Велесова Ночь (Writober-2025)

Вместо вступления

Я всегда был увлечен мистикой и эстетикой славянских этнических поверий. Даже с приходом на Русь христианства, некие языческие понятия прошлого превосходно интегрировались в последующую монотеистическую реальность. И сегодня, я с радостью хочу вновь погрузиться в мистику восприятия мира через призму известных всем образов.

В рамках writober2025, который запускает Стеклова Анастасия, я выбрал тему "Велесова Ночь" и на протяжение всего октября буду ежедневно писать стихотворения.

Возможно, даже вплету в них какую-то общую линию, пока ещё не думал об этом, но то что это будет интересно, сомнений точно нет.

Скоро начнем!

Кощей

Не держи лучше зла, стоит ли?

В этом мире пурга, да мороз.

Тихой поступью сизой поросли,

Пробирается утренний Хорс.

Не согреет ни злоба, ни ненависть,

Да не вспыхнут огнивом мечи.

Нитью связана в ребрах преданность,

Той иглой, что в яйцо заточил.

Нет ни счастья теперь, ни радости,

Только скрежет могучих жил.

За лесами, за морем благостно

Во дворце жил, да не тужил.

Только мороком память выстлана,

Не найти в ней твоих следов.

Тихой поступью мимо истина

Растворялась поверх снегов.

Не держи лучше зла, что тебе?

Всё пустое, пыль под сукном.

Обманул свою смерть вроде бы.

А на деле, обманут сном.

Баба Яга

Слышишь? Шелест дубрав, кронами

Зацепились за свод времени.

И теперь через вечер вороны,

Призывают к памяти племени.

Только разве же смогут юноши?

Только разве же в силах девицы?

На платке обереги-узоры шить,

В дар оставив навечно пленнице.

Той, что звАлась матерью сущего,

Что за Явью глядела пристально.

Да ногой в могилу грядущего

Оступившись осталась призванной.

Меж миров теперь время смазано,

Гуси-лебеди - мертвые вороны.

За какие грехи наказана,

Та что жизнь заплетала в локоны?

Не отринуть ничуть, не избавиться

Не вернуться к былому сердечному.

Остается в межмирье маяться,

Прикасаясь душою к вечному.

Домовой

Лучами заката расписана крыша,

По стенам стекает тепло миражей,

Под патокой липкой застенчиво-рыжей,

Позирует осень, представ в неглиже.

Охвачен уютом, согрет берестою

Что скромно жует, запоздалый огонь.

Старик-домовой довольный собою,

Встряхнул половик, поправил гармонь.

Вздымается чай, лесным ароматом,

Над кружкой спиралью вихрится чабрец

Для счастья так мало бессовестно надо!

Душевный уют, да биение сердец.

Кот Баюн

Он выслеживал долго рысь.

Словно тень двигался по пятам.

Предсказания те сбылись -

Мог умело читать по следам.

Шаг за шагом по морю мха,

Да прыжками сквозь бурелом.

Но запутался впопыхах,

Рухнув в старый овраг ничком.

«Как же так? Спутались следы?

Угодил ты в дремучий лес!

Видишь дуб, а под ним пуды

Черепов тех, кто не воскрес…»

Молвил нежно-певуче кот.

Нет, не рысь, а совсем другой.

Морок разум взял в оборот,

Выгнув тело его дугой.

«Ты не бойся мой милый друг

Не желаю тебя я зла.

В один миг уберу испуг,

Что довёл тебя добела»

Над охотником кот навис,

И мурлыча себе под нос.

Тихо-тихо сказав «кис-кис»

С плеч головушку лапой снёс.

Нет он сказку не говорит.

Да и песни не любит петь.

Только мысли все исказит,

Чтоб со скуки не умереть.

Алконост

За морской волной, остров прячется.

Весь лесами увит, шепчет листьями.

Песни там плывут, солнцу кланятся,

Светлой грусти украшены мыслями.

Всё же помнит он, всё же знает сам.

В тихом голосе дрожью скована,

Память та, что мимо по образам,

Пронеслась огнём зачарованным.

Зимородок слёз не прольёт уже,

Остается лишь петь, да кручинится.

Жизнь вернулась птицей, к больной душе.

Что утешить любого силится.

Барабашка

Настойчиво стучится кто-то в дверь.

"Пойди проверь!" -

Кричит старуха деду.

Сама готовит суп она к обеду

И до двери ей вовсе дела нет.

Старик крехтя открыл, там никого.

"Да что это за шутки? Право-слово,

Кому-то ухи отверну я снова!"

- Негодовал он щупая трико.

"Кто там?" - кричит опять старуха.

А деду стук из шкафа прямо в ухо,

Да так что тот опешил и присел.

Придя в себя, подняться он сумел,

Не трус, рукой одёрнул дверцу шкафа.

И с верхней полки поддержав забаву,

Попутно захватив с собой пальто,

Несется гардероб весь, и манто.

"Ты что???" -

От злости, красная старуха,

Отвесив звучно деду оплеуху,

Собрав все вещи, выдохнув потом,

Хватает снова жадно воздух ртом.

Весь суп кипя в кастрюле на плите,

По ведомой кому-то тайной силе,

Слетел и расплескался по квартире,

Да так, что оказался в миг везде.

И снова барабанит в двери кто-то.

И снова вся одежда на полу.

Коль ссора завелась c пол оборота,

Знать ещё долго не убрать метлу.

Болотник

Поверишь, внизу под трясиною,

За мхом, среди топей немыслимых.

Скрывается нечто ужасное,

Его бы не встретить во времени.

Да только под осень, сгущаются

Той рясой затянутой истины.

Всё чаще шарами над кромкою

Взрывается с шумом иллюзия.

И коли ты прежде дорогу знал,

По кочкам и с лагами хаживал.

Отныне меняется образ весь,

Болото за ночь искажается.

Луна нарисует дорогу снов,

По ней идти вряд ли отважишься.

Да только не выбрать иных путей,

Когда за спиною дыхание.

Зловонное, смрадное, гадкое.

Свистящее липкими ноздрями.

И всё что отныне останется,

Бросаться в трясину бездонную.

Руками хвататься за камыши,

Цепляться за истину пальцами,

Тянуть себя к небу хоть волоком,

Да только сумеешь ли выбраться?

Болотник на плечи всю топь поднял

Бредет через лес, ухмыляется.

Весною вернуться охотники,

Места сотню раз перехожены.

И первый же сходу пойдет ко дну,

За ним угодят и сподручные,

До осени будет болото здесь.

А после вернется к начальному.

Водяной

Среди усталых камней,

Под музыку глубины.

Забыв про солнечность дней,

Я помню лики весны.

Я слышу окрики птиц,

Сквозь толщу водных преград.

И очертания лиц,

Уже пишу наугад.

Который год я в плену?

Теперь и не сосчитать.

Я в своих мыслях тону,

Но двум смертям не бывать.

Пускай теперь одинок.

Забыв о прошлых мечтах.

Я скоротал этот срок,

Ведь ты всегда в моих снах.

Кикимора

Ой да не выйду из дому я!

Ой да не выйду на улицу!

Прялка моя неспокойная,

Пляшет в руках, да сутулится!

Ой да не стану я слезы лить!

Ой да не стану стенать зазря!

Прялка моя будет нити вить!

Нечисть любую перехитря!

Ой да не надо порог топтать!

Ой да не надо глядеть в окно!

То-то кикимора, будешь знать!

Прялка моя кружит всё равно!

Ой да не станешь ты слезы лить!

Ой да не станешь стенать зазря!

Я отвернусь ты ухватишь нить!

И всю запутаешь втихаря!

Ой да не выйду из дому я!

Ой да не выйду на улицу!

Прялка моя неспокойная,

Пляшет в руках, да сутулится!

Русалка

- Ты плачешь? Не плачь! Расскажи, что случилось!

Тебе помогу я, не будь я Архип!

- Поверь мне, мой милый, тебя я приснилась

и прочь уходи, пока не погиб!

- Но как же? Оксана! Меня так ждала ты,

я письма читал, прижимал их груди!

- Поди лучше прочь! Тебе я не рада!

Ну что ты стоишь? Скорей уходи!!!

- Послушай, родная! Я кажется понял,

скажи кто таков, я его разорву!

- Уйди мой Архип, Кощей уже обнял,

того кто меня обругал наяву.

Пока ты служил, а я письма писала,

шли годы и позже явился твой брат.

Он мне рассказал: «Архипа не стало!».

И взял меня силой, плевав на обряд.

Его я убила, ножом прямо в сердце,

от горя и злобы я бросилась в пруд.

Теперь лишь рыдаю, и мне не согреться,

беги же мой милый!

- Нет! Я буду тут!

Выходит мой брат… Так знай же Оксана,

тебя я люблю! И останусь с тобой!

И пусть твое тело теперь бездыханно,

я клялся что вместе мы встретим покой!

- Тогда поцелуй, и закончим на этом,

нас примет вода, если ты так решил.

- Спасибо за верность, за слезы, всё это!

Отныне мы вместе с тобой согрешим!

Гамаюн

Птица вечная, птица вещая,

До начала времен живущая.

Растолкуй ты нам, чтобы ведали,

На чем свет этот белый зиждется?

Птица мудрая, огнекудрая,

За началом времен заветная.

Спой-поведай нам, Солнце красное

Народилась как? Кто родители?

Птица вечная, птица вещая,

У чертогов богов живущая.

Расскажи ты нам, про грядущее,

Ждать чего нам? О чем печалиться?

Птица мудрая, огнекудрая,

Да по воле богов бессмертная.

Спой ответы нам, Свету белому

Ещё долго сиять до конца времен?

Да не будет ответов отроки,

Гамаюн, почивать изволила.

Убаюкана в сизом мороке.

И не видит ни ночи ни дня.

Приходили к ней змеи-вороги.

Птицу-Гамаюн обездолили.

Заточили в холодном облике.

Ложью истину всю подменя.

Леший

По "сладкой тропинке", бредёт через лес

Юнец озорной, приключений искатель.

Конфеты он лопает, пряники ест

И звонко поёт о коне на закате.

Шагает себе и не знает о том,

Что эта дорога страшней самой смерти.

Колдовка тропинку окутала сном,

И жаждет когда попадут в сети дети.

Мальчонке то, что? Он весел и бодр.

Вприпрыжку, да с песней, дарами увешан.

Но лес всё темнее и вот на бугор,

Корою скрипя поднимается Леший.

Он смотрит во след, что оставил малец.

Он слушает песнь про коня на закате.

Он ведает, что уготован конец,

Отправиться в печь юноше на лопате.

И Леший, вздохнув, перепутал весь лес.

Да так, что тропа закружилась на месте.

Малец вышел к дому, хранитель исчез.

Колдовка шипит только: "Это нечестно!"

Полуденница

Шепчет злак, ветер кружит колосья.

Воздух плавится, гнется дугой.

Мужичок размышляет: «Авось я

С ней не встречусь, а кто-то другой!»

Только робко колышутся нивы,

Зной рисует круги на полях.

В белом платье до пят, красиво

Дева прячет смущенный взгляд.

Мужичок увидал, приосанился,

По пшенице бредёт напрямик.

Но красавица всё отдаляется,

Вроде рядом, а путь так велик.

Льётся пот, жар нахлынул бешено.

Путник в поле присел, сбился с ног.

И на встречу ему, грешному.

Поспешил довольный смешок.

«Что же ты, милый друг, странствуешь?

Время полдень, настал мой черед.

Если чем-то меня порадуешь,

Смерть тебя стороной обойдет!»

А во рту пересохло резко,

Мужичка захватил страх.

Прошептал он тогда, дескать:

«Я порадую», в двух словах.

И поднялся, и как начал,

Ей рассказывать про посев,

Что до как, да ещё впридачу

С прибаутками, повеселев.

Дева медленно растворилась

Унесенная ветром прочь.

Оступилась жара, смирилась,

Знал, мужик, как себе помочь!

Сирин

Не пеняй на судьбу, стоит ли?

Время будет всегда против нас.

Вирий, люди иные прокляли,

Просто так, без затей и прикрас.

Просто так, растерялись истины,

Ближе сердцу стал мрачный мир.

Песни так же звучат искренне,

Заплетает узор мизгирь.

Грусть-тоска обживается душами,

Кто-то лица руками закрыл,

И вибрато вплетенное в кружево

Перегружено взмахом крыл.

Птица-Сирин, как есть - райская.

Только свету отнюдь не равна.

Пряча лик за святыми масками,

Темной силе осталась верна.

Чудо-Юдо

Ой, да вспомнит ли кто, как горели поля?

Как пожаром прошел по селениям?

Да не сеча кровавая, да не пострел,

Чудо-Юдо озлобленный временем.

Был он страшно силен, о шести головах,

В каждой пламени полно дыхание,

С ним никто никогда не сумел совладать.

Кроме Вани, и тайного знания.

Через речку Смородину тянется мост,

А под ним змея головы спрятаны.

Порубил их отчаянно витязь как мог,

Через чары темные ратовал.

Прирастали вновь головы, он их рубил,

Обстановка сродни патовой.

Но заметил Иван, Чудо-Юдо один

Палец прячет, с кольцом агатовым.

Изловчился тогда, палец это отсек,

Так что рёв, по полям проносится.

Следом головы все, да мечом-кладенцом,

Не растет ничего! Полноте!

И с тех пор у реки, что Смородина есть,

В знак кровавой той битвы случившейся

Ровно в полночь туман завывает песнь

Да по душам от Чуда почившим.

Змей Горыныч

Тихо щелкает пламя в лесном костре,

Поднимается в небо изгибом искр,

Я искал своё время в календаре,

И меж птиц поселился, как Василиск.

Тот чертог дал Сворог, молвил: «Не беда,

Что тебя избегает славянский люд,

В твоей воле другим не чинить вреда,

Совершая над злом справедливый суд!»

Так-то так, всё красиво лишь на словах,

Но ступил я на землю, а всюду кровь.

Люди режут друг друга, укутав страх,

В закоулках души, пряча под покров.

Я хотел говорить с ними, обещать,

Всё наладится - верил, они - немы.

Коли слова им мало, я под печать

Заточил их пороки, на дне тюрьмы.

Тихо щелкало пламя, неслись века.

Мне носили дары, приводили жён.

Я был добр с людьми, и наверняка,

Каждый знал, что огнем моим защищен!

Удалился Сворог, изменился мир.

А я жил и не ведал, что скоро крах.

Иноземцы пришли, обратив в пустырь,

Веси тех кто мне здравицы пел в сердцах,

Я их пламенем жёг, разорял войска.

И в отмщении не было мне преград.

Тьма затмила глаза, грохотом в висках,

Ту печать я сорвал, злобою объят.

И ступил я на землю, а всюду кровь,

Люди режут друг друга плевав на страх,

Круговерть зла и боли вихрится вновь,

А я в лес, а я в горы, да впопыхах.

Тихо щелкает пламя в лесном костре,

Поднимается в небо изгибом искр,

Я искал своё время в календаре,

Но ошибся, не ту проживая жизнь.

Аспид

Слышишь, шорох шуршит по листве?

Он сонливый сегодня, змей.

Через осень в своем колдовстве,

Пробирается средь камней.

То спускается с горок вниз,

То намеренно тянется вверх,

На пути с ним, гляди, не столкнись,

Защитить не сумеет доспех.

В закоулках усталых душ,

Он любитель разбить гнездо.

Пусть медлителен и неуклюж,

Но ошибка списать со счетов.

Слышишь скрежет, по венам кровь.

Вместе с ней разгоняется яд.

Коли аспид внутри, готов

Над собой совершить обряд?

Ой, непросто извлечь змею,

Что клубком, да под сердцем спит.

Перед Навью стоять на краю,

Обретая скорбящий вид.

Обретая чужие сны,

Памятуя о том чего нет,

Змей внутри проспит до весны,

А со снегом сойдет на нет.

Слышишь, шорох шуршит в голове?

Отголосок потерянных дней.

Через время в своем колдовстве,

Пробирается вечный змей.

Мавка

Я путник бывалый! Ходил через горы,

Сквозь степь пробирался, пустыню видал.

Но этого мало, добравшись до бора,

Я вдруг потерялся, почти спасовал.

Тот лес-великан, дерева в два обхвата,

Усыпаны хвоей, дороги зверей.

Я как истукан, взираю куда-то,

И тем бестолковей, чем ветви плотней.

Проносятся белки, то слева, то справа,

То ухает филин, то засвистит дрозд.

Играют в гляделки, косули лукаво,

А я же двужилен, бреду в полный рост.

Чуток засмотрелся, и тут же на плечи,

Прыжком водрузилась, девица при всех.

Я весь завертелся, она, человечьим

Мне голосом молвит, срываясь на смех:

«Ну что же ты милый, гуляешь по лесу,

Хозяйку приветить, не хочешь совсем?

Ты с виду не хилый, почти что повеса,

С тобой мы доедим везде и ко всем!»

Девица зажала коленями шею,

Да так, что в глазах потемнело слегка.

Ногой удержала, я пикнуть не смею,

Покорно иду, куда правит рука.

«Пойдём до водяницы, и до ауки,

Любой лесовик теперь знает пускай!

Что лучше нет всадницы, в нашей округе…»

Но я в этот миг, грохнулся невзначай,

Да так, что в яругу, аж кубарем с кручи,

И мавка со мною, кружится, пищит.

А я с перепугу, но благо живучий,

Вскочил, как завою, а дева лежит.

И вроде бы дышит, но как-то неровно.

Уста приоткрыты, резной силуэт.

А я к ней все ближе, любуюсь так скромно.

И нет ни обиды, ни ярости нет.

Меня увидала, подпрыгнула тут же.

А я говорю, улыбаясь слегка:

«Начнем всё сначала, прими мою дружбу,

Хозяюшка леса, прости чужака!»

Банник

Веники. Жар. Баня.

Банщик. Задор голосов.

Печка. Дрова. Саня,

Пару подбавить готов.

Хохот. Хлопки. Брызги.

Вечер. Березовый лист.

Мёд. Разговоры. Визги,

В купели, веселый свист.

Время. Пора. Полночь.

Пусто. Остынет печь.

Банник. Рычит: "Сволочь,

Надоть так пол прожечь!?"

Веники. Марь. Баня.

Банник. Гостей полно.

Печка. Нечисть горланит,

А всюду темным-темно.

Ночница

Сумрак в избе, лучина-хранитель,

Как может, старается тьму отогнать.

Мать не в себе, с иконы спаситель,

Взирает угрюмо, не в силах мешать.

В отчаянии баба, с ножом под рукою,

Молитвой в устах, да над люлькой клонясь.

Качает так слабо, ребенка дугою,

То плача над ним, то в испуге крестясь

Дитя еле дышит, точнее не может.

Его словно душит, какая-то тьма.

Ночница бездвижит, лютует по коже,

Бесплотная кружит, не слыша псалма.

Чеснок не помог, и нож бесполезен.

И мотанка нечисть не может спугнуть.

И поп занемог, какой-то болезнью,

Осталось водою святою плеснуть.

И капли на лбу, и дышится сразу,

И даже петух голосит что есть сил.

И солнце в избу, и к черту заразу,

Ребенок хохочет, и весел, и мил.

Злыдни

Кружилось марево пожара,

Остекленев взирала та,

Что злость свою не удержала,

Затмило сердце чернота.

В деревне было две подруги,

Они играли с малых лет.

Все время вместе, и в округе

Никто не ведал их секрет.

Та что помладше, словно пава,

Всегда приветлива добра.

Постарше, выглядит лукавой,

Жестока к зверю и хитра.

Сватья явились к той, что младше,

Жених красив, хорош собой.

И старшая шепнула: «Как же?

Я быть должна его женой!»

Проходит время. Вот и свадьба.

Подруга дарит молодым,

Узорный рушник. С ведьмы прядью

Волос под слоем кружевным.

И жизнь как прежде, дни и ночи.

Но та что старше знает всё.

У молодых скандалы, корчит

От злобы их, порой трясёт.

Утварь ломается по дому,

В светелке гордо ходит бес.

Та что моложе, уж к другому

Тайком петляет через лес.

А та что старше знает дело.

И только ступит на порог,

Всё в доме чинно, и всецело

Уютно, никаких тревог.

Мужик никак понять не может,

С женой разлад и кутерьма.

Со старшей ладно. Но не гоже

Так жить, позором заклеймят.

Прогнал он старшую за двери.

И злыдни снова тут как тут.

На ухо шепчут в полной мере,

Что мол супругу приведут.

И правда, младшая вернулась.

Но муж не смотрит на неё.

Лучина тут же встрепенулась,

И поглотила всё огнем.

Кружилось марево пожара,

Остекленев взирала та,

Что злость свою не удержала,

Затмило сердце чернота.

Лихо

«Что проходите мимо, люди!?

Заходите на огонек!

В старой мельнице, нынче будет,

Пир горой, вино, кренделёк!»

Зазывала глашатай весел.

Люд спешит увлеченный им,

На жердину череп повесил,

Но для всех выглядит другим.

За столом заседает дюжина.

А в углу опечален Иван,

Не касается снеди ужина,

В своих думах, ни трезв, ни пьян.

«За другого отдали Марьюшку

Увезли, да в чужой уезд.

Разнести бы тот двор по камушку.

Лиходеем стать, вот те крест».

Мельник вышел к гостям: «Здраве вам!

Ешьте, пейте пока ещё!

Веселитесь подобно варварам,

Что угодно, да за мой счет!»

А Иван, всё угрюм, там стоит,

Подошел к нему мельник сам:

«Что желаешь?» - ему, говорит.

«Отомстить всем своим врагам?

Так возьми это нож, режь сердца!

Всем кто здесь за столом есть!

Я тебе помогу слегонца,

Чтобы было что позже съесть!»

Сбросил мельник лицо, всюду страх!

Люди в панике, им бы бежать.

Но Иван бьет ножом, на глазах

Одержимо спешит убивать.

Лихо кости грызет, щурит глаз

Ощущает прилив сил.

Ваня гордо бравирует, напоказ

Словно траву, людей скосил.

И пришло понимание вдруг и боль,

И нахлынула вмиг печаль.

Ваня рухнул на пол. Словно хворь

Подрубила его невзначай.

«Как же так? Как я мог?» молвил он,

Озираясь по сторонам.

Только Лихо довольно, отдав поклон,

Удалилось к другим местам.

Соловей-разбойник

Верил в лучшее, был сильнейшим,

В поединках сходился честных.

Стал отцом, добрым и нежнейшим,

Уважаемым слыл у местных.

Терем выстроил сам, руками,

Без гвоздей, и волшебных сил

Чтоб жена с дочерью и сынами,

Обитали среди старожил.

Сам же, вышел один в поле.

Добровольно, оставив семью.

На дубах логово построил,

Как иначе быть соловью?

Стал отшельником. Всё поздно.

Нету смысла больше ни в чем.

Даже посвист победоносный,

Чернобогом данный взаём.

Тишина стелится полем.

Нету правды в границах миров.

Соловей, исполняет волю,

Убивая во славу богов.

Иногда он семью вспоминает,

Но вернуться нельзя никак.

Вслед за ним давно смерть шагает,

Умертвит всех и так и сяк.

Посмотрел старый воин в небо,

В челюсть вставил дубовый сук,

Дернул с силой, мол «мне не треба»

Гром раздался тогда вокруг.

Соловей смеется кроваво.

Заливает дубы дождь.

Что налево теперь, что направо,

Да что прямо - везде пройдешь.

Берендеи

Вечер, здравицы. Запах полыни.

Мёда реки. Задор голосов.

Ветер скалится, воет поныне.

Человеки - избу на засов.

Руки - лапы. Медведи. Пир пиром.

Гай дубов. Перебранки, разлад.

Крови капли на снеди. Менгиры

Средь холмов, наизнанку стоят.

Утро. Облик. Страда. Перерывы.

Кузня, молот. Амбары хлебов.

Частоколы. Бескрайние нивы,

Да остатки медвежьих следов...

Жар-птица

Свет пульсирует так неистово,

Что смотреть мочи нет и не было.

Я спиной, через поросль низкую

Пробираюсь к огню свирепому.

Ночь глубокая, тьма колючая,

Испугались, во страхе, спрятались.

Там перо воспылало могучее,

Да на пне заискрило разрядами.

Рукавицами хвать, в мешок скорей.

Проморгался, получше вроде бы.

Мне теперь, за перо дюжину коней!

«А не мало ли просишь? Полноте!»

Прозвучал этот голос со всех сторон,

Завертел головой я в ужасе.

На поляну сошел Ладою рожден,

Сам Перун до меня удосужился.

На колени я пал, мол возьми мешок,

Ничего мне совсем не надобно.

Бог молчал, я потом услыхал смешок,

И взмолился до боли жалобно:

«Пощади, громовержец! Я для семьи!

Мал мала ребятишек, да впроголодь.

Мы работаем все! Не берем взаймы!

Но облегчил бы труд кто-нибудь…

Увидал я жар-птицу, да припустил.

Прямо в лес, в бурелом побоку.

Всё видать как днём, выбился из сил,

И перо умыкнуть попробовал…»

Рассмеялся Перун истово,

Обратился той птицей сказочной.

Пролетел надо мною низко так,

Два пера обронил красочных.

Да умчался за хляби сонные,

Да расправил крыла могучие.

Кони станут мои законными,

Сам Перун подарил перья жгучие.

Марена

Уходи моё небо, никому не снись.

Потеряйся в пучине, былых прикрас.

Уходи моё небо, остынь, окстись,

Заблудись же под сенью, остывших глаз.

Через хлопья заката, ложится снег.

А я с грустью взираю, на этот мир.

Через хлопья заката, горит ночлег

Для блуждающих душ верный ориентир.

На ладье, да по водам, нет страха сын

Заблудиться в пучине, теперь никак.

На ладье, да по водам, печаль отринь,

Я с тобой мой хороший, а смерть пустяк.

Через сон на потребу, родным явись,

Поклонись, обнимись, помирись с отцом.

Через сон на потребу, закончи жизнь,

И в сердцах сохранись добрым молодцом.

А я выберу брата, хранить для всех

Тот покой, что ты кровью своей добыл.

А я выберу брата, и мой доспех,

Непременно спасет и прибавит сил.

С каждым солнца восходом, до жизни шаг,

Через пламя костров, воспылает лёд.

С каждым солнца восходом, теплей очаг,

Корочун соберется, да прочь уйдет.

Уходи моё небо, никому не снись.

Потеряйся в пучине, прекрасных глаз,

Уходи моё небо, в душе хранись,

Чтобы снова вернуться, как в первый раз.

Девана

Обернусь пустельгой, под крылами свет.

Пронесусь над долиной, нырну в туман.

Перевить камышей, на излете лет

Одинокая цапля, как истукан.

Да и пусть, я волчицею сквозь леса.

Смелый заяц за мной, на перегонки.

Старый боров, себя со счетов списав,

Под корягами ищет трутовики.

А мне что? Я косулей да вдоль ручья,

Тихой поступью осени, по листве.

Здесь лисица жила, да теперь ничья,

Её норка уютная в сон-траве.

Осмотрюсь юной девой, пройду тропой,

Где охотники бродят, стреляя дичь.

Дед усталый сидит, у костра, седой,

Не сумевший фазана в лесу настичь.

Не испытывай время, мою судьбу.

Я жива пока есть под крылами свет.

Пока силы остались на ворожбу,

Перевить души тех, кого рядом нет.

Вий

Молчаливым я стал слишком.

Поглядаю на воспоминания.

Как давно я бродил по свету,

Да людей за собой водил.

А потом в голове вспышка.

Растерялось тайное знание.

Скотий бог не дает ответа,

Не осталось заветных сил.

Обернулся я коротышкой,

Принял молча своё изгнание.

И в пещере сырой где-то,

Века вечные сном почил.

Но закончилась та передышка,

Я зарос, растеряв обаяние,

Веки тянут к земле, следом

Вышел тот кто меня разбудил.

Я знаком ему не понаслышке,

Для меня он всего очертание,

Ходит рядом огнем-силуэтом,

Хочет очи чтоб я открыл.

Набежали кругом ребятишки,

Вилы в веки, очей открывание

Я взираю на мир с приветом,

Хорс как прежде улыбчив, мил.

«Брат пора, прерывай затишье!

Возвращайся к былому призванию,

Жизнь другая твоя, не эта,

За тебя, у Отца попросил!»

Дуб с цепями

И шумел в твоих кронах Вирий

Восседал гордой птицей Род,

Наблюдая за тем, что в мире,

Было, есть и произойдёт.

Проносились года, столетия,

Жизнь меняла календари.

Твои корни могучей плетью,

В Навь врастали, да изнутри.

По стволу той водой живою,

Разносилась благая весть.

Но наполнился свет тишиною,

Когда цепи пришлось обресть.

Нету связи, да между мирами.

Явь закрыта теперь на замок.

Правь укутана в небе ветвями,

Навь, воды заготовила впрок.

Мертвой, ибо другой нет места.

Переходов уже не объять.

Древо жизни, теперь неуместно.

Цепь под кожей, никак не снять…

Избушка на курьих ножках

Да в глухом лесу, за сосною в рост,

Во сыром бору, спрятался погост.

Да не тот погост, что привычен всем,

Черепа да вкруг, за небытием.

Частокол костей, птичий перестук,

Шёпот мертвецов, да живой испуг.

Ой не тот испуг, что привычен всем,

Между двух миров, за небытием.

Домовина там, да на старых пнях,

Сотни лет стоит, во гнилых дверях.

Да не тех дверях, что привычны всем,

В Мары мир, чужой, за небытием.

Загляни в окно, убедишься в раз,

Никого там нет, кроме ярых глаз.

Да не тех ли глаз, что привычны всем,

Кот-хранитель там, за небытием.

А хозяйка где? Умерла небось,

Но усопшей нет, по спине мороз.

Да не тот мороз, что привычен всем,

Холод смерти там, за небытием.

Только не проси, оборота звёзд,

За черту зайдешь, поглотит погост.

Да не тот погост, что привычен всем,

Череп да на кол, за небытием...

Велесова Ночь

Весь сборник, который вам посчастливилось сегодня прочесть объединен одним названием - "Велесова ночь". Это праздник, который отмечается в ночь с 31 октября на 1 ноября. По открытой информации, в это время границы миров стирались и в мир живых могли приходить духи умерших. Ничего не напоминает? Разумеется это прямая аналогия с "Хэллоуином", который в свою очередь перекочевал в католицизм, как узаконенная версия языческого праздника "Самайн". Таким образом, я полагаю, что "Велесова ночь" ничто иное, как та же стилизация "Самайна". Но мы говорим не об этом, в моем случае в этот праздник в наш мир могли проникнуть не только умершие, но и мифологические персонажи, которых мы знаем с детства. Русские сказки наполнены этими образами сполна. Но мой взгляд отличается от того, что нам описывают в добрых детских историях, поэтому я решил оставить пояснения относительно каждого стихотворения. Почему я написал именно так, а не иначе.

Приглашаю ознакомиться с моими расшифровками стихов и трактовками персонажей:

Кощей.

Атмосфера стихотворения наполнена образами холода и зимы, потому как Кощей в моем случае является прямой адаптацией понятия «Карачун». В славянской мифологии так именовался злой прообраз «Деда Мороза» - повелитель холода и льда. Но и это ещё не всё, Кащей представлялся часто, как правитель мира мертвых «Нави», тот кто не может умереть, тот кто для вечной жизни заключил договор со смертью. Юность которую я упоминаю в стихотворении прямо отсылает к месту, где спрятана та самая игла – это мифический остров «Буян». В моем взгляде на личность этого персонажа просматривается натуральный трагизм – он хотел обмануть смерть, но по сути утратил всё человеческое погрузившись в вечную зиму.

Баба Яга.

Стихотворение намерено наполнено образами природы, которые должны влиять на читателя, он физически должен ощутить лес. В моём восприятии Яга, это не карикатурный персонаж, скорее напротив это сущность самой природы. В дохристианские времена на Руси, отношение к женщине было совершенно иным, она воспринималась как та что дарует жизнь. Мать хранящая знание обо всем сущем. Ведающая мать (ведьма) не имела изначально негативной коннотации и воспринималась людьми, как человек способный помочь в решении сложных вопросов, как тот кто способен войти и в Правь и в Навь и вернуться к Яви. Если мы обратимся к сказкам, которые в сути своей есть часть устной традиции записанной сильно позже. То мы заметим, что избушка Яги это граница привычного мира и «мира волшебства», а старуха является проводником между мирами. Яга часто рисуется злой старой ведьмой, пожирающей младенцев, запекая их в печи. Однако, запекание в печи это древний обряд, который был призван закалить и излечить ребенка. Со временем, люди о многом забыли и события стали восприниматься буквально – так Яга из знахарки, превратилась в каннибала. Однако, в большей части сказок этот персонаж помогает главному герою в его испытаниях, хотя и считается нечестью. Важная деталь, на которую стоит указать это костяная нога. Фактически, это мертвая часть тела и именно этот элемент указывает на текущую двойственность персонажа – в момент, когда люди заклеймили её знание, как ересь, она была обречена остаться в межмирье, одной ногой в Нави другой в Яви. Такой образ я и сформировал в своем стихотворении.

Домовой.

Безусловно, атмосфера стихотворения призвана сформировать у читателя ощущение уюта, тепла и возможно ностальгии по прошлому. В моём восприятии, Домовой это именно добрый дух, не шкодник, как полтергейст, а хранитель. На Руси, хоть и считали Домового нечистым, но относились с почитанием, традиции народного суеверия, домовой даже раздробился в сознании людей отдельно на Банника, Конюшенника и прочих близких к дому крестьянина существ. Каждый имел свой фронт обязанностей, каждого по-особенному почитали. Но в сути, всё это было отношением к доброй силе обитающей в жилище. Местами встречались верования о том, что Домовыми, хранителями дома и всего рода становятся предки жильцов. Поэтому стихотворение наполнено теплой и светлой грустью.

Кот Баюн

Стихотворение переносит нас в мрачный таинственный лес. Ритм призван создать ощущение тревожности с самого начала и добавить динамики. Баюн предстает здесь в своей изначальной форме. Это не Ученый, как у Пушкина, это та странная сила морока, которой он и являлся изначально. Имя Баюн (Баян, сказитель) отсылает нас сразу к таким привычным «баюшки-баю», в сознании наших предков этот таинственный зверь или убаюкивал путников (песнь заводит), или рассказывал им истории (сказку говорит), однако на мой субъективный взгляд это ошибка трактования. Баяны на Руси это те кто под гусли рассказывали былины, рассказывали их нараспев. В более позднем времени это понятие было разделено – отдельно песня, отдельно сказка. Я считаю, что это суть одна форма донесения информации. А дальше мы переходим к тому, что это за информация. Кот вводил путников в трансовое состояние (это некая форма гипнотического воздействия) затуманивалось сознание, а далее он мог руководить жертвами по-своему усмотрению. Баюн страшный персонаж, подавляющий волю и без какой-либо цели губящий людей.

Алконост

Вообще, все райские птицы на Руси, перекочевали в традицию из других верований. Из язычества славянского и даже из традиций других народов. Стихотворение об Алконосте с первых строк отсылает нас на райский остров, морской прибой ощущается постоянным лейтмотивом. И это не случайно, славянами был адаптирован греческий миф об Алкионе, жене бросившейся в море после смерти мужа и позже превращенная богами в зимородка. Именно поэтому Алконост воспринимается как «морская птица». Ключевой чертой этой райской птицы, является чарующее пение. Заключается оно в том, что песни светлой грусти в исполнении этой птицы спасают людей от горя, утешают и дарят надежду. Алконост это своеобразный психотерапевт в сознании наших предков.

Барабашка

Стихотворение написано в комичной форме и максимально приближает все события к бытовой сцене, но с налётом мистицизма. Барабашка, как персонаж это чистое упрощение и перенос характеристик с «полтергейста» (беспокойного духа). В советской атеистической традиции паранормальные явления не отрицались, а исследовались. Была необходимость найти объяснения странным событиям. Так стуки в одном из домов были сравнены журналистами с ударами в барабан. Так и появилось производное – «Барабашка». Когда я ранее говорил о Домовом, то указывал на него, как на хранителя. В части полтергейста, ситуация совершенно обратная – это дух разрушения, вызывающий негативные эмоции и питающийся ими.

Болотник

Славяне испытывали перед болотом священный трепет всегда, оно могло и ягодами накормить и забрать жизнь. В образе Болотника я отталкивался именно от чувства ужаса и страха. Само болото при этом выступает местом лживым. Ранее тропа шла здесь, а теперь всё запуталось да переменилось. В поверьях славян присутствовал такой эпизод, что Болотник, трясину по лесу на плечах носит и меняет положение болота. Причем уносит он топь ещё осенью, а на новом месте её находят весной. Конечно мы понимаем, что это связано скорее всего с обильным таянием снегов. Но тем не менее, именно этот образ со сменой положения, я и использовал в стихотворении.

Водяной

В моем случае он предстает в роли утопленника, который навеки теперь служит реке, лишь изредка вспоминая прежний мир. Да, конечно образ абсолютно не канонический и даже близко не походит, на привычного хозяина водной стихии. Однако, я считаю, что как и русалка так и водяной вполне могут быть утопленниками. И именно этот вариант я описал в этом стихотворении.

Кикимора

В этом стихотворении я обратился к образу не какой-то страшной болотной твари с зелеными волосами, которая похищает и съедает младенцев. Я взял образ и ритм из славянских деревенских напевок. В деревнях, ежели нитки спутывались, то в том сразу Кикимору винили, мол пришла да спутала. Не потому что злая, кстати, а потому что сама научиться хочет, да никак не выходит у неё. В праздники девицы по деревне хаживали и напевками закликали всякую нечисть, дабы та подсобила в делах или наоборот не мешала. Вот Кикимору просили не мешать.

Русалка

Как я уже упоминал в комментариях к водяному, мне ближе образ утопленников в роли русалки. Потому как, рыбий хвост, это прямое следствие влияния западных культур (сирены), не были они у нас хвостатыми. Русалки, водяницы, полуденницы, мавки, чамки - это часто персонажи которые перемешиваются в славянской традиции и в разных регионах приобретают новые черты и способности. Я описываю классический вариант добровольного ухода из жизни. Девушка проклята и обречена на вечные страдания.

Гамаюн

В своем стихотворении я обратился к классическому образу этой райской птицы. Считалось, что Гамаюн птица-вещая, знает всё и обо всем. А услышать крик этой птицы означает исполнение желаний и благую весть. Вообще образ этого существа скорее всего перекочевал в славянскую традицию с востока, потому как у персов существует очень похожее и фонетически и по описание мифологическое существо Хумаюн. В моем стихотворении птица уснула. И никаких ответов более поколениям не даст. Что же за змеи-вороги такие к ней пришли, спросите вы? Это образ стертой и вымаранной истории, правды которую мы никогда не узнаем.

Леший

Стихотворение в котором я переворачиваю снова привычные образы. Мой Леший это не просто лесной дух, а хранитель. Он «ведает» о судьбе мальца, то есть обладает знанием. Его вздох – ключевой жест, показывающий внутреннюю борьбу: он не злодей по природе, он следует определенному нравственному порядку, а в решающий момент совершает выбор в пользу милосердия, потому что детская душа чистая и никакого зла ещё не натворила.

Полуденница

В данном случае, стихотворение отражает классическую картину встречи с Полуденницей. Именно так называли наши предки полуденный зной и, что наиболее вероятно, солнечный удар. По поверьям славян, если встретить этого злого духа, то она непременно накажет, а может и убьёт. Но наши люди всегда были смекалистыми и нашли способ, чтобы спастись. Важно было рассказать духу всё что было известно о посевной. Тогда она растворялась без следа.

Сирин

Вообще образ этой райской птицы крайне противоречив. Известна она была ещё с дохристианских времен и тогда она встречала в Вирии (аналог Вальгалы) души воинов, Располагался Вирий в ветвях мирового дерева. С падением язычества, птицы райские перекочевали в новую монотеистическую традицию. Но с оговорками. Так Сирин стала служить темному миру, потому как Вирий стали считать обманом и не истинным раем. Выходило, что птица значит служит сатане. А ведь она красивая, светлая благочестивая внешне, но пением сводит людей с ума, а то и вовсе губит. Ввиду подмены понятий в поздний период истории, из творения с безусловным знаком плюс, Сирин стала персонажем неоднозначной репутаций чаще трактуемой в минус.

Чудо-Юдо

В своем стихотворении я совсем не хотел писать про морского монстра. Ну не нравится мне этот образ. И ведь действительно, нет единого понимания кем является чудо-юдо. А я памятуя сказку из детства, описал его как некого змея. Вообще, славяне очень любили создавать змеев-антагонистов, так и чудо-юдо, и змей-горыныч, и аспид, часто являются одним и тем же персонажем. Однако, в этом стихотворении чудо-юдо перекочевало напрямую из сказки "Иван Быкович", которую мне в детстве рассказывал мой отец.

Змей Горыныч

Это стихотворение одно из наиболее интересных в текущем сборнике. Я насытил его множеством образов и отсылок. Повествование ведется от лица Горыныча и это совсем не карикатурный персонаж а серьёзный и сильный образ. Когда я говорю о чертогах Сварога, и расположение между птицами, это прямая отсылка на сварожий круг (аналог зодиакального), если обратиться к его изображению, то станет очевидным - чертог змея (24.11-17.12) находится аккурат между чертогом лебедя и чертогов ворона. Так с благословения Сварога, Горыныч стал хранителем, он принес на землю справедливость, так как он её понимал. Но все изменилось, он сам же вернул на землю тьму. Вообще судьба героя трагична, хотел как лучше... а получилось, ну вы поняли.

Аспид

В стихотворение я погрузил образ, который мне показался наиболее подходящим для этой роли. Мой Аспид - это глубокая и точная зарисовка о душевной боли, которая становится частью личности. Оно не даёт ответа, как победить этого "змея", но очень ярко показывает его природу: он тих, неуловим, живуч и отравляет жизнь изнутри, заставляя человека жить в мире "скорбящих видов" и "чужих снов". Финальный образ "вечного змея" оставляет тревожное, меланхоличное послевкусие, но в этой точности и заключается его сила.

Мавка

В этом случае, я ухватился за классический образ природного духа, которым Мавка и является. Судя по информации, которая дошла до наших времен, считалось, что мавка сидит на дереве и поджидает путников, стоит им только пройти под ней, как та сразу прыгает на плечи. И скинуть её никак нельзя, а ноги настолько сильны, что задушить взрослого мужчину для неё не составит никакого труда. Так и катали несчастные мавок на плечах. Говаривают, что ещё и защекотать до смерти они могли.

Банник

Вообще, когда мы говорим о баннике, важно помнить, что это ипостась домового, которую выделили в отдельного хранителя порядка. Так, славяне верили, что днем баня принадлежит людям, а ночью в ней моется нечисть, и конечно же банник там за главного. Даже сегодня, многие профессиональные банщики, осуществляют ритуалы угодные баннику, дабы тот хранил баню и следил, за порядком.

Ночница

Стихотворение наполнено тревожной атмосферой с самого начала. Ночница, как злой дух в традиции славян имела много разных имен, и в разных регионах боролись с ней по-разному. Но, объединял этот образ вред, который она причиняла младенцам. В частности, описывается "сонный паралич" явление объяснения которому, в ту пору не было. Боролись с влиянием Ночницы через заговоры, острые предметы, обереги, молитвы и святую воду. Порой помогало...

Злыдни

Через историю героини, я решил в стихотворении воссоздать образ злыдней, как мелких бесов. Я взял архетипический образ духов раздора и нищеты и вплел его в историю о зависти, мести и разрушенной судьбе. Злыдни здесь — это и причина, и символ внутреннего зла, которое живет в сердце старшей. Фраза «Затмило сердце чернота» — это ключ ко всему повествованию. Злыдни являются прямым следствием и материализацией этой внутренней «черноты». Таким образом, стихотворение прекрасно передает суть злыдней как навязчивой, разрушительной силы, приносящей в дом разлад, но при этом обогащает этот образ, делая его частью более сложной психологической драмы.

Лихо

Стихотворение показывает нам классический образ Лихо Одноглазого. Он часто описывался со своим спутником - говорящим черепом располагающимся на палке. Череп зазывал путников, а Лихо уже манипулировал сознанием и неизменно убивал. Или оставлял мучаться, как в моей истории, после зверского убийства невинных людей. В славянской традиции Лихо считалось одной из самых сильных темных сил. Оно часто изображалось, как одноглазый великан или уродливая старуха. Здесь оно принимает облик мельника — классического "пограничного" персонажа в фольклоре, часто связанного с нечистой силой. Лихо не само совершает зло, оно искушает человека, давая ему силу для злодеяний, чтобы затем пожинать их плоды.

Соловей-разбойник

Я решил пересмотреть тот образ, который часто используют в литературе. И попробовал взглянуть на персонажа с позиции человека. Того, кто вынужден принимать правила игры. Однако, мой Соловей принимает решение сломать систему. Так, мифологического «злодея» я наделил глубиной, мотивацией и человеческими страданиями. Получилась история не о силе, а о слабости; не о зле, а о трагедии; не о борьбе с героями, а о внутренней борьбе с самим собой.

Берендеи

Реально существовавший народ на территории современной России упоминается в летописях между 11 и 13 веками. Однако, позже о нем ничего уже неизвестно. Упоминания, описывают берендеев не как врагов Руси, а как союзников в борьбе с иными племенами. Возможно именно в тот период, этих людей и стали отождествлять с медведями. По ряду поверий дошедших до наших времен, Берендеи умели оборачиваться медведями. Поэтому в стихотворении, я схематично и описал этот процесс.

Жар-птица

Безусловно, в исторической традиции, в сказочной литературе, образ этой птицы описан не единожды. И конечно у читателя вызовет вопрос моё отождествление птицы с Перуном. Но на то, есть основания. Хотя образ жар-птицы имеется на планете повсеместно. В китайской традиции имеется свой огнептиц, не помню правда как его звали. А о Фениксе первые упоминания идут ещё из древнего Египта. У восточных славян в период язычества, о птице тоже уже знали и связывали её пламя с тем, кто небесным огнем правит, то есть с Перуном. Хотя это не сильно распространенная версия. Все же он покровитель воинов в первую очередь. Но я посчитал, что это будет сильным и интересным образом.

Марена

В славянском язычестве Мара (Марена) являлась богиней смерти и зимы. Однако, в своем стихотворении я постарался нарисовать её образ не как карающего божества, а как проводника. Считалось, что Марена перевозит мертвых по реке (аналог Харона) . Поэтому я решил написать песню тризны. И Марена с ней справилась очень хорошо. Это богиня, которая любит своих людей и разделяет боль вместе с ними и помогает им.

Девана

Это богиня, образ которой у меня вызывает очень много вопросов, я абсолютно не уверен, в том, что ей поклонялись. По сути, это прямая калька с богини Артемиды. Но кто я, чтобы сомневаться в богах? Поэтому я сложил в стихотворении все обрывки информации которыми располагал. Девана у меня превращается в разных животных и хранит лес. Замечу, что я её в стихотворении так же, как и Мару наделил возможностью сопровождать души. Последние строки каждой строфы указывают именно на это.

Вий

Здесь я абсолютно пересмотрел тот образ, что нам создал Николай Васильевич Гоголь. Важно заметить, что до Гоголя упоминаний Вия фактически нет. Возможно информация о нем передавалась устной традиций. Однако, вернемся к тому, что решил написать я. В моей трактовке Вий никто иной, как сам бог Велес, которого люди забыли. И он выродился в страшного карлика с нависающими веками. Хорс, это бог зимнего солнца, в славянском пантеоне он является сыном Рода и братом Велеса. Посему именно он и приходит к брату на помощь, с посланием от прародителя.

Дуб с цепями

Дерево жизни у славян, Иггдрасиль - мировое дерево у скандинавов. Всё это один образ. Великий дуб, объединяющий в общей гармонии три мира - Навь (корни), Явь (ствол), Правь(ветви). Дуб с цепями - это очень сильный образ изначально, он указывает на разрыв былой гармонии. Нет обмена ни информацией, ни живой водой между частями дерева. И в стихотворении я решил этот космический образ усилить переходом в личное пространство. Так, лирический герой не просто наблюдает за распадом связей со стороны — он сам является его частью. Цепи, сковавшие мировое древо, проникли внутрь него, стали частью его собственной плоти и души. Это внутренняя несвобода, экзистенциальная боль от разрыва связей, которую невозможно устранить.

Избушка на курьих ножках

Завершает цикл стихотворение, с четким ритмом и набором острых образов. Обитель Бабы Яги, представляет собой действительно кладбище, где в центре располагается "домовина", разновидность гроба, который устанавливали на пнях. Безусловно эти пни с торчащими камнями напоминают куриные лапы. Но дело ведь в том, что Яга находится в мехмирье и тот кто зайдет на её "погост" вряд ли сможет вернуться обратно. Образ избушки на курьих ножках в славянской мифологии это элемент перехода, ворота в иной мир. И вот ещё одна важная деталь. Вы же помните, что зачастую Яга дает герою волшебный клубок? Эта нить должна привести его к цели. Но, мы часто упускаем тот момент, что нить не только приводит, но и должна оставить возможность вернуться той же дорогой из мира мертвых. Ничего вам это не напоминает? Самое время задуматься а не Ариадна ли наша родная Яга?

Вместо заключения

Важно пожалуй упомянуть, что языческая традиция славянских племен, в большинстве своём утрачена. И те образы мышления, пантеоны богов, ритуалы и праздники дошли до нас в форме некоего симбиоза. Что я имею ввиду под этим словом - безусловно, до прихода христианства на Руси существовали местные верования, однако, значимая часть действительных обрядов была утрачено безвозвратно. Монотеистическая религия вела борьбу с так называемыми "безбожниками". И только некоторая часть ритуалов вросла в православие, слилась с ним и стала частью, потому как не удалось вымарать из памяти народной веру предков. И всё же, важно помнить, что весь сегодняшний пантеон славянских богов нам известен преимущественно из "книги Велеса", а этот документ появился только в 19 веке, случайно обнаруженный в частной коллекции. Ученые до сих пор спорят о достоверности изложенной там информации. Но это тот базис, который сегодняшние неоязычники приняли за чистую монету. Я не в праве давать оценки язычеству или христианству. Я всего лишь исследователь. Тот кто смотрит на народную память через старые книги и сказки. И способен проанализировать и сравнить отношение человека к славянской мифологии. Даже если эта мифология была создана сильно позже.

Благодарю каждого читателя, кто прошел вместе со многой дорогами славянских мифов и моей вольной интерпретацией. Всегда интересно всматриваться в прошлое и сравнивать его с настоящим. А порой и пытаться заглянуть в будущее.

Совсем не важно, к какой религии вы себя относите. Важно помнить о том, кем были наши предки, почему они верили в то или иное. Чего боялись и кому поклонялись. Потому что это наша история, это наша память. Даже если сегодня мы стали совершенно другими, мы не вправе осуждать прародителей. Нам остается любить их и гордиться. Потому что без них, точно не было бы нас.