Коллектив авторов

Весна. Хайку

Составление, перевод, вводная статья и примечания Александра Долина

Серия «Японские сезоны»

Составление, перевод, вводная статья и примечания Александра Долина

Иллюстрации Олега Усова, каллиграфия Станислава Усова

На обложке представлена гравюра Цутия Коицу «Пеночка на ветке сливы».

В оформлении сборника также использованы гравюры средневековых японских художников.

Книга рекомендована к печати Ученым советом факультета МЭиМП НИУ «Высшая школа экономики»

Поэзия хайку – от Золотого века к Серебряному

Долгий путь к кратчайшей форме

«Хайку – поэзия природы», – говорят одни. «Хайку – поэзия настроения», – утверждают другие. «Хайку – поэзия сокровенного чувства», – дополняют третьи. Но в действительности никто до конца не знает и не может знать, в чем секрет обаяния хайку – этих поэтических «волшебных картинок», которые оживают, соприкоснувшись с воображением читателя, как оживают, играя красками под влажной кистью, до поры бесцветные и невзрачные рисунки в детском альбоме.

Истоки поэзии хайку следует искать в разделах «несерьезных стихов» хайкай[1] классических антологий вака, начиная с «Собрания старых и новых песен Японии» («Кокинсю», X век). В этих странных «свитках», похожих скорее на приложения к основному корпусу памятника, были представлены стихотворения в форме танка, не соответствующие требованиям канона «чистой» лирики, – шуточные миниатюры, пародии, каламбуры. В XIV–XV веках, с развитием жанра «нанизанных строф» рэнга, требовавшего участия нескольких авторов в составлении одного стихотворения, вводная часть пятистишия хокку из трех строк с силлабическим рисунком 5–7–5 слогов стала отделяться от заключительных двух стихов (7–7 слогов), претендуя на самостоятельное существование. Вплоть до Нового времени все четыре термина – хокку, хайку, ку и хайкай употреблялись в работах поэтов и теоретиков хайку, что привело к некоторой контаминации их значений.

Со временем неопределенное понятие хайкай, означавшее нечто вроде «юмористической смеси», постепенно оформилось в независимый поэтический жанр хайку, чья связь с танка и рэнга уже не бросалась в глаза, хотя о создании серьезной лирики в этом жанре никто еще не задумывался. В дальнейшем к хайкай добавилась также проза хайбун, отличавшаяся лаконизмом и суггестивностью образов, а также специфический стиль рисования тушью хайга. К хайбуну, в частности, относятся разнообразные скетчи, предисловия к сборникам, заметки о жизни и поэзии, а также хроники и путевые дневники, которые вели многие поэты хайку в своих странствиях, считавшихся неотъемлемым атрибутом биографии настоящего хайдзина. Со временем хайку из дневников обрели право на независимое существование, как это произошло, например, с шедеврами Басё. Все виды хайкай заняли почетное место в ряду так называемых дзэнских искусств. Однако применительно к поэзии с конца ХIХ века преимущественно употребляется понятие хайку – буквально трехстишие из семнадцати слогов (5–7–5) в стиле хайкай, хотя в работах японских теоретиков жанра нередко фигурирует просто ку. Хотя с точки зрения ритмики хайку представляет собой трехстишие, в оригинале записывалось оно всегда в одну (разумеется, вертикальную) строку. Тем не менее в европейских переводах укоренилось трехстрочное написание.

Как и в средневековой классической поэзии вака, в хайку, за редчайшим исключением, используются только слова собственно японского слоя лексики (ваго), а десятки тысяч китаизированных слов в иероглифических сочетаниях (канго) служить материалом стихотворения не могут.

Несмотря на то что в хайку, как и во всех прочих жанрах японской поэзии, нет концевой рифмы, действующий в японском языке «закон открытых слогов» обеспечивает благозвучность и мелодичность звучания строфы за счет обилия гласных. При этом включаются всевозможные механизмы инструментовки стиха: внутренняя рифма, аллитерации, ассонансы и сам эффект неизменной силлабической просодии, поэтического метра 5–7–5. Всё это и превращает хайку из прозаического словечного скетча в стихотворение.

* * *

Пионером поэзии хайкай, кстати, впервые введшим в оборот сам термин хайку, был Мацунага Тэйтоку (1571–1653). Сам Тэйтоку, создавший много тысяч хайку и исписавший горы бумаги в попытках обосновать поэтику нового жанра, снискав славу первопроходца, так и не добился признания потомков ни в качестве настоящего поэта, ни в качестве ценного теоретика.

Со смертью Тэйтоку среди его многочисленных «наследников» разгорелась упорная борьба за первенство, которая привела к скорой деградации зыбких основ «серьезных» хайку. После нескольких лет хаоса в поэтическом мире возобладала комическая школа Данрин, детище Нисияма Соина (1605–1682). Школа эта быстро завоевала популярность среди осакского купечества благодаря своей оригинальности, относительной доступности и неистощимому остроумию. Основу успеха составляли парафразы известных тем из пьес театра Но, аллюзии на злободневные события в городе и пародии на общеизвестные шедевры старинной классической лирики.

Пикантные намеки на чьи-то похождения и знаменательные события, уснащенные двусмысленными каламбурами и приправленные литературными реминисценциями, настолько импонировали вкусам образованного обывателя, что вскоре число приверженцев школы Данрин уже измерялось многими тысячами. Наиболее легковесные опусы в форме хайку, то есть в размере 5–7–5 слогов, получили название дзаппай – хайку о всякой всячине.

Центрами ранней поэзии хайку были в основном Осака и Киото, но вскоре увлечение хайку охватило и Восточную столицу Эдо, достигнув самых отдаленных провинций на юге и на севере страны. Стиль Данрин, воцарившийся в литературном мире почти на десять лет начиная с 1675 года, хотя и не породил подлинных художественных ценностей, сыграл важную роль в подготовке вкуса читателей (и сочинителей) к восприятию эстетики хайкай, пусть даже в ее примитивном варианте.

Хотя начало восьмидесятых годов XVII века уже ознаменовано вступлением Басё в большую литературу, было бы неправомерно приписывать ему и только ему все заслуги по реформации жанра хайку. Очевидно, проблема перевода хайкай в категорию высокой лирики была настолько актуальна, что к этому одновременно стремились Ямагути Содо, Ито Синтоку, Кониси Райдзан, Уэдзима Оницура и многие другие талантливые поэты, сумевшие преодолеть барьер «развлекательности».

Вот оно, от чего

все на свете берет начало, —

простая жаровня!..

Уэдзима Оницура

Многие из них были лично едва знакомы с Басё или вообще с ним не знакомы, как Оницура. Иные, наоборот, состояли со Старцем в тесной дружбе и даже оказывали непосредственное влияние на формирование индивидуального стиля Басё – сёфу – как Синтоку. Некоторые предвосхитили открытия Басё в области эстетики хайкай, хотя и

Хайкай как комплекс искусств

В отличие от многих его современников, Басё полагал, что эстетика хайкай отнюдь не ограничивается принципами сложения трехстиший-хайку. Все жанры его творчества: «нанизанные строфы»-рэнку, шуточные стихи-цепочки хайкай-но рэнга, рисунки-хайга, дневниковая проза-хайбун с вкрапленными стихами, наставления, письма, предисловия к антологиям, критические оценки, запечатленные учениками в виде бесед с Учителем, или вольные эссе и в известном смысле даже собственная биография – созданы в заданных им же параметрах новой эстетики, которая трудами его последователей успешно пережила три столетия. Все эти жанры хайкай нашли свою нишу в литературе эпохи Эдо.

Однако, кроме комплекса искусств из области хайкай, поэзия хайку достаточно тесно соотносилась и с рядом других дзэнских искусств, популярных как в эпоху позднего Средневековья, так и в Новое время. Это, в первую очередь, все занятия, призванные скрашивать досуг поэта: каллиграфия, монохромная и цветная живопись сумиэ, китайская классическая поэзия, икебана, садово-парковый дизайн, чайная церемония, составившие целый список тем, которым посвящены бесчисленные стихотворения хайку.

Басё развил и приумножил традиции истинного демократизма в мире хайку, объединив в служении общему делу аристократов, воинов, купцов, ремесленников и представителей вольных профессий. Положение и репутация в этом кругу определялись не родовитостью, не богатством и даже не нравственной чистотой, а преимущественно талантом. Редчайший случай для Японии периода Токугава, когда все общество зиждилось на сословной иерархии и знатный самурай считал для себя зазорным якшаться с простолюдином.

В философии и эстетике Дзэн конечной целью любого вида духовной деятельности является достижение состояния отрешенности (мусин), полного растворения собственного эго во вселенской Пустоте (кёму) и слияние с изображаемым объектом в метафизическом трансцендентальном озарении (сатори). Однако сатори в Дзэн, в отличие от других школ буддизма, не ведет к полному отрешению от мира и постепенному переходу в нирвану. Цель духовного радения в постижении истинного смысла жизни, своего места в жизни и наилучшего способа соответствия своему предназначению.

Средством же достижения подобной цели служит недеяние (муи), то есть невмешательство в естественный ход событий, умение адаптироваться к переменам. Путем такой адаптации и одновременно путем слияния с абсолютом в учении Дзэн может служить любой вид искусства и даже ремесла, возведенного в ранг искусства, если человек находит в нем свое призвание и стремится к постоянному самосовершенствованию. Единственная задача поэта и художника – уловить ритм вселенских метаморфоз, настроиться на их волну и отразить в своем творении, оставаясь лишь медиатором высшего космического разума. Чем точнее передано то или иное действие, состояние, качество предмета при помощи минимального количества средств, тем удачнее, живее образ. Такова поэтика суггестивности.

Очевидно, внеисторичность классической поэтики, и в частности поэтики хайку, ее ориентированность на макрокосмические процессы, на сезонные циклы и заключенные в их рамки тематические разделы можно рассматривать как результат особого пути развития этой художественной традиции. Именно здесь нашли выражение религиозно-философские взгляды японцев, которые отнюдь не ограничивались учением Дзэн, связав в единое целое анимистические представления Синто о мириадах божеств-ками живой природы, даосское учение о таинстве вечных превращений, неразрывной триаде Небо – Земля – Человек и великом Пути, о буддийском законе кармы, о перерождении душ и о заповеди сострадания ко всем живым существам. Концепция перерождения душ порождала сознание эфемерности и скоротечности земного бытия, влекла за собой идею ничтожности индивидуального, личностного начала в бесконечном потоке рождений и смертей. Однако именно эта ничтожность человека как одного из «малых сих» в бренном мире порождает вселенскую эмпатию, удивительное чувство личной причастности ко всему сущему – от пения горной кукушки до пронзительного крика фазана, от цветения сакуры до слякоти на осеннем поле, от новорожденного олененка до умирающей зимней мухи.

Отсюда берет начало и присущая многим сочинителям хайку тонкая ирония в сочетании с неизменной самоиронией:

В лачуге моей

для гостя одна отрада —

комары малы…

Басё

В отличие от авторов сатирических трехстиший сэнрю, порой пропитанных ядовитым сарказмом, поэты хайку не позволяют себе ни оскорбительных намеков, ни издевки. Их дзэнский юмор всего лишь мягкое подтрунивание над собой и другими представителями одушевленной природы, собратьями по планете – людьми, зверями, птицами, насекомыми.

Социальная тематика, как и политическая или идеологическая, в целом чужда поэтике хайку, но иногда социальная принадлежность протагонистов может служить дополнительным элементом в общей концепции человека как частицы мироздания:

Нищий бредет —

у него вместо летнего платья

земля и небо

Кикаку

Если в танка классического периода тема любви звучала в полную силу и раздел «Песни любви» был обязательной частью больших антологий, то в хайку присутствует только тема дружбы. Эротическое начало отсутствует в сезонной лирике хайку, и любые эмоции, связанные с отношениями полов, фактически являются табуированной темой, хотя формального запрета мы нигде не найдем.

Кроме того, надо иметь в виду, что вся «низменная тематика», включая любые эротические мотивы, в эстетике укиё была отдана на откуп «низким» комическим жанрам (шуточные, часто скабрезные трехстишия сэнрю и дзаппай, комические пятистишия кёка и развлекательные стишки на китайском кёси, а в живописи – порногравюры сюнга), от которых серьезные поэты хайку всячески дистанцировались.

Для поэта хайку характерна изначальная установка на создание «своего» неповторимого образа через тонкую нюансировку «извечной» канонической темы, продиктованной некогда самой природой основоположникам жанра. В конечном счете всё в природе, как и в человеческой жизни, лишь подтверждает принцип «постоянного в сменах», извечного повторения знакомых пейзажей, мотивов, поступков и эмоций в новых эпохах и новых поколениях. Не потому ли нас и сегодня пленяют строфы, сложенные много веков назад? Не следует сбрасывать со счетов и чрезвычайную медлительность самого течения истории в Средние века, где нравы и обычаи могли не меняться столетиями, как и кровная связь восточноазиатской эстетики с классическим наследием, задавшим некогда культурный код нации.

В антологиях хайку эпохи Эдо, как и в современных журналах хайку, стихотворения обычно сгруппированы по тематике, то есть отдельные авторы практически растворяются в общей массе бесконечно варьирующихся импровизаций на тему раннего

Пришествие Старца

Золотой век хайку связан прежде всего с именами самого Мацуо Басё (1654–1694) и поэтов его школы, которые почти на три столетия заняли господствующие позиции в японской поэзии. Имя это (точнее, псевдоним) стало производным от названия Банановой обители (Басё-ан) – хижины на окраине Эдо в районе Фукагава, где поэт поселился в 1680 году. Басё, возможно, единственный из японских поэтов, который не нуждается на Западе в специальной рекомендации.

О жизни и творчестве Басё за последние триста лет написаны десятки книг и сотни, а возможно, и тысячи статей. Сам поэт оставил немало дневников и около ста семидесяти писем, которые позволяют восстановить в деталях, чуть ли не по дням, всю его биографию.

Жизнь Басё, проведенная в бедности, отрешении от мирских соблазнов, странствиях и неустанных литературных бдениях, послужила прекрасной основой для поэтической легенды об аскетичном Старце.

Как и вся творческая интеллигенция во времена японского Средневековья, Басё был билингвистичен и прекрасно знал не только китайскую поэзию, но и труды знаменитых философов, трактаты буддийских патриархов и труды дзэнских мастеров. Литературные пристрастия Басё, на которые впоследствии ориентировались почти все поэты хайку, не ограничивались традиционным комплектом конфуцианских сочинений и древнеяпонских антологий вака – «Собрание мириад листьев» («Манъёсю»), «Собрание старых и новых песен Японии» («Кокинсю»), или «Новое собрание старых и новых песен Японии («Синкокинсю»), входивших в программу классического образования. И атмосфера в семье, где отец зарабатывал на жизнь преподаванием каллиграфии, и занятия в замке Уэно с учителями юного князя Тодо, к которому он был приставлен в качестве пажа и напарника по учебе, – всё это расширяло эрудицию будущего поэта, прививало ему вкус к словесности, воспитывало уважение к Знанию. Уроки Китамура Кигина, ученика Тэйтоку, преподававшего обоим подросткам принципы сложения хайку, навсегда остались для Басё важнейшим пособием по поэтике, хотя его уникальный стиль, окончательно оформившийся лишь в зрелые годы, складывался из взаимодействия различных влияний. Здесь можно упомянуть философские трактаты великих даосских мыслителей Лао-цзы и Чжуан-цзы, поэзию Ли Бо, Ду Фу, Бо Цзюйи, Ду Му, Ван Вэя и других китайских классиков эпохи Тан, а также сочинения даосского мыслителя и эссеиста ХVII века Хун Цзычэна, в книге которого содержится фактически вся жизненная философия хайку. Разумеется, в программу классического образования входили и творения замечательных стихотворцев японского Средневековья Сайгё (XII век) и Соги (XV век), и «Повесть о блистательном принце Гэндзи» Мурасаки Сикибу, и лирические дневники придворных дам, а также эссе-лзуйзицу и другие произведения хэйанской прозы, самурайские эпопеи гунки и драмы театра Но. В сферу его интересов входили имена авторов и названия произведений, отстоявших друг от друга на века, если не на тысячелетия. При тщательном рассмотрении в большинстве хайку Басё и многих его учеников можно выявить сложные литературные аллюзии и реминисценции, придающие поэзии глубокий дополнительный смысл – смысл, который остается недоступен современному неподготовленному читателю. Однако обилие аллюзий и скрытых цитат отнюдь не главное в творчестве поэта, который любил повторять: «Не тщись следовать по стопам древних – ищи то же самое, что искали они».

Углубленное изучение дзэнских трактатов и практики дзэн-буддизма под руководством монаха Бутё помогли Басё выработать особое миросозерцание, сопрягающее каждое мгновение земной жизни с извечной загадкой бытия:

Появился на свет

в самый день рождения Будды

маленький олененок…

Почти любое его стихотворение есть акт сатори, прозрения трансцендентного, бесконечного и необъятного в простом, обыденном и непритязательном факте, который становится кодом космической экзистенции. Отсюда и внутренняя сила, невероятная духовная наполненность наиболее известных его стихов.

Каждое стихотворение Басё обрабатывал долго и тщательно, с филигранным мастерством шлифуя нюансы смысла и оттенки звучания, что в конце концов и превращало его хайку в бриллианты чистой воды. Об этом сложном и порой мучительном процессе свидетельствуют записи, сделанные учениками Басё и опубликованные уже после его кончины. Тем самым мастер показывал пример литературной добросовестности ученикам, многие из которых склонны были относиться к своим творениям более легкомысленно. Именно Басё установил критерии истинного мастерства и обозначил отличия подлинной поэзии от мимолетного непритязательного экспромта.

Поэтика дзэнского созерцания

Басё впервые превратил трехстишие из семнадцати слогов в инструмент воспроизведения тончайших движений души. Он ввел в поэтику хайку такие сущностные категории, как ваби (осознание бренности и одиночества человека во вселенной), саби (патина времени, ощущение изначально печальной причастности к всемирным метаморфозам), сибуми (терпкая горечь бытия и пронзительность мироощущения), сиори (состояние духовной сосредоточенности, необходимое для постижения глубинного смысла явлений), хосоми (утонченность чувств), каруми (легкость, прозрачность и доступность), фуга-но макото (истинность прекрасного) и фуэки рюко (ощущение неизменного в преходящем, вечного в текущем).

Понятия ваби и саби (которые были известны как дзэнские эстетические категории еще по крайней мере с шестнадцатого века), безусловно, связанные с ключевыми категориями даосской и дзэн-буддийской эстетики, предопределили важную особенность поэтики хайку: изначальное стремление к простоте, скромности, неброскости, приглушенной тональности, обыденности, к погружению в привычную повседневность, воспринимаемую как естественная среда для активной дзэнской медитации. При этом вся жизнь в ее мельчайших деталях, без деления на хорошее и плохое, высокое и низкое, дорогое и дешевое, становилась бесценным материалом для художника и поэта.

Обратной стороной этого дзэнского (и даосского) идеала опрощения, честной бедности и недуального восприятия окружающего мира стала острая неприязнь к кричащей роскоши, выставленному напоказ богатству, непомерно дорогим одеждам и украшениям, то есть к любым видам сословного чванства и всяческим попыткам подчеркнуть неравенство людей, одинаково ничтожных перед землей и небом, но в то же время одинаково достойных уважения как венец природы и ее разумное порождение. Все ключевые положения дзэнской (а также даосской) философии жизни нашли концентрированное художественное воплощение в хайку. Поэзия хайку также стала апологией равенства творческих личностей, к каким бы кругам они ни принадлежали. В полном соответствии с заветами даосских мудрецов и дзэнских патриархов они, вне зависимости от своего реального социального положения и материального благосостояния, исповедовали идеал «скитальца дхармы», возвышенного духом обитателя убогой хижины, упоминание о которой так

Хотя и даосская, и буддийская картины мира ориентированы на теснейшую связь с космическими процессами – что находит отражение в древней астрономии и астрологии Восточной Азии, – дзэнское мировосприятие отличается «приземленным», сугубо «человеческим» взглядом на природу.

При этом макрокосм, безусловно, отражается в микрокосме творческой личности, но не довлеет, как это происходит, например, в духовной поэзии Уильяма Блейка или Джона Донна. Все заложенные в такой философии жизни метафизические элементы, плоды любого интроспективного озарения как бы проходят через фильтр обыденного сознания, трансформируются в предметную, «вещную» реальность повторяющихся явлений природы, оттеняющих бренность и печальную красоту нашего земного бытия.

Каноны жанра

Своим авторитетом Басё освятил сложившиеся к тому времени поэтические каноны составления сборников и антологий хайку по сезонному принципу с желательным распределением стихов по разделам Весна, Лето, Осень и Зима, отталкиваясь здесь от классических антологий поэзии вака (хотя и с серьезными поправками). Подобное деление требовало обязательного использования «сезонного слова» (киго), указывающего на время года: цветы сливы или сакуры, первые полевые травы, возвращение перелетных птиц – для весны; палящее солнце, птичьи трели, порхающие бабочки – для лета; багряные листья кленов, дожди, прохладный ветер, полная луна – для осени; снежное безмолвие, долгие холода, студеный вихрь – для зимы и т. п.

Привязка хайку к временам года символизировала извечную включенность человеческой жизни в череду вселенских метаморфоз. Кроме косвенных «указателей» в виде сезонных растений, насекомых или певчих птиц во многих хайку содержится прямая отсылка к традиционной сезонной теме, которая озвучивается в начале или в конце трехстишия: уходящая весна, летняя жара, осенний вечер, ночной снегопад… Ключевое сезонное слово-тема превращается в постоянный параллелизм, оттеняющий конкретный авторский образ. Хайку в большинстве случаев не просто фиксируют некую примечательную картину, но всегда помещают ее в «рамку» сезона и в контекст темы.

Не без активного участия Басё в тот же период обозначились закономерности предметной классификации хайку по темам и разделам (с привязкой ко времени года): растения, животные, насекомые, повседневные дела человеческие и т. п. Поскольку массовость хайку предполагала выпуск многочисленных коллективных антологий, именно сезон и тематика должны были определять место стихотворения в книге. Авторство же играло второстепенную роль и указывалось в конце лишь «для порядка». Оригинальная интерпретация известной темы оценивалась выше введения новой темы, верность канону – выше авторской индивидуальности. Впрочем, в произведениях большого мастера личность всегда проявлялась в полной мере.

Особое внимание уделялось тщательному подбору единственно верного и необходимого слова, созданию максимума оттенков и обертонов, а также правдивости и интимной доверительности интонации трехстишия, которая сама по себе должна была вызвать эмоциональный отклик в читателе.

Полнейшую зависимость хайку от специфики времен года следует искать в исходном дзэнском постулате: следование правде жизни, отражение неизменного в преходящем и фиксация мгновений вечности в их естественной последовательности.

Помимо «сезонных слов» Басё, как и все его последователи, подчеркивал значение так называемых отсекающих частиц-кирэдзи, в число которых входили непереводимые восклицательные междометия типа я или кана с различными смысловыми оттенками. К категории «отсекающих» некоторые японские критики относят (впрочем, без особых оснований) и глагольные формы, передающие, например, прошедшее время. Подобную функцию в европейских языках выполняют обычно восклицательные и временами вопросительные междометия (Ах! О! Вот уж! Надо же! Неужто?! Да как же?! и т. п.), а также указательные местоимения с эмфатической окраской («Этот старый пруд!»). Так или иначе, кирэдзи призваны были укрепить композицию и повысить эмоциональный настрой хайку. Кирэдзи, как и их аналоги в других языках, призваны передавать неповторимую интонацию каждого стихотворения, вносить в него личностное начало.

Еще в глубокой древности в японской культуре сформировалась удивительная «поэтическая география» – художественные описания всех исторических мест и достопримечательностей страны, тысячекратно воспетых в стихах и запечатленных на картинах. Эта география, которая постепенно расширялась с течением исторического времени, охватывала в основном центральный остров Хонсю, поскольку поэты и художники крайне редко выбирались в своих странствиях на периферийные большие острова Кюсю и Сикоку. Однако упоминания о всех красотах Хонсю, островков Внутреннего моря и даже дальнего острова Садо в Японском море встречаются повсеместно в поэтических сборниках и антологиях. Сборники хайку не были исключением.

Знаковые топонимы, некогда служившие «изголовьем песни»-утамакура в танка, полностью были взяты на вооружение поэтами хайку в качестве дополнительных тропов. Они создавали «диахроническую перспективу», сопрягая трехстишие со всем комплексом мифов, легенд, преданий и романтических посланий, относящихся к бухте Вака, побережью Суминоэ, вершине Фудзи, взгорью Ёсино, живописным крошечным островкам в заливе Мацусима, к храму Мии-дэра, святилищу Касуга, Большому Будде в Камакуре и прочим историко-географическим реалиям, известным каждому японцу.

Все эти художественные приемы превращали хайку, несмотря на необычайную краткость формы, в законченное поэтическое произведение, несущее именно в силу недосказанности в своей непритязательной образности огромный суггестивный потенциал, открывающее простор для эрудиции и творческого воображения образованного читателя. При этом, разумеется, литературная грамотность читателя должна была соответствовать интеллектуальному уровню сочинителя.

Характерной особенностью всех сборников хайку является также их интерактивная фактура, рассчитанная на равное знакомство авторов и читателей с классическим наследием.

Вечные темы в поэтике вселенских метаморфоз

Сформулированные Басё и развитые его учениками, единомышленниками, преемниками эстетические концепции в классической поэзии хайку априори работают только в формате сезонных циклов. Таковых, согласно традиции, насчитывается четыре плюс один: весна, лето, осень, зима плюс (условно) Новый год. При этом календарный год по старой китайской традиции подразделялся в одном варианте на 24 малых сезона, а в другом, более детальном, – на 72, что создавало чрезвычайно дробную рубрикацию сезонных образов, привязанных к каждому времени года буквально по дням.

При всей миниатюрности формы хайку указание на сезон (чаще его конкретный период) играет ключевую роль. Рекомендации по употреблению киго охотно давал Басё в беседах с Мукаи Кёрай и другими своими учениками, которые, в свою очередь, проповедовали поэтику времен года.

В хайку, кроме сезона, часто содержится также указание на конкретное местоположение или состояние автора, что создает эффект моментального фотоснимка (чаще всего селфи), переданного словами.

Постепенно списки киго расширялись с достаточно жесткой привязкой к каждому месяцу сезона и мелким отрезкам времени внутри него. Более того, киго стали формировать ассортимент тем, которые, в свою очередь, группировались в образно-тематические каталоги и руководства к написанию стихов – сайдзики. Помимо общих рекомендаций

В поэзии хайку позднего Средневековья сайдзики фактически диктовали выбор тем, почти не оставляя вариантов авторам.

В большинстве сайдзики темы распределялись по четырем временам года (иногда с добавлением Нового года в качестве пятого раздела), а внутри каждого сезона – по следующим главным категориям, которые могут располагаться в вольном порядке, иногда с вариациями: небеса и стихии (тэммон); география (тири); дела человеческие (дзиндзи); боги и будды (синбуцу); животные (добуцу); растения (сёкубуцу).

Преемники и школы

Обучение искусству сложения хайку, как и любому другому искусству в Японии, проходило исключительно в рамках определенной школы и могло продолжаться неопределенно долго, вплоть до смерти Учителя. Однако наиболее продвинутые ученики получали право на преподавание гораздо раньше. Непосредственными преемниками Басё, его прямыми учениками и столпами его школы Сёмон, продолжателями его дела принято считать Кикаку, Рансэцу, Кёрай, Дзёсо, Бонтё, Кёрику, Сико, Яха, Хокуси, Эцудзина и Сампу (хотя правомерность такого отбора имен часто оспаривается, а некоторые ученики являются также и предшественниками Учителя, то есть в известной степени его учителями). Все они создали свои школы и стали истинными апостолами поэзии хайку, глубоко и искренне уверовав в гениальность Мастера. Несмотря на ожесточенную конкуренцию между «наследниками», благодаря их стараниям завещанные Басё принципы поэтики проникли в плоть и кровь японской литературы, до наших дней продолжая оказывать влияние не только на хайку, но и на прочие жанры японской поэзии, включая модернистскую лирику гэндайси. Всё последующее развитие хайку было в известном смысле «восхождением назад к Басё», поскольку даже для блестящих стихотворцев XVIII–XX веков творчество Старца представлялось недосягаемой вершиной. Отсюда и родственное религиозному культу поклонение Басё, и бесчисленные паломничества «вослед Басё» по исхоженным им дорогам, и неиссякаемый поток комментариев к его шедеврам.

Ко времени кончины Басё в 1694 году число его учеников по всей стране, в том числе учеников прямых учеников и далее до третьего колена, перевалило за две тысячи. Сама эта цифра уже говорит о размахе движения хайку, которое в годы Гэнроку стало поистине всенародным и охватило все образованные слои общества.

Такие ученики Басё, как Морикава Кёрику, Хаттори Дохо, Татибана Хокуси, Кагами Сико и некоторые другие, внесли своими книгами важный вклад в теорию и практику хайкай, тем более что сам Учитель собственных теоретических работ не оставил. Все его заветы известны почти исключительно со слов учеников.

Не все ученики и поклонники Басё соблюдали заветы Старца и буквально выполняли его предписания. Например, Такараи Кикаку сознательно отвергал принцип каруми, предпочитая сложные аллюзивные образы прозрачности и безыскусности. Тонкий вкус и утонченная манера письма снискали ему прозвище «Ли Бо поэзии хайку», но время обесценило большинство его стихов, лишив читателей возможности улавливать подтекст и обертоны.

Кёрай, которого Басё высоко ценил, наоборот, стремился неукоснительно следовать духу и букве заповедей Мастера. Однако ценность его стихов, пожалуй, уступает ценности записанных им высказываний Басё и суждений других членов школы в книге «Записки Кёрай» («Кёрайсё»). То же можно сказать и о Морикава Кёрику (в другом чтении Кёроку), авторе «Диалогов о хайкай» («Хайкай мондо»), или Такараи Кикаку, авторе «Бесед о разном» («Дзадан-сю). Иные ученики на правах «наследников» пытались усовершенствовать поэтику Басё, добавляя к ней новые положения. Так, Кёрику выдвинул концепцию «кровной связи» с высокой поэзией (кэтимяку), то есть художественной интуиции, лежащей в основе любого таланта.

Однако даже много десятилетий спустя, когда традиции школы уже были изрядно размыты, «генеральную линию», намеченную Басё, все же удалось сохранить, а достижения поэзии хайку приумножить.

Возврат к Басё

Хотя поэзия эпохи Эдо богата незаурядными дарованиями, а многие лирические миниатюры учеников нисколько не уступают шедеврам Учителя, в один ряд с Басё, но как бы рангом ниже, литературная традиция помещает лишь Ёса Бусона (1716–1783).

Если Басё всегда остро ощущал свою преемственность по отношению к великим теням прошлого и подчинял всю жизнь велению поэтического долга, то Бусон был чужд подобному аскетизму. Если Басё призывал учиться у самой природы, то Бусон был прежде всего апологетом эстетизма и артистизма, для которого природа служила лишь исходным материалом творчества. Свои воззрения он успешно реализовал в живописи, снискав славу одного из лучших художников эпохи. Его красочные пейзажи, как и монохромные рисунки тушью со стихотворными подписями, отличаются редкостным витализмом. Жизнь Бусона была полна треволнений и невзгод, но поэзия и живопись всегда оставались для него заповедной областью добра, красоты и душевного успокоения. Провозглашенный им лозунг «Отрицание всего вульгарного» звал прочь от неприглядной действительности, в мир высокого искусства.

«Возврат к Басё» провозглашали и другие поэты второй половины XVIII века: Тан Тайги, Осима Рёта, Хори Бакусуй, Такакува Ранко, Миура Тёра, Кая Сирао. Многие из них, как и Бусон, совершили поэтическое паломничество по местам странствий Басё в связи с пятидесятилетием кончины Старца, побудив к тому же сотни рядовых любителей хайку. Под лозунгом «возврата к Басё» было инициировано и движение за возрождение хайку, за избавление этого жанра от всего пошлого, низменного и наносного.

Мудрость простоты

Другое направление в интерпретации тех же заветов представляет эксцентричная лирика Кобаяси Исса (1769–1827), оставившего потомкам более двадцати тысяч трехстиший и немалое количество рисунков-хайга. Поэт и философ, он всей своей жизнью и творчеством утверждал принцип «вечное в текущем», восходящий по прямой линии к Басё и далее к дзэнским патриархам Древнего Китая. Его стихи – это апология простоты, естественности, бедности, неприкаянности – словом, дзэнской экзистенции в ее идеальном воплощении.

Нарочитая упрощенность, умышленная лапидарность, вызывающая грубоватость большинства хайку Исса привели к появлению народной легенды о полуграмотном крестьянском поэте, возлюбившем природу и отринувшем блага цивилизации. Однако впечатление «простоты» здесь, как и в случае с другим известным чудаком, монахом Рёканом, весьма обманчиво. Ведь Исса был профессиональным наставником поэзии, главой школы хайку, каллиграфом и художником, то есть в полной мере принадлежал к славной плеяде бундзин – интеллектуалов, творивших культуру страны. Его нетривиальный стиль, который более всего уместно сравнить с современным западным примитивизмом, служил ему постоянной игровой маской, за которой скрывалась тонкая, чувствительная, ранимая натура.

В поэзии, как и в жизни, симпатии Исса были на стороне маленьких и слабых существ, с которыми он, возможно, как-то отождествлял себя. Хотя все поэты хайку в той или иной степени уделяют внимание «малым сим», Исса с особым восхищением, любовью и трогательной нежностью пишет даже

В годы «заката сёгуната», предшествовавшие реставрации Мэйдзи, поэзия хайку сильно деградировала, став обителью великого множества заурядных эпигонов. Тем не менее там и сям на страницах индивидуальных сборников и коллективных антологий того времени можно встретить замечательные миниатюры Соро, Сокю или Байсицу. Как бы скромно ни выглядели эти авторы в сравнении с великими мастерами прошлого, без их участия едва ли хайку могли сохранить инерцию движения, необходимую для их коренного преобразования в преддверии XX века.

Веяния Нового времени

В первые годы и даже десятилетия после революции Мэйдзи (1868 год), которая опрокинула прежние государственные устои, а вместе с ними и всю многовековую систему этических и эстетических ценностей, перемен в дремотном мире поэзии хайку было почти не видно. Хотя в поэзии, как и во всех прочих областях литературы и искусства, появилось множество новых имен, школ, группировок, направлений и литературная молодежь под влиянием западной эстетики ниспровергала былых отечественных кумиров, воздвигая алтари Байрону, Шелли, Россетти, традиционные жанры, особенно хайку, по меньшей мере с начала XIX века пребывали в состоянии глубокой летаргии. Поэты по-прежнему продолжали регулярно собираться на ежемесячные (цукинами) заседания и слагать трехстишия о чем угодно, кроме исторических событий, свершавшихся вокруг них. Они возвели в принцип бесцветность и полное отсутствие авторской индивидуальности, тем самым доведя до абсурда заветы основоположников и классиков жанра – Мацуо Басё, Ёса Бусона, Кобаяси Исса и других мастеров.

Конечно, на взгляд западного читателя, даже знакомого с основами классической поэтики, разница между школами хайку ранних годов Мэйдзи, яростно оспаривавшими приоритет в ту пору, была до смешного ничтожна, а рутинную поэзию современных им пиитов они едва ли могли отличить от шедевров прошлого. На протяжении веков старое служило единственным критерием оценки нового, и авторитет отцов-основателей во главе с Басё перевешивал любые доводы в пользу модернизации жанра. Так могло бы продолжаться еще неограниченно долго, может быть, несколько столетий, если бы столкновение с западной цивилизацией не поставило перед поэтами хайку, как и перед всеми деятелями культуры периода Мэйдзи, совсем иные задачи.

Поэтика «отражения натуры»

Провозвестником новой эры в поэзии и трубадуром наступающего серебряного века суждено было стать гениальному поэту и литературоведу Масаока Сики (1867–1902). За неполные тридцать пять лет жизни, из которых лишь десять были посвящены серьезному самостоятельному творчеству, Сики успел осуществить подлинный переворот в поэтике хайку, а затем и танка, заставив мастеров традиционных жанров отбросить обременительные узы средневекового канона, а созданная Сики поэтическая школа «Хототогису» («Кукушка») и поныне сохраняет ведущую роль в мире семнадцати сложных трехстиший. Некоторые японские филологи начала века сравнивали Сики по масштабу влияния на литературный процесс с самим Басё. Все прочие довольствовались тем, что проводили прямую линию к Сики от Басё через Бусона и Кобаяси Исса, соизмеряя с этой незаурядной личностью все достижения лирики хайку в Новое и Новейшее время.

Главная заслуга Сики состоит в стремлении избавить поэзию традиционных жанров от косности, начетничества, векового консерватизма, от гнета окаменевших канонических ограничений. Выступая в роли «посредника» между литературой Средневековья и Нового времени, он открыл перед поэзией хайку перспективу перехода к реалистическому изображению действительности. При этом Сики стремился подытожить мироощущение художника новой, переходной эпохи. Он, в частности, сформулировал учение о двух типах красоты: восточном, пассивном, присущем китайской классической лирике, поэзии Басё и в целом всему жанру хайку, – и западном, активном, присущем всему европейскому искусству, а также нарождающемуся современному искусству Японии.

Сики предложил концепцию «отражения жизни» (сясэй), ставшую краеугольным камнем эстетики новых хайку в трактовке Сики.

Особую пикантность поэтике сясэй в интерпретации Сики и его школы придает апология современных реалий быта, которым еще недавно в хайку просто не было места: например, паровоз, фабричный гудок, зубной порошок и т. п. Правда, в основном эти нововведения оставались на страницах манифестов, довольно редко проникая в трехстишия самого Сики и его учеников. Пора безудержных инноваций пришла в хайку гораздо позже, уже после Второй мировой войны.

Споры о глубинной сущности сясэй продолжались в поэзии хайку, а отчасти и танка, еще двадцать пять лет после безвременной кончины Сики в 1902 году и закончились повсеместным распространением теории поэтического реализма в традиционалистских жанрах. Таким образом, хайку в XX веке составили оппозицию модернистской поэзии новых форм гэндайси и явились самым непосредственным развитием исконных традиций жанра, восходящих к Басё, Бусону и Исса.

Школа «цветов и птиц»

Своим преемником на посту главы школы (а иерархия в литературно-художественном мире Японии свято соблюдается и по сей день) Сики хотел видеть любимого ученика и единомышленника Такахама Кёси (1874–1959), но фактически после смерти Мастера возглавили школу два его друга и сподвижника – Кёси и Кавахигаси Хэкигодо (1873–1937). Оба были земляками Сики, то есть уроженцами городка Мацуяма на острове Сикоку, и оба сыграли важнейшую роль в оформлении школы, несмотря на то что воззрения их по вопросам поэтики во многом расходились. Хэкигодо, вероятно, был «роднее» Сики чисто по-человечески, а Кёси – по своим творческим устремлениям.

Будучи поэтом-пейзажистом по призванию и мыслителем созерцательного, интроспективного склада, Кёси ревностно отстаивал поэтику сясэй в изначальной интерпретации Сики от нападок и извращений архаистов и новаторов всех мастей. В русле традиционного стиля «цветов, птиц, ветра и луны» он выдвигает на первый план точность изображения и скупость изобразительных средств, допуская, правда, в виде исключения изменение ритмической семнадцатисложной схемы.

Соратником и единомышленником Кёси был Исии Рогэцу, один из любимых учеников Сики и активный участник движения «реформации». Правда, в отличие от большинства своих собратьев Рогэцу предпочел суете больших городов жизнь в отдаленной северной префектуре Акита, где он стал ревностным пропагандистом принципа «отражения натуры». Безусловно, магистральная линия развития хайку в первой четверти ХХ века была связана с деятельностью плеяды поэтов кружка Такахама Кёси.

Надежным союзником Кёси всегда оставался член мацуямского землячества Найто Мэйсэцу, который в свое время

Уход от канона

Великолепный поэт хайку, прозаик, эссеист, критик и литературовед, Хэкигодо принадлежал к плеяде «бурных гениев» эпохи Мэйдзи, изменивших лицо страны в XX веке. Прирожденный спортсмен, он отлично играл в новомодную игру бейсбол и тренировал юного Масаока Сики, был неутомимым туристом и альпинистом, исходившим Японию вдоль и поперек с поэтическим блокнотом и альбомом для скетчей в руках. К тому же он играл в пьесах театра Но, руководил кружком каллиграфии, читал лекции по живописи и писал статьи о политике – словом, был истинным «человеком культуры», бундзин, в средневековом значении этого слова.

Хэкигодо первым последовал за Сики, проводившим радикальную реформу традиционной поэзии, а после смерти друга занял освободившееся место редактора рубрики «Хайку» в центральной газете «Ниппон симбун» и продолжил пропаганду принципа объективного реализма сясэй. Важной предпосылкой для создания хайку нового стиля он считал обилие впечатлений, почерпнутых в путешествиях. Однако вскоре Хэкигодо заговорил о необходимости более радикального обновления старинного жанра, апеллируя к модным по тем временам установкам натурализма. Его кредо сводится к сочетанию высокого и низменного, патетического и прозаического:

Варю картошку.

В безмолвном просторе Вселенной

ребенок плачет…

Возглавив поэтическое общество «Хайдзаммай», Хэкигодо последовательно выступал за модернизацию хайку – введение новой лексики, постепенный отход от старой грамматики бунго, а в дальнейшем и за разрушение строгой ритмической схемы семнадцатисложного стихотворения в пользу создания вольных краткостиший. Его трактат «О поэзии без сердцевины» («Мутюсинрон») призывал к изображению «чистой натуры» без привнесения в нее человеческих действий и оценок. Он также признавал за поэтом право писать без оглядки на традицию, используя любой материал из области повседневного быта, а позже пришел к отрицанию святая святых – сезонного деления в тематике хайку.

При всей преданности заветам учителя Хэкигодо настойчиво выступал за реформы, противопоставляя свои «хайку нового направления» всем прочим, особенно традиционной лирике Такахама Кёси и его сподвижников. Движение, возглавляемое Хэкигодо, постепенно набирало силу, но к концу 10-х годов раскололось на несколько группировок и было оттеснено более консервативными школами.

Естественный ход развития движения хайку в начале века должен был привести и привел в конце концов к появлению новых течений и групп, отпочковавшихся от магистральной школы «Хототогису» во главе с Такахама Кёси. К концу 20-х годов среди вольнодумцев выделялась фигура Мидзухара Сюоси – в прошлом одного из ведущих поэтов «Хототогису» и верного сподвижника Кёси. Пресытившись пейзажной лирикой в стиле «цветов и птиц», Сюоси выступил за решительное обновление жанра. В предисловии к сборнику хайку «Кацусика» Сюоси постулировал две возможные концепции восприятия природы, два пути для поэта: «Один – это добиваться полной верности природе, отключая собственный дух-разум, другой – при всем уважении к природе сохранять независимое восприятие и мышление». Он выступал за «очеловечивание» хайку, считая, что одной «правды природы» недостаточно для истинного лирика, чья конечная цель – создание высокой «литературной правды», основанной на силе воображения.

Жизнь моя!

Наедине с хризантемой

замру в тишине…

Став во главе журнала «Асиби» («Подбел»), Сюоси снискал немало сторонников среди поэтов хайку, которые стремились к расширению возможностей жанра. Однако его энтузиазма хватило ненадолго, и уже к началу сороковых годов он почти полностью отошел от поэзии, переключившись на литературоведческие изыскания.

Вскоре после войны поэзию хайку и танка захлестнул шквал «демократизации», вызвавший к жизни мириады любительских кружков в среде рабочих, крестьян и служащих. Однако творения великих мастеров Нового времени не были забыты, навсегда оставшись в сокровищнице японской поэтической классики. Заключенный в них «дух Дзэн», дух высокой простоты и просветленного эстетического мироощущения вдохновляет нас и сегодня.

Новогодние праздники

Вот лягу я спать,

а наутро проснусь и увижу —

Новый год на дворе!

Исса

Утро в Новый год[2] —

как и в древности, гудят

сосны на ветру…

Оницура

Новый год наступил,

а в хижине всё как было —

и нечего желать…

Нанси

Первый день в году —

сам исток гармонии

неба и земли…

Сики

Первый день в году.

Ни добра, ни зла в мире нет —

есть просто люди…

Сики

Первый день в году —

чем еще и любоваться,

как не снежной Фудзи!..

Сокан

Всяко хорошо,

всяко старцу душу греет

в первый вешний день…

Рёто

Первый день в году.

Всё, что у меня в душе,

в словах не передать…

Дайо

Первый день в году —

беззаботных лиц вокруг

и не сосчитать…

Сигёку

Первый день в году —

вспомнился печальный вечер

поздней осенью…

Басё

Первый день в году —

жду, когда же запоет

друг мой соловей…

Тёра

Вишь, как рады все!

А по мне – что ж, как обычно,

весна настала…

Исса

Первый день в году —

а моя лачуга та же,

что и до того…

Исса

Первый день в году —

воробьи ведут свой рассказ

под ясным небом…

Рансэцу

Первый день в году —

и вот оно, всем на радость,

голубое небо!..

Исса

Хоть на Новый год

снова стать как то дитя

много лет назад!..

Исса

Ветка сливы в руке —

с Новым годом иду поздравить

старых знакомых…

Сики

Новогодний рассвет —

облака вдали розовеют,

будто на картинке…

Сюсай

Дары в Новый год —

и грудной младенец тянет

свои ручонки…

Исса

Веточки сосны[3]

прикрепил к воротам – а вышло

хуже, чем у всех…

Гэцура

Первый день в году —

кажется уже далеким

вчерашний рассвет…

Итику

Новогодний рассвет —

будто бы на картинке, в небе

облачко повисло…

Сюсай

Новогодний рассвет —

разукрашено ясное небо

струйками дыма…

Исса

Бумажный змей

куплен, но дитя печально —

ведь идут дожди…

Сёха

Вид с горной тропы —

там, внизу, в городке близ замка

пускают змеев[4]…

Тайги

Замечательный змей

над лачугой нищего взвился

в синее небо!..

Исса

Первый день в году.

Мой грошовый змей с остальными

над Эдо вьется…

Исса

Небо и земля

Весна началась

потихоньку – с первого шага

белого журавля …

Сёха

Воды зачерпнул —

а в ней разлито сиянье

пришедшей весны …

Рингай

Даже тень моя

в преотличном настроенье —

вешнее утро…

Исса

Куры на дворе

завязли во влажной глине —

весенний денек…

Ранко

Тают снега.

Туманом окутаны горы.

Каркает ворона…

Гёдай

Вся жизнь – странствие.

Будто поле бороню:

туда, обратно…

Басё

В хижине весна —

ничегошеньки в ней нету,

но все как будто есть!..

Содо

Весенний денёк.

Медленно заходит солнце

за гранью воды…

Исса

Вешние луга.

В чайном домике на стенке

висит сямисэн[5]…

Сики

Посреди полей

вознеслась вершина Фудзи —

в Японии весна!..

Соу

Тишина и покой.

В горном храме глядит наружу

монах сквозь плетень…

Исса

Тишина и покой —

забываю о том, как быстро

проходит время…

Тайги

Тишина и покой.

Вьется дым над горой Асама.

Луна в дневном небе…

Исса

Долгий-долгий день.

Вот уже и глаза устали

смотреть на море…

Тайги

Долгие деньки!

Удаляясь, копятся,

становятся прошлым…

Бусон

Этот долгий день!

Дальним эхом полнится

уголок Киото…

Бусон

Как состаришься —

так и в долгий вешний день

слезы на глазах…

Исса

Вспомнил – и пошел

подмести свой палисадник.

Весенний вечер…

Тайро

От одной свечи

я другую зажигаю —

весенний вечер…

Бусон

Весенняя ночь.

Интересно, что читает

сосед-холостяк…

Сики

Канарейка моя

вырвалась и улетела.

Гаснет вешний день…

Сики

Уходит весна,

«шорх-шорх-шорх» прошелестев

в траве на лугу…

Исса

Те цветы хурмы,

что вчера опали с деревьев,

уж пожелтели…

Бусон

Со свечою в руке

человек гуляет по саду —

провожает весну…

Бусон

Бормочет жаба.

Где оно? Бесследно минуло

весны цветенье…

Сюоси

Бреду и бреду,

гадая, в какие пределы

весна уходит …

Бусон

Уходит весна,

задержавшись лишь ненадолго

в цветах поздней вишни…

Бусон

Уходит весна.

Сквозь щели в плетне белеют

летние цветы…

Бусон

Сегодня брожу

еще по весенним кущам —

ну что ж, вот и всё…

Басё

Стихии

Будто знает меру —

тонким слоем все укрыл

весенний снежок…

Исса

Ранняя заря —

на побегах ячменя

весенний иней…

Оницура

Луна да цветы —

так вот без толку я и шлялся

сорок девять лет…

Исса

Личико луны —

на вид годиков двенадцать,

не больше я бы дал…

Исса

Луна в тумане —

меркнут от заклинаний лягушек

вода и небо…

Бусон

Разгорается

потасовка в старой корчме.

Луна в тумане…

Сики

Марево дрожит —

лепестки цветущей сливы

падают на камни…

Сики

Шляпой помахал:

До свиданья! До свиданья!

Легкая дымка…

Исса

На два рукава

луговой ручей разделился,

окутан дымкой…

Сирао

Настала весна —

на заре незнакомые горы

в рассветной дымке…

Басё

Дымка над травой.

Притихло ручья журчанье.

Близится вечер…

Бусон

Вечерняя дымка.

Барабаны гремят у костров,

слышится песня…

Рёта

Деревенька моя!

Как ни прячется в дымке весенней,

до чего же убога!..

Исса

Оглянулся в пути —

на заставе огни зажигают.

Вечерняя дымка…

Тайги

Издалека

отзвук колокола донесся.

Вешняя дымка…

Оницура

Сумерки в дымке.

Все думы мои о былом —

таком далеком…

Кито

Горная обитель.

Колокола глухой звон

замирает в дымке…

Бусон

Весенний ветер.

За ячменным полем вдали

ручья журчанье…

Мокудо

Весенний ветер —

вишь, проветривает зад

кровельщик на крыше…

Исса

Весенний ветер —

лавочка бумажных змеев

с утра открыта…

Сёха

Красотка злится —

донимает ее в пути

весенний ветер…

Гёдай

Весенний ветер —

распушив свой пышный хвост,

гуляет павлин…

Сики

Вдали, под луной,

манят ароматом и цветом

грозди глициний…

Бусон

Старый хуторок —

непременно у каждого дома

дерево хурмы…

Басё

Лепестки хурмы

принес ветер и развеял

над гречишным полем…

Бусон

На обочине

кто-то, видно, обронил

цветы гречихи…

Бусон

Дождик весенний.

Виднеется меж деревьев

тропинка к морю…

Сёха

Дождик весенний —

всё вокруг отчего-то вдруг

так похорошело!..

Тиё-ни

Бродячая кошка

дремлет на соломе крыши

под вешним дождем…

Тайги

Дождик весенний.

С ивы сыплется капель,

со сливы – лепестки…

Сёха

В доме кто-то есть —

дымком тянет изнутри.

Дождик весенний…

Бусон

Дождик весенний.

Мокнет в роще на траве

чье-то письмецо…

Исса

Дождик весенний.

Спускаются сумерки.

Вот и день прошел…

Бусон

Ливень весенний —

Как же преобразился мир!

Как стал прекрасен!

Тиё-ни

Ливень весенний.

Вливаются в океан

мутные воды…

Бусон

Вешние воды.

Кошка падает в поток —

не допрыгнула…

Хоро

Весенний дождик.

Учит киску свою танцевать

моя малышка…

Исса

Весенний дождик.

Жадно-жадно лакает мышь

из реки Сумида…

Исса

Весенний дождик —

на ходу беседуют

плащ-мино[6] и шляпа…

Бусон

Ночью благостно,

днём – покойно, безмятежно.

Весенние дожди…

Тёра

Горы и воды

Таянье снегов.

Горы в облаках тумана.

Вороны грают…

Гёдай

Вот и снег сошел —

в деревне на улице

полно детворы…

Исса

Вот растаял лёд —

и снова зажили дружно

вода с водою…

Тэйсицу

Вешние воды —

ручьи, лужи там и сям,

куда ни взгляни…

Оницура

Перешла ручей —

а ноги-то все в грязи.

Вешние воды…

Бусон

Будто встали в ряд

вдоль перил на галерее —

вешние горы…

Сики

Гору Фудзи вдали

плащом зеленым укрыла

молодая листва.

Бусон

Сквозь дождь и туман

сегодня не видно Фудзи,

но денек хорош!..

Басё

Одна только Фудзи

еще видна вдалеке —

весенняя зелень!

Сики

Вешнее море

тихонько колышется

весь день напролет…

Бусон

Божества

Сливы белый цвет —

поселился на время в

подле храма Китано[7]…

Бусон

Вешняя луна —

льется свет ее сквозь ветви

в храме Инкон-до[8]…

Бусон

Старый храм меж гор —

некому тут поклониться

Успению Будды[9]…

Тёра

Уж эти цветы!

Так и норовят отвлечь

дремлющего Будду…

Исса

Перед шумной толпой

закрыты ворота храма —

вишни цветут в тиши…

Кёси

Под весенним дождем

созерцает даль Большой Будда —

такой одинокий…

Рогэцу

Посреди полей

затерялось святилище Сума[10]

под сенью вишен…

Хэкигодо

Дела житейские

В кукольной лавке[11]

зажигаются огни.

Весенний дождик…

Бусон

В руки беру —

и тут она мне улыбнулась,

куколка в лавке…

Байсицу

Крыша в дождь протекла.

Что скажете вы на это,

бедняжки куклы?..

Исса

Видно, мало тебя

мама в детстве за нос тянула,

курносая кукла!..

Бусон

Случайно заглянешь

в лачугу на склоне горы —

а там наряжают кукол…

Кёси

Вот и Дарума[12]

угодил сюда со всеми —

сидит меж кукол…

Исса

Эти лица кукол!

Вот не думал не гадал,

а сам состарился…

Сэйфу

В пору отлива

краб внимательно изучает

след ноги на песке…

Рофу

Веточки ивы

свисают в жидкую грязь —

время отлива…

Басё

Совсем как люди,

бродят голуби и воробьи

в пору отлива…

Исса

Засветив фонарь,

как подстрижены деревья,

смотрю под дождем…

Сики

Мотыжат поле.

В храме за деревьями

звонит колокол …

Бусон

На вешних полях

там и сям сверкают мотыги

под ярким солнцем…

Сампу

Мотыжит поле —

а на вид так неподвижно

застыл на меже…

Кёрай

Спит крестьянин в горах —

под головою мотыга.

Жаворонок поет.

Исса

Вышли поле рыхлить.

Даже птица не крикнет в чаще

на склоне горном…

Бусон

Посадка риса.

Сколько горестей и забот

излито в песне!

Исса

В заливных полях

пробегает рябь под ветром —

посадка риса[13]…

Тайги

Посадка риса —

уморившись, отдыхает

крестьянин в поле…

Какудзё

Рисовые ростки —

пробирается через поле

маленькая змейка…

Оницура

Лесным воронам

тоже нравится смотреть

на ростки в полях…

Сики

«Эй, сударики!» —

шелковичных червей в корытце

зовет крестьянин…

Исса

Птицы и звери

Ай-да соловей!

Уж давно устроился

на цветущей сливе…

Оницура

Поет соловей —

старается, разевает

маленький клювик…

Бусон

Соловей поёт

и при этом косится недобро

на мою лачугу…

Исса

Молодой бамбук —

соловей, невидимый в чаще,

поёт о былом…

Басё

Ну что ж, так и быть —

уступлю на время плетень

соловью-запевале…

Исса

Хорош соловей!

Пометил своим пометом

моти[14] на веранде…

Басё

Хорош соловей!

Вытирает грязные лапки

о цветы на сливе…

Исса

Голосок соловья

так долго-долго звучит,

округло, нежно…

Токо

Поет соловей —

то туда, то сюда повернется

на цветущей ветке…

Бусон

Под трель соловья,

звучащую в отдаленье,

восходит солнце…

Тёра

Поет соловей.

Вся семья на трапезу

собралась к столу…

Бусон

Ушел из дома —

и день мой прошел бездарно,

без трелей соловья…

Бусон

Еще и еще

прилетают соловьи —

да скверно все поют!..

Исса

Чайные кусты —

на ранней заре под луною

поет соловей…

Дзёсо

Мою посуду —

но прервусь, чтобы всласть послушать

трели соловья…

Тигэцу-ни

Поёт соловей —

отчего-то сладкой

полнится сердце…

Оницура

Поет по утрам

над крышами жаворонок —

один и тот же?..

Дзёсо

За весь долгий день

еще не нащебетался —

ах, жаворонок!..

Басё

Занялась заря.

Из глубин дождя долетает

песнь жаворонка…

Исса

В облачной дали

неумолчно льется песня —

этот жаворонок!..

Кёроку

Над вешним лугом

звонко жаворонок поёт —

вольная птица…

Басё

Жаворонок вспорхнул

и снова пропал меж колосьев —

ячменное поле…

Оницура

Облака и волны —

а меж ними в небесной дали

песнь жаворонка…

Сэйэн

Тихо в полях —

после сева в вечернем небе

песня жаворонка…

Киин

С весенним ветром

померяться силой решил —

жаворонок в небе…

Ясуи

Жаворонок —

он тоже спустился с небес:

время обеда…

Исса

Деревня меж гор.

Фазан одиноко кличет

на крыше дома…

Тёра

Вечерняя тишь.

Охотимся на фазана

в горах весенних…

Бусон

Фазан прокричал,

поглотив единым криком

бескрайние поля…

Ямэй

Фазан прокричал —

будто бы вдали увидел

знакомую гору…

Исса

Ласточка кружит —

тень ее скользит, мелькает

на старой двери…

Сёха

Через шторку влетев,

льнет к красавице, будто ручная,

ласточка-гостья…

Рансэцу

Заметалась – и прочь

из храмового придела

ласточка рванулась…

Бусон

Ласточка вьется.

Кувырок – и обратно летит.

Что-нибудь забыла?..

Оцую

Вечерней порой

вижу ласточку – и тревожусь:

что будет завтра?..

Исса

Возвращаются гуси —

как паломники, спешат

в родные края…

Рансэцу

Куда так спешат?

Караван гусей перелетных

пролетает ночью…

Рока

С нынешнего дня

ничего не бойтесь, гуси, —

вы в Японии!..

Исса

Гуси: га-га-га!

– Первым я, первым я расскажу

о том, что знаю!

Исса

Щебечут чижи

на берегу по-над речкой.

Клочья облаков…

Тинсэки

Бухта песен Вака[15].

Журавль с небес опустился

на мусорную кучу…

Исса

Под крышей корчмы

воробьи о чем-то щебечут.

Дождик весенний…

Сико

Выпал птенец —

его жалобный писк смешался

с писком воробьихи…

Тайги

То к людям летит,

то опять удирает в испуге

воробушек-малютка…

Оницура

Вечно в заботах,

снуют то туда, то сюда

воробьи на гнездах…

Бусон

В чайных кустах

воробьи меж кустов резвятся —

играют в прятки…

Исса

Воробьишки в гнезде

пищат – а им отвечают

мышата из норки…

Басё

Эй, лети ко мне,

воробушек безродный!

Поиграем вместе!..

Исса

Бедный воробей!

Измучился весь, исстрадался

в руках у детворы…

Исса

Эй, воробушек!

Уходи скорей с дороги —

пожаловала лошадь…

Исса

Вынос образов —

родители-воробьи

привели детишек…

Исса

Туда и сюда

скачет, мечется воробьиха

в тревоге о гнезде…

Бусон

Меж кустиков хаги

весело играет в прятки

выводок котят…

Исса

Схватили котёнка,

положили на весы —

а он всё играет…

Исса

Кот поспал, зевнул —

и принялся за своё.

Кошачья любовь!..

Исса

Рис прилип к усам,

но ему не до того —

кошачья любовь!..

Тайги

Ничего себе!

Крушат каменную стенку! —

Кошачья любовь…

Сики

Лягушка сидит

и стихи нараспев читает —

вылитый Сайгё[16]!

Исса

Чем не самурай?!

Песнями и доблестью

славится лягушка…

Сокан

Весною поют,

а осенью лишь завывают

эти лягушки…

Оницура

Идут по мосту —

и внизу на время притихли

песни лягушек…

Рёто

Утих ветерок,

очертанья гор прояснились.

Поют лягушки…

Оэмару

Показались на небе

две-три одиноких звезды.

Поют лягушки…

Кикаку

Рядышком сидят

все лягушки – друг дружке подружки,

сестренки да братишки…

Исса

Хочет подразнить —

что за рожу скорчила,

противная лягушка!

Исса

Вишь, как расселась, —

небось, заправила в пруду

важная лягушка!..

Исса

Днем: «Скорее бы ночь!»

А ночью: «Скорее бы утро!» —

квакают лягушки…

Бусон

Лапки в землю уперла

и читает стихи нараспев

важная лягушка…

Сокан

Так расквакались,

будто подрались друг с дружкой

эти лягушки…

Хокуси

В высокой траве

целый день играют в прятки

зеленые лягушки…

Исса

С блаженным видом

на гряду далеких гор

глядит лягушка…

Исса

Эй. не уступай!

Смелей, хилая лягушка!

Исса с тобою!

Исса

Когда плавает,

так беспомощна на вид

зеленая лягушка!..

Бусон

В соснах ветра шум

еле слышен – приглушён

пеньем лягушек…

Дзёсо

Этот старый пруд!

Прыгнула лягушка в воду —

одинокий всплеск…

Басё

Хижина моя —

здесь только и слышно лягушек —

о старости поют…

Исса

Уж эта лягушка!

Как ни в чем не бывало прыг-прыг

в ворота дома…

Исса

Ох, ящерица!

И зачем ты выскочила?!

Пугаешь людей…

Райдзан

Улетела бабочка —

отчего-то стало вдруг

легче на душе…

Вафу

Колокол в храме —

пристроившись прямо на нем,

дремлет бабочка…

Бусон

Бабочка, проснись!

Ну проснись же поскорее!

Давай с тобой дружить!..

Басё

Да, ты бабочка,

а я витающая в снах

душа Чжуан-цзы[17]…

Басё

Стряхнул бабочку —

и опять спокойно дремлет

малыш-олененок…

Исса

В лучах заката

посреди жилых домов

бабочка вьется…

Кикаку

Бабочка вьется —

будто в нашем бренном мире

нет ей утешенья…

Исса

Бабочка вьется.

Что есть наша бренная плоть?

Скопище праха…

Исса

Бабочка в саду.

Подползет малыш – отлетает,

подползет – опять отлетает…

Исса

Посреди лугов

одиноко бабочка вьется

в лучах заката…

Хокуси

Без ума от цветов

и от луны в восхищенье —

бабочки вьются…

Тёра

Бабочка, бабочка,

что же за сон тебе снится? —

Крылышками машет…

Тиё-ни

Ветер подует —

и на новую ветку вспорхнет

бабочка на иве…

Басё

В путешествие

попрошу-ка бабочку

отправиться со мной…

Сики

Бабочка в руке —

кажется, что залетела

из иного мира…

Бусон

На два-три шага

Улитка в саду отползет —

вот день и окончен…

Гомэй

По свежей меже

пробирается в рисовом поле,

спешит улитка…

Даю-дзё

Эй, ползи-ползи,

веселей ползи, улитка,

на вершину Фудзи!

Исса

Меж зеленых ив

порхает туда-сюда

летучая мышь…

Кикаку

Слышно в чащобе,

как вершит полет свой темный

летучая мышь…

Сики

В вешнем мареве

лиса весело играет

с выводком лисят…

Бонтё

Деревья, травы и цветы

Падает цветок,

наземь расплескав росу —

ах, камелия!..

Басё

Мой палисадник —

деревце камелии

всё в белых цветах…

Оницура

Шлепнувшись об пол,

на циновку падает

камелии цветок…

Сирао

Только сад подмел —

и опять с камелии

падают цветы…

Яха

Цветок камелии —

собрался было упасть,

но застрял в листве…

Сёха

В речной заводи

робко к берегу прибились

камелии цветы …

Сики

В лунную ночь

слышу, как опадают с камелий

белые цветы…

Ранко

Ивы у воды.

Лодку ждут на переправе

несколько волов…

Сики

Обвалился мост —

за ним так печально склонились

ивы над водой…

Сики

Посреди городка

над ручьем так низко склонились

плакучие ивы…

Сики

Зажигают огонь

над входными воротами в храме

под сенью ивы…

Сики

Пять-шесть деревьев —

ветвями переплелись

плакучие ивы…

Кёрай

Ах, как зелены

тоненькие ветви ив

над гладью реки!..

Оницура

В молодой траве

она корни свои потеряла —

зеленая ива…

Бусон

Ива стоит

вся в пуху, словно белая кошка —

Исса

В свой родимый край

я вернулся и снова увидел

все те же ивы…

Тёра

Дремлет щенок,

забыв, что в зубах зажата

веточка ивы…

Исса

Им всё нипочём!

Нашла себе место ворона

на ветке ивы…

Исса

Не брошу ее —

ветку ивы в землю втыкаю

под шелест дождя…

Бусон

Так застенчиво

к боку Фудзи прислонилось

деревце ивы…

Исса

Их пять или шесть —

ивы рядышком дружно встали,

сплетая ветви…

Кёрай

У самых ворот

с улыбкой ко мне склонились

веточки ивы…

Исса

Всю тяжесть забот,

что обременяют душу,

доверим иве!…

Басё

Сердит на весь свет,

домой прихожу – а навстречу

ива из сада…

Рёта

Цветы мушмулы.

Притихли, попрятались птицы.

Близится вечер…

Бусон

Ах, весна моя!

Мне на радость зацвела

слива подле дома…

Исса

Не так уж она

озабочена нынче цветеньем —

слива у ворот…

Исса

Вот еще цветок,

и еще цветок на сливе —

значит, теплеет…

Рансэцу

Наступила весна,

даря нам зрелище это —

луна и слива…

Басё

Лишь для тех сердец,

что не ведают сомнений,

белеет слива…

Мокуин

Слива в холода[18]

еще с вечера роняет

на камень лепестки…

Бусон

Слива в цвету —

лунный свет прохожего дразнит:

отломи-ка ветку!

Исса

Тропа через луг —

и тут ни белы, ни алы

цветы на сливе…

Бусон

Слива на берегу —

лепестки опадают в воду

и там исчезают…

Бусон

Ох, сил уже нет

отломить цветущую ветку —

горькая гримаса…

Исса

Сливы аромат.

Внезапно восходит солнце

над горной тропой…

Басё

В соседнем саду

не видно цветущей сливы —

но этот аромат…

Тёра

Щебечут птицы,

но деревца сливы в роще

не хотят цвести…

Исса

И моя весна —

тоже радость без конца.

Цветенье сливы…

Исса

Веточка сливы

тому, кто ее отломит,

дарит аромат…

Тиё-ни

Цветенье сливы —

в лунном свете деревья стоят

словно под снегом…

Бусон

Летучая мышь

порхает над сливой цветущей

в лунном сиянье…

Бусон

В эту пору рассвет

начинается ночь за ночью

с белых цветов сливы…

Бусон

Явился гонец —

вручил ветвь цветущей сливы,

а потом письмо…

Кикаку

Слива опала —

как печально стало теперь

цветущей иве!..

Бусон

Летят лепестки —

на глазах все больше стареет

деревце сливы…

Бусон

Иду зажигать

свечи в стареньком сельском храме —

облетает слива…

Гёдай

Облетела слива —

И теперь наконец-то вновь

вижу храм Тэнно-дзи…

Оницура

Ранняя заря.

Где-то в персиках цветущих

прокричал петух…

Бусон

Лают собаки —

коробейник в деревню пришел.

Персики в цвету…

Бусон

Хорошо быть волом!

Поел – и спи себе сладко.

Персики в цвету…

Бусон

Персика цветы —

и меж ними первые

соцветия вишни…

Басё

Маленький домик —

полюбились ему цветы

персика, а не вишни…

Бусон

Фудзи скрыта дождем.

Вижу кроны деревьев цветущих —

персики в долине…

Дакоцу

Этот старый храм!

Кто-то рис в амбар ссыпает

под персиком в цвету…

Басё

Под грушей в цвету

в лунном свете девушка

читает письмо…

Бусон

Груши расцвели.

От недавней войны остались

руины дома…

Сики

Поле сурепки.

Где-то в самой гуще листвы

звенит кузнечик…

Сёхаку

Цветок сурепки —

одиноко желтеет он

под сенью сосны…

Соин

За полем сурепки

вдали змеится дымок

над горой Асама…

Исса

Цветы сурепки.

Луна в небе на востоке,

на западе солнце…

Бусон

Поле сурепки.

Воробьи с умильным видом

смотрят на цветы…

Басё

Поле сурепки.

Море в сумерках блестит.

Китов не видно…

Бусон

В полях сурепки

затерялась

здесь живут богато…

Сики

Под сенью горы

расцвели цветы сурепки —

весна уходит…

Тайро

То ветер, то дождь,

а в просветах уж видны

цветы на вишнях…

Тёра

Ручьи в долинах

и скалы заводят песню —

расцветает вишня…

Оницура

Над морем встает,

озаряя горную вишню,

вешнее солнце…

Бусон

Только ванну приму,

помолюсь пресветлому Будде —

и любуюсь вишней…

Исса

«Ну и ну! Ну и ну!»

Что еще о вас сказать,

вишни в Ёсино?!.

Тэйсицу

Облака цветов.

Колокол – в Уэно ли,

в Асакусе ли…

Басё

Малыш на качелях —

в одной руке веточка

цветущей вишни…

Исса

Безмолвны цветы,

но для внемлющих ушей

звучит их голос…

Оницура

Оглянулся я —

позади ничего кроме

цветущих вишен…

Тёра

По всей столице

нынче буйно вишня цветет —

душа в смятенье…

Тёра

От всего на свете

отрешился на три дня —

вишня расцвела!..

Рёта

Под вишней в цвету

ни чужих, ни посторонних

и быть не может!

Исса

Голоса услыхав,

под вечер слегка зарделась

цветущая вишня…

Исса

Вишни расцвели,

но все так же служка в храме

твердит молитву…

Оницура

В безвестных краях

так чудесно они распустились —

цветы дикой вишни…

Косюн

Возвращаются в Сага —

и где же они дотемна

любовались вишней?..

Бусон

И вишне в цвету,

что мир наш земной осеняет,

шепчем: «Славься, Будда!»

Басё

Правда, беден я,

самый бедный из постояльцев —

а все ж ночлег под вишней…

Эцудзин

Всюду, где на земле

бодхисаттва Каннон[19] пребывает,

цветенье вишен…

Исса

Будто бы с небес

лепестки нисходят на землю —

цветенье вишен…

Исса

Привал мой в пути —

сижу под цветущей вишней,

словно в драме Но…

Басё

Вишен цвет в ночи!

Будто бы заслушался

музыкой небес…

Исса

На голом камне

дано мне сегодня уснуть —

вишен цвет в горах…

Роцу

Колокол затих —

только аромат цветенья

сквозит в сумраке …

Басё

Этот бренный мир

близится к Концу времён —

но вишни в цвету…

Исса

Лишь позавчера

шел я через те горы —

вишни в цвету…

Кёрай

Как много всего

оно мне напомнить успело,

цветенье вишен!..

Басё

Цветенье вишен

миновало – и вновь тишина

в храме Эндзё-дзи…

Оницура

Будто мышь в норе,

не могу я заснуть сегодня —

смотрю на цветы…

Басё

Цветенье вишен.

Все, кого я вспоминаю,

сейчас далеко…

Сики

Ну не диво ли —

как ни в чем не бывало жить

под цветущей вишней?!.

Исса

О наш мир скорбей!

Он таков и в эту пору

цветенья вишни…

Исса

Вишни расцвели —

не хочется умирать,

но этот мой недуг…

Райдзан

Вот мы, людишки,

суетимся, мельтешим

под вишнями в цвету…

Исса

На запад – луна,

на восток передвинулись тени

цветущих вишен…

Бусон

Малыш а качелях —

как он крепко в ручке зажал

ветвь цветущей вишни!..

Исса

Заливное поле.

Вишни в воду роняют цветы —

луна и звезды…

Бусон

Под вишней сижу.

Всюду – в супе и в рыбном салате

лепестки цветов…

Басё

Вот один лепесток

закружился, подхваченный ветром,

и еще, и еще…

Рансэцу

Опавший цветок

будто снова взлетел на ветку —

это бабочка!..

Моритакэ

Посреди ростков

в воде заливного поля

вишни лепестки…

Кёроку

Вот и вечер настал —

весь день облетали под ветром

цветущие вишни…

Тёра

Вишни отцвели —

и сквозь ветви дерев проступили

очертанья храма…

Бусон

Тишина вокруг —

с легким шелестом скользят

лепестки цветов…

Тёра

Всуе вишни цветут,

мы всуе любуемся ими,

всуе опадают…

Оницура

Доверься судьбе!

Вот так и цветы опадают

с вишен весенних…

Исса

Опали цветы —

и храм теперь оказался

в сплетенье веток…

Бусон

Опали цветы —

и наконец-то покою

предастся сердце…

Кою-ни

Опали цветы —

и снова всё стихло на время

в храме Эндзё-дзи…

Оницура

Вишенный цвет,

что душу мне долго тешил,

исчез бесследно…

Исса

Утомившись в пути,

добрел до ночлега под сенью

цветов глициний…

Басё

Глициний цветы.

Кивнем на прощанье друг другу

и разойдемся…

Эцудзин

Вешнее солнце

заходит туда, где цветут

грозди глициний…

Исса

И на тоненьком,

жалком стебле орхидеи

видны бутоны…

Тайги

Ямабуки цветы —

играют желтые блики

в чистой кринице…

Рансэцу

Ямабуки цветы —

лепестки на ветру порхают.

Плеск водопада…

Басё

Азалии в вазе.

А хозяйка занята чисткой

вяленой трески…

Басё

Вытянув руки,

бреду по весенним лугам,

раздвигаю травы…

Бусон

Столько названий —

разве же запомнишь все?!

Вешние травы…

Сюдо

Дорога домой —

побеги весенних трав

вокруг маячат…

Бусон

Только присмотрись!

Цветочек пастушьей сумки

под плетнем расцвел…

Басё

Дальше нет пути —

тут и кончилась тропинка,

меж омежника[20]…

Бусон

Этот старый храм!

Брошеная сковородка

там, в омежнике…

Бусон

На горной тропе

отчего-то так тронули душу

эти фиалки…

Басё

На берег сошел —

и сразу же под ногами

цветы фиалки…

Бусон

Сорвать его жалко

и не сорвать тоже жалко —

цветок фиалки…

Нао-дзё

Ветки хвороста

я принес для очага —

а они все в почках…

Бонтё

Примечания

Хайкай– стиль поэзии и прозы в эпоху Эдо, характеризующийся лаконизмом и емкостью образа.– Прим. авт.

Новый год – первый праздник весны по лунному календарю. –Прим. авт.

Ветки сосны – традиционное новогоднее украшение над входом в дом.– Прим. авт.

По старинному обычаю, в первые дни Нового года принято было пускать бумажных змеев.– Прим. авт.

Сямисэн – популярный трехструнный музыкальный инструмент.– Прим. авт.

Мино – толстая накидка из пучков соломы, служившая в средневековой Японии и плащом, и зимней одеждой. Широкополая соломенная шляпа тоже воспринималась как род зонта.– Прим. авт.

Китано (Китано Тэммангу) – храм в северо-западной части Киото, посвященный Сугавара-но Митидзанэ, обожествленному покровителю изящной словесности и науки. Славится великолепным сливовым садом.

Инкон-до – придел храма Мёко-дзи в провинции Ямасиро. К хайку дана пометка: «Экспромт. 23. 3».

Популярный образ буддийской иконописи.– Прим. авт.

…затерялось святилище Сума… – В Японии синтоистские святилища, посвященные богам-прародителям и местным божествам, соседствуют с буддийскими храмами.

Кукол хина в красивых традиционных одеждах обычно выставляют на специальную витрину в праздник Девочек 3 марта (а до перехода на западное летоисчисление 3 числа третьего лунного месяца).

Дарума – легендарный основатель дзэн-буддизма Бодхидхарма (VI век), чьи статуэтки в виде неваляшки стали самой популярной игрушкой в Японии.

Рябь пробегает по воде на заливном поле.– Прим. авт.

Моти – рисовые колобки.– Прим. авт.

Название бухты Вака буквально означает «Японские песни».– Прим. авт.

Сайгё (1118–1190) – великий поэт жанра вака.– Прим. авт.

Чжуан-цзы (369 до н. э. – 286 до н. э.?) – великий даосский мыслитель древнего Китая, прославившийся парадоксальными образами. В одной из своих притч он пишет, что видел во сне бабочку, а когда проснулся, долго не мог понять, он ли видел во сне бабочку или же бабочка сейчас видит во сне Цжуан-цзы.– Прим. авт.

Слива зацветает в феврале, когда еще возможны местами заморозки.– Прим. авт.

Каннон (санскр. Авалокитешвара) – бодхисаттва, выполняющая функцию богини милосердия– Прим. авт.

Омежник – одна из семи весенних «счастливых трав».– Прим. авт.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге