,

жестом кинжальным, крестом над могилой

время и место пронзает собою.

Выбор осознан. Во тьме перспективы,

воином делается, что должно

правом безжалостным справедливым,

реализуемым непреложно.

***

Щелчком бича ботинок пяткой

вбивает в глотку строй зубов.

Свистящий хук – сопатка всмятку

сливает мясорубкой кровь…

Пока звереет враг небитый,

мелькая лезвием ножа,

жестокость – лучшая защита,

когда уже не убежать.

Когда взбесившимся подонкам

с кровавой жаждой кулаков

твою захочется девчонку,

твое здоровье, счастье, кровь –

тогда срывает ярость маску

цивилизованных начал,

лицо становится гримасой,

улыбка прячется в оскал,

каблук ломает чьи-то кости,

кулак выносит чей-то глаз,

но нет на свете чище злости,

чем страсть, сжигающая вас!

Да. Можно сдаться не рискуя,

любовь и честь к ногам сложить,

да только вовсе не хочу я

такой ценой себя купить.

Чужие дороги

Чужие дороги ведут не туда,

и видеть порой безнадёжно и жутко,

как толпы ленивых взывают к попуткам,

как древними трактами блудят стада.

Чужие дороги ведут… в никуда.

Рубикон

Я – живая клетка Мира

с полной мерой хромосом,

затихает позади мой

Рубикон.

Те, кто дальше не попутчик,

с удивленьем смотрят вслед,

но отныне неразлучны

Мрак и Свет.

В единенье с бесконечным,

пью дыхание цветка

я – стрекочущий кузнечик

до прыжка…

Колея

Чувствуя

всепожирающую волну,

мчусь-давлю

велосипедом по вязкому сну.

Пусто ли

за обозримостью бытия?

Узкая

необоримая колея.

Иностранец

Иностранец в своей стране,

я един лишь с одной природой,

прибавляющей силы мне

и улыбкой, и непогодой.

Островок тишины средь ртов,

полных мнений, обид, сомнений,

«Ванька-встанька» в стране ветров,

наводнений, землетрясений,

разрушающих ритмы душ,

увязающих в диссонансе.

Созерцателем войн иду,

суицидов, психозов, пьянства…

В тишине голосов, кричу,

надрываюсь молчаньем в пенье,

я ищу, я найти хочу

свет духовного единенья

в тьме веков! Но напрасен крик,

разрывающий болью связки –

я один. Я иной внутри,

а снаружи – чужая «сказка».

Бальзам

Ироничность булатом вечности,

отсекает суетный быт,

зазеркалье холодное лечит мир

тех, кто с шуткой в себя глядит.

Стриптиз

Гаснет свет, но занавес опущен.

Вспышкой боли оборвался миг

между уходящим и грядущим.

Словеса вернулись в лона книг.

Воздаётся вовсе не по вере,

Высший Суд по зрелости вершит…

Лунная дыра в конце тоннеля

всасывает облако души.

Воспаряют занавеса шоры.

Ты на сцене! С тёмной стороны

на просвет простреливают взоры.

Здесь мерила ценности ины.

Маски сняты, сброшены одежды.

В непереносимой наготе

презентуешь всё, что делал прежде

в свете рампы на стальном шесте.

Во имя жизни

Во имя жизни мыслью, сердцем и рукой

стремиться от рождения до тризны,

не признавая заболоченный покой,

во имя жизни.

Навстречу смерти напролом чеканим шаг,

с улыбкой вызывающему ветру,

страх неизбежного отторгнув и послав

навстречу смерти…

За поворотом неизвестная судьба,

подтянемся и разузнаем, что там –

накрытый стол или два метра на гробах

за поворотом.

Остался сзади прах сомнений и обид,

им не командовать в штурмующем отряде,

упадок сил припадком слабости прибит –

остался сзади…

В переговорах с сильным, блеф и компромисс

для «формы» – возрождающая фора,

но с подлостью борись, а не вяжись

в переговорах.

Высокой цели досягаем горизонт.

Безверие – могильный крест на деле,

лишь верящий в мечту ладонь пожмёт

высокой цели!

***

…Я снова человеком становлюсь.

Взорвав рывком атлета цепь аскета,

титаном пальцев, разогнув браслеты,

запретным плодом прошлого пьянюсь –

взахлёб глотаю чувственность и грусть!

Я долго зрел себе позволить это.

Перемолов зависимостей груз,

надёжно опираюсь на планету

и бурям вызывающе смеюсь…

Дуэль

Искрит дуэль глаза в глаза в квадрате ринга,

срывает гонг чеку, стирая всё вокруг,

в целенаполненности яростного ритма –

целенаправленность взрывающихся рук.

Душа заряжена стремлением к победе,

кулак заряжен на решающий удар,

мандраж, сжимающий нутро, как стылый ветер,

переродился в атакующий азарт.

Нокаутирующий вихрь кулаков –

жестикуляция партнёров, не врагов,

с отточенностью мужество слилось

в разящем апперкоте слова «Бокс!»

Своё лицо

Сон антураж красивой сказки

развеет, словно пыль в глазах,

грусть узнавания сквозь маски,

перевирающие страх.

Сорвал фальшивую личину

без оправдательных причин

я с кожей, и увидел вдруг –

неодобренье и испуг.

Язвит обиженная зависть

ехидцею исподтишка,

что не по чину хапнув карт,

не по зубам кусаю закусь.

Но Духом Сыну став Отцом,

я сотворил своё лицо

и в маскарадах не нуждаюсь.

Росток

Асфальт навыраст протыкая

за чудодейственный глоток,

росток, границы отрицая,

перерождается в цветок…

Плодоносящее сознанье

посеет семя. Дружный всход

сорвёт налёт непониманья,

как рыхлый лёд, безумством вод.

Тишина

Радиоволнами дышит эфир,

воздух пьянит воплощённые души…

Музыкой одушевляется мир,

только настройся и слушай!

Посвисты ветра в острожинах скал,

ритмы дождя – барабанщика неба,

странные фантасмагории сна

и – тишины неразгаданный ребус…

Что – тишина? Партитура теней?

Жест дирижёра волнами за бортом?

Звуки вселенной рождаются в ней,

в ней угасают финальным аккордом.

Звуконаполненность тишины

шоком эмоциональным грозит нам.

Встаньте, проснитесь – рельефно видны

волны мелодий! Их плот – композитор.

Облако нот вдохновит на стихи,

но при отсутствии звука и света

ярче проявятся краски стихий

в радуге воображенья поэта.

Даст тишина необъятность идей

воспринимающему унисону,

колокола Человечества в ней,

переливаются золотозвонно.

***

Я слушаю Пустоту.

В безбрежности тишины

вселенную обойму,

дарящую жизни сны,

Где смерть возвращает явь,

забытую до поры,

когда изменённый «Я»

покину предел Игры,

В тот край, где понять зарю

возможно без веских слов, –

кристальною радостью

вне логики, плоти, снов…

Прорыв

Я чувствую земные сферы,

являясь частью мирозданья,

взорвав стандарты чувства меры

сверхновой яростью желанья!

Сквозь многолетние мгновенья

переначертаной судьбы,

я ощущаю шевеленья

корней, пронзающих гробы.

Живое мертвое питает,

сменяясь во вселенском ритме,

косичкой намертво сплетаясь,

подобно стихотворным рифмам.

Я нервной сетью мир окутал

сверхчувственною паутиной,

и жизнь, что безоглядно путал,

сложилась ясною картиной.

Я вижу бешеное время,

надрывно скачущее к краю.

Мой край – свобода или бремя?

Я обязательно узнаю.

***

Став пустотой, непосвящённым странной,

он пригубил из полного стакана,

смакуя содержание живьём –

оттенки мыслей и переживанья,

воспоминаний визуальных сонм,

рябящие душевный водоём

другого человечьего сознанья, –

как дегустатор из резьбы хрустальной

по каплям наслаждается вином.

Вечная память

В косяке двери

«натюрморт» зари

с плачущей на алом фоне ивой.

Я такой закат

сотни лет назад

видел и считал себя счастливым…

Вот который век

тает утром снег,

к вечеру озера в белых латах.

Мне что час – что год,

моей жизни плот

в вечность мчит к рассвету от заката.

Что такое «жизнь»?

Островок в тиши,

листик со стихами во Вселенной,

Как звезда в ночи –

язычок свечи,

бесконечность судеб переменных.

Сколько я страдал,

сколько умирал,

воскресая, начинал сначала.

Много видел я,

память же моя

без меня во мне существовала.

Как забытый сон,

вспоминаю звон,

искры на клинках булатной стали…

Тяжек этот груз,

но уйдя – вернусь

из «забвенья» в голубые дали.

Пророк

В невидимой путине паутин,

чувствительных к блуждающему эху,

он пишет откровения картин,

негаданно являющихся сверху.

Бездушно предсказания дробя

в осколки дат, фамилий и событий,

подробно авансировал себя

прижизненно в посмертном монолите.

Пятое измерение

Олицетворяет запах хлеба

золото тяжёлых колосков,

наэлектризованное небо –

в пряности озоновых ветров,

Поползнем щекочущего дыма,

зорьке откликается село,

лепестками одухотворимо,

облако букета расцвело.

Музыкальное сопровожденье

без вокала – как безвкусный сыр…

Ароматов пятым измереньем

оживает чувствуемый мир.

Дежа-вю

Взорвался мир палитрой спектра.

от переклички птичьей пьян,

сквозь наслоения последствий

прозрел глазами детства я.

Убранство пряных ароматов

любимой, музыки, весны

воскресло юностью крылатой,

взяв в явь трепещущие сны.

Смеясь, помолодела зрелость,

и сыном к внуку на скамью,

не наигравшись, пересела

во власти счастья дежа-вю.

***

Когда затухает огонь онемевшей листвы

в простреливающей просторы крупе снегопада,

под курточкой лёгонькой душу щекочет прохлада –

«турецкая кожа» мою не согреет, увы…

Жизнь – ежеосенний, винтом закрутившийся сон,

где вновь я захлёбываюсь круговертию белой,

меняется шкура снаружи, внутри постарела,

ржавеющей гайкой скриплю по спирали времён

на металлолом…

Ха!