Власть над небом и дождём

Власть над небом и дождём

Дождь открытым далям моет локоны, кудри-облака полны росой. Завитки небес белоголовые проплывают над моей судьбой.

Что-то замирающе-безмолвное в этой сине-серой пустоте: облакам клубящимися волнами дальше неба суждено лететь.

И судьба их, предсказаний чуждая, неизвестна даже Небесам... Странно мне, такому неуклюжему, отдавать приказы их весам.

Мне решать, когда прольются каплями на дома усталых городов, и когда порывами внезапными их развеет плётка из ветров.

И когда забытые, поблёкшие, потеряв святую белизну, напоят пески пустыни спёкшейся, встретив там заветную весну...

Отчего в руках моих могущество? Кто дарует пасынку людей власть меча, свободу неимущего, точность звезд и роль мирских судей?

Ты молчишь? Писатели и смертные – две монеты вечности одной? Может быть, поэтому бессмертие проплывает над моей судьбой?

Ты не знаешь. Но, похоже, издавна наделяешь мудростью святых бездны Слова, и поэтов-Избранных, обращая к Небу земли их...

А ведь всё так просто. С гор к реке чистые ручьи текут вдвоем. Так и мне – лишь для стихов к тебе власть дана над небом и дождём.

2004 г.

Другу

Мы расстались с тобой незаметно, Уходя в низачто, в никуда. Мы на крыльях холодного ветра Окунулись в могилу пруда.

Мы тонули вдвоём без смущенья, И кричали от страха вдвоем, Мы, спасенные, радостно пели, Открывая дарёное днем...

Ты ушёл; и сокрыты забавы Пеленой всебесцветной дождя. Я отравлен. Но хуже отравы Знать, что не было в жизни тебя.

1997 г.

Дракон

Он лежит на камнях у провала, Что срывается в синюю Бездну. Ты просила меня, ты мечтала Посмотреть хоть на миг – бесполезно:

Он доступен лишь тем, кто достоин, Он откроет лишь тем, кто страдает, Тайну жизни, которую волен, Тайну смерти, которую знает.

Ты желаешь увидеть тревожно Эти крылья, глаза и чешуи, Но Его победить невозможно, Даже – ради твоих поцелуев.

Но колдую по просьбе твоей, И Его призываю на свет, Я ломаю безумие дней – Он слагает заклятье в ответ.

Гаснет Солнце! Меняются звезды! Он чарует меня самого!.. Ты в любви признаешься, но поздно: Я влюблен не в тебя, а в него.

1995 г.

Мой конь

«Мой конь, моя душа степная В гнетущей проклятой ночи, Любимца всех богов спасая, По разнотравию скачи!

Мой друг, моя надежды песня – К спасенью безнадежный путь, Сгорая до пустого пепла, Ты для меня открой, добудь!

Мой друг, лети вперед по травам, Легко ломая хрупкий хмель, И пусть стрела блестит отравой, И скоро нас настигнет Смерть,

Я верю холодно и ясно: Ты не сойдешь с тропы лесной, Ты будешь бешено и часто Дышать последней пеной злой,

И даже в мертвенном тумане, Ты не оступишься, храня Столь бережно, как в чёрной ране Стрелу смертельную – меня!

Мой конь, мой жеребенок ветра, Смотри: луга цветут зарей, И впереди спасенье, верно, Не подведи, хранитель мой!..»

Он падал в прошлогодних листьев Осенний шелест горьким днём, А рядом затихал спаситель Сгоревшим до золы конём.

Картина Elise Genest

1997 г.

Изменница-жена

Горький сон увидел я однажды: Как меня покинула жена, И ушла, минув скупую стражу, В дальние скитания одна.

Дальше длился сон, и я увидел, Как бредет она своей тропою. Я жену свою возненавидел, Вслед проклятье бросил роковое:

«Ты меня оставила, больного, Ты ушла из Замка Золотого. Так погибни по жестокой воле, Та, что причинила столько боли!»

И с проклятьем вызвал на поверхность Порождений Бездны, липких снов: Демонов безумия и смерти, Странных белокожих муравьёв.

Я увидел, как ее поймали, Как текли кровавые ручьи, Как её на части разорвали Безмятежно-злые муравьи...

Наступили ночи сна, покоя – Ведь жена исчезла безвозвратно? Я гулял в огромном коридоре Чёрного золоченого замка.

Но во тьме пустого коридора «Муж безумный!» – слышится из Бездны. «За лекарством от твоей болезни Я ушла из Замка Золотого!»

1995 г.

Тринадцатая

Тринадцатая ночь. И свет Луны – насмешка, И догорит с рассветом пешка В камине бешеных страстей.

Тринадцатая дочь Уходит в темнолесье; Чернеет поднебесье С приходом тьмы твоей!

Тринадцатую жизнь Ты разменяла властью, В неутолимой страсти Забыв об истине сокрытой и нагой:

Что сила не в сиянии даров, И не в безбрежности дорог, Ведущих к мрамору престолов! А в тех, кому ты дорог…

Седая мать – надменная старуха Скормила Ночи дочерей своих, Cейчас уйдёт последняя из них. А после – отреченье злого духа.

1995 г.

Сожжение

Так хочется спать, и неясные тени, Зевают в уставших глазах. И списки пригодных к костру откровений Молчат на холодных углях.

Я утром, исполнен своими делами, Зажгу их. Сейчас мне смешно, Когда представляю, как желтое пламя Их пеплом швыряет в окно.

Как рушатся в пыль многолетние замки, Забытых и мрачных побед, Как тлеют сады и сгорают останки Героев, оставивших след...

Я фыркаю. Этих бумажек завалы Шуршат над пропащей душой. Уж годы прошли, а ответов не стало - Вопросы навеки со мной.

Как корни, проросшие в память слогами Ста тысяч дорог и боев. Ну что же. До завтра. Я желтое пламя Спущу с долгожданных костров.

И странным двуличием полнится сердце, Краснея, как чистый ручей: Умри и убей – эта старая дверца Откроется в ночи огней.

Сижу и молчу. Жажду вымолвить слово Утешил холодной водой. До завтра, миры. Вам не нужно иного. Вы будете вечны со мной.

Без всякой бумаги я буду вас помнить, Без всякой идеи хранить. Без солнца и звезд будет снова светло мне. Мы вечны. Так нужно ли жить?

Когда я умру, вы сотрётесь бесследно – Безмолвные, как никогда. Но в теплом дыхании старого лета Мы были. А значит – всегда.

Светает. В глазах, запорошенных утром, Предвиденье едких дымов. Уже через час. Чистым солнечным утром. Начнется. Сожженье. Миров.

2004 г.

Неразделённая любовь

В растущий месяц крикну боль, В небесно-чёрный край. Я отпустить хочу любовь, Сказав тебе: «Прощай».

Мне б полететь или уплыть, Уйти, ползти, бежать – Я так хочу тебя забыть, И так хочу позвать!

Но аксиома правды бьёт Все теоремы лжи: Ты не стяжаешь наперёд Ни счастье, ни любовь, ни жизнь.

Я болью формулы сложил Итога своего: Любовь делима на двоих, Но не на одного.

Ты эхом отзвеневших снов Мне сердце не трави. Сегодня будет только дождь Шептать слова любви.

1995 г.

Дух осени

Вчерашний день был первым и последним. И пряталось лесное волшебство, и ветер, бледной осени наследник, играл с листами леса своего.

Смешение пяти неярких красок и марево огня, и тусклый дым – костёр горел, и угли летних сказок кончались пеплом, лёгким и седым.

Тепло и холод плыли тонким слоем, окутывая каждого плащом; Вдыхая одиночество лесное, мы думали все вместе ни о чём.

И бабочка, разбуженная жаром, летала, так по-летнему жива... И в ярких крыльях мельком показалась суть вечного лесного волшебства.

Осенний костёр, арт Teddi Parker

2004 г.

Дети Дороги

I

Скажи, где завтра, где вчера, Любимая сестра? Скажи, где ночь, а где закат, Мой старший брат?

Манит вперед пустая синь, Зовет огонь-рассвет, Мы хором скажем: «Злое, сгинь!» В пути на все ответ.

Уйдем, уйдем скорей втроем В далекий звездный край, И миру хором пропоем Счастливое «Прощай!»

II

Вспомни, душа моя, наши дни, Под сводами звездных путей, Вспомни, душа моя, оглянись, Забудь о жестокости дней!

И ветер взметнул паруса кораблей, И звезды зовут в океан, Дорога сверкает цепочкой огней К вратам зачарованных стран!

Глаза распахни, и ладони подставь Под слезы небесных путей, Невидящий Глаз за спиною оставь, Забудь о жестокости дней!

III

Вьет дорогу кружевом горя, Плачет старый чародей: У тропинки, спиною к морю, Вспоминая родную тень. Губы просят свободы, воли, В ветер сущий кануть захотев, В подземелья, надкрылья, надгорья, В дупляные пещеры користых дерев... Крик – и отзвук, и трели жар-птицы, Взмах крыла, опахало хвоста... Гроздья глаз, млечный путь, Мимолетные лица... Дальше – горы, А после – уснуть.

1995 г.

Буря

«Что, Человек, что ты можешь, песчинка, Брызга соленая вздорной судьбы?»

Море кричит, рты вскрывая волнами, В Буре, старейшей из тёток морских.

Где же штурвал? Отобранный ветром, Голосом древних седых ураганов!

Трудно ползти – скользко, солоно, Пляска! Мачты плачут смолою, как в сон...

Шаг. Упор. Снова шаг... Нет, не так! Ветер бьет, обезумев, срывая одежды,

И надежду нагую не прячет, Он беснуется, стонет!.. А значит

Мир покинем мы солнышка прежде, Вот что песнь погребальная значит!..

Вот жена, что свободною станет сегодня, Дети с лавок вскочили – узнали.

Мы недавно отца хоронили, И мальчишку вдвоем пеленали.

Холод вяжет и крутит, губы голы и сини! На куске парусины забыты картины,

Кровь в ободранных битвой ладонях...Молчит. Боже, милый! Проклянувших спаси, не хотим, не желаем, Нам на дно – словно в ад, он жестокий и скользкий!

...Это бред, я не спорю... тону, уплываю. Ты прими меня в ризу, Угодник никольский.

Картина Alfred Guillou

1996 г.

Древнее

Ужас в древней ночи Отрицает бальзам, Отрезвляет надуманность ран.

В тёмных окнах огни Не горят для тебя, Светлоокий бог Рам.

Скачет семя в крови твоей, Под ногами сея дрожь. В разрастаньи, в дыханьи пустых полей Породилась мрачная кровь.

Бьет ключом, душит, вяжет, топит в себе, В гуще липких безумистых снов!

Стон. И зов быстрокрылой Судьбе: "Отыщи! Помоги!" И хрустальный звон.

Ужас в древней ночи... ...Треск поленьев в печи; Твои хрупкие плечи, рядом; Молчи.

1994 г.

Серый мир

Серые блики на сером окне; В хмурой кровати над тусклым паркетом Прячется шёрстый зверек. По весне Выйдет ли он из норы до рассвета?..

Серость вокруг и признанье вины; Уголь расплавлен в воде на картине, Серы и волки, и пена волны, Озеро серо в обложке из тины.

Серы поля, небеса, и гора, Сер океан, поседеть не успевший. Серое слово "тоска". Мне пора В тёмные ямы на тропке просевшей.

Я умираю. Не стоит грустить. Пусть этот мир – словно серая простынь… Даже в раю навсегда позабыть Глаза твои, серые, будет непросто.

1994 г.

Стая

Рычание спрятано в голоде ночи, И в холоде лунном разносится вой: Мы, волки свободы, добычи, охоты, И злобы, и силы – рабы пред тоской.

Зима. И утихли последние стоны Истерзанной жертвы; лишь памяти вой: По землям Иакова и Аполлона Когда-то бродили мы стаей людской.

1995 г.

Обречённый

Он когда-то мечтал о счастливых словах, Он когда-то скакал на ветру.

Проносились года, совершенствуя страх, Как манящую взрослых игру.

Он спешил и писал, открывая пером Совершенство вселенной навек,

Но решил и призвал мастеров над огнём Властью меченый человек.

Дело сделано – суд, не колеблясь, вердикт Пожелал пред людьми подтвердить,

И под солнечным оком представший старик Невесомо и долго молчит.

Он смирился, он плачет в прощальной тоске Над познания гордым грехом,

Вспоминая, как прыгал мальчишкой на снег Над пылающим алым костром.

1997 г.

Ночной улов

В лавке Ночи – лишь клочья небес Пополам с отраженной Луной, И сетями каких же чудес Я собрался ловить здесь любовь?

Снасть мою продырявил туман, Обративший лицо в темноту. Вдалеке бормотал ураган, Молний искры врезались в мечту.

Романтический флер подобрав, И присев на плечо, как сова, Ночь шептала мне гимны дубрав, Словно вздорной гадалки слова.

Я не верил, ведь этой мечтой Был обманут когда-то давно. Ночь сердилась. Хотя под фатой Было видно, что ей все равно.

Ночь ходила кругами, и всем Продавала со скидкою тьму. Добавляла круиз по Луне. Взял. Не нужно ли тоже кому?

Утром ранним, очнувшись от снов, И забыв свой паёк на плите, Я уверил себя: мой улов Уж давно не живет в темноте.

2004 г.

Усталость

Глупейшая болезнь усталость. На согнутых коленках дел (их было меньше, чем осталось) Уходит начавшийся день.

Бессмыслицы густая щетка Натертых добела венцов... Я понял, почему все блекло: Нагуталинено лицо.

А Солнце выше и сильнее Плывет, рождая детский смех. Лишь я в квартире цепенею, Как рыба, выпавшая в снег.

И шепчет тихо, зыбко, мало Беднейшему из всех невежд Такая долгая усталость Таких несбывшихся надежд.

Картина Леонида Пастернака

2004 г.

Мелькнувшая любовь

В каком году от сотворения, В каком столетии Земли, В каком витке чужого времени Я потерялся без любви?..

Глаза из синих стали серыми, Как черно-белое кино. И оказалось, я в безверии Забыл её давным-давно.

Мелькали жизни кадры мерные, Слагались годы из часов, И оказалось, за примерами Я потерял её лицо.

И то что раньше без названия, Без осознания причин, Лежало в самом основании – Теперь сухой песок пустынь.

Я накрепко забыл, как чувствовать, Как бьется в самом сердце сон, Что свет любви – мое напутствие... Я стал надёжно защищен.

И что теперь моё грядущее – Безлюдный островной причал, И как безбрежно равнодушие Я столь давно не замечал...

Сейчас совсем иными красками Светлеет небо. Проще ждать. Как странно стать немного ласковым, Как непривычно вновь желать.

Что изменилось? Ночь бездонную Сменяет возрожденье дня? Зачем потрескалась хвалёная Моя железная броня?

Всё просто. Девушка случайная. Глаза – тревога и игра. Недостижимая. Хрустальная Любовь, мелькнувшая вчера.

2004 г.

То, что ты точно знаешь

Ты бежал за ней, оступаясь, Словно лучиком солнца в тенях. Убегая, она смеялась, Ветер вился в её волосах. Ты догнал её в переулке, И нарушилась тишина, Сердце билось неровно и гулко, В миг, когда испугалась она. И глаза её выдавали, И дрожало сплетенье рук – Но нежнее тебя целовали Губы девочки, матери мук. Ты дышал и не мог надышаться Этой нежностью полон до дна, И такой же счастливо-несчастной Побывала в тот вечер она...

Не давая смешных обещаний, Или клятв, что потом не сбылись, Вы друг с другом совсем не прощаясь, Просто так навсегда разошлись. Был ли это мираж случайный, Просто счастья короткий день, Сон, казавшийся столь реальным, Или выдумка, призрак, тень? Ты не помнишь. Но вспоминаешь, На невинных глядя детей:

Точно так же мы целовались. Не касаясь друг друга совсем.

2004 г.

Исповедь ломтя

Я захлебнулся в немоте зари, Качнулся на краю ночном, Когда меня ножом отрезали – И покатился вниз, ребром.

Теперь ломтём буханки черного На белой скатерти тоски Лежу, пытаясь шевельнуть ногой, Но крошки тела так легки.

Обрывки памяти, мечты, душа – Какая мука быть мукой! Перемешалось всё: от мякиша, До корки светло-золотой.

Я был колосьев тихим шёпотом, Живым пшеном пять дней назад, Тогда был дождь, потопом шел. Теперь намажут и съедят.

Кану ли я, измолот полчищем, Блестящим в жадной бездне рта, Или останусь хоть на полчаса Как вкус безбрежности в мечтах?

Мне рай? Мне ад? Мне «кушать подано»?!.. …Молчит вселенная-дитя.

Её пугает знать, что подлинны Такие ломки у ломтя.

2004 г.

Часы

Наше сердце как часы, ты слышишь? Жизнь идет в биении секунд. Годы, нам отпущенные свыше, красными минутами текут.

И утихнет под конец спектакля стрелок неостановимый ход, жизнь-пружина выжмет всё до капли. Время, отпуская нас, уйдет.

Жизни роковая предрешенность стала бы печалью и тоской... Если бы не бились два часёнка, Заведенные тобой и мной.

Посвящается детям, 2005 г.

Творчество

Внутри всё безумствует, словно в пении Искрящихся радуг чужих Костров. И вскрик катаклизма при столкновении Погасших и пламенеющих Миров.

И время танцует на сумме разного, Забытое каждым из наших Снов. И тело диктует осколкам разума Иные дороги привычных Слов.

И птицы кричат, серебристо-белые, Закату, идущему на Рассвет. И тени растут, словно гроздья спелые, В протяжном звучании этих Лет.

Не знать ни щепотки иного будущего! Не видеть финала своих Дорог! Другим уготованы дни супружества, Тебе – лишь безумие всех Миров.

И тени растущие, безвозвратные. И светлый, в прожилках зелёных, Дым.

Знай – всё твоё будущее было когда-то. Но с кем-то Другим.

2004 г.

Голодные мысли

Голодные мысли ползут по руке, Стекая в немую тетрадь. Такими ночами сидеть в тайнике, Да только писать и писать.

Беззвёздная дума темнёных небес Как будто в моей голове, И голос, идущий из памяти бездн, Вживаю в бумагу навек.

Увидит ли утром, насытившись, глаз Довольно застывших значков? Ведь мне неизвестно, где в будущий раз Я стану голодным стихом.

1997 г.