Веки

Прекрасные стихи о даме

Аркадий Странников

Я родился и вырос в полуночной тьме,

словно древний поэт на священной тропе.

Одуванчиком чёрным, пронзающим мглу,

я себя погубил,

как Шекспир глубину.

И надолго ушёл,

как Шопен в тишину;

полумертвым лежал и смотрел в пустоту,

где себя полюбил,

хоть и

век

ненавидел

сперва…

А потом среди белых сияющих чащ,

я смотрел, как ветра развивают мой плащ!

И родится поэзия в недрах моих,

и умрёт она в мире, расхлестав на двоих.

Ночь

Ночь нежна,

дочь глядит

как гаснет месяц.

Ночь,

княжна

роняет слёзы мило.

Ночь, глаза

мои не знают горя.

Ночь, она

из терема глядит

в подворье.

Ночь и я, смотрю

на лезвие меча.

Оно — железно, а

ночь…

А ночь

—

конечна.

Сказка

Чу! я с малых лет скачу,

большой дорогой пролечу

чрез перепутье — в даль,

во мглу,

смуглую

тропку

разыщу;

и там уж выдумал дракона, что

смотрит на меня знакомо.

огнём из зева, плачет дева,

ревёт хребет;

а я зевну,

коня оставлю,

кольчугу старую подправлю,

клинок достану, щит возьму…

так будь готов хоть сотню лет

дракона сечь

мечом,

что пламенем согрет.

……

он смотрит в даль,

а труп дракона

теперь уж кажется чужим,

дева — не та,

но спасена,

она всё плачет, он —

уж мчит далече —

о, что за дива, те

леса

и

облака.

тропа, копытом

конь ретивый

всё спотыкается кругом,

круговоротом новых линий

земля указывает путь....

Дева

усадьба — замок кирпича,

уж свадьба, то приказ отца,

приданое —

три сундука,

она перебирает спешно.

он не придёт, она — не вечна.

она — княжна, но что за дело,

плести клубок и день, и ночь,

и ночи день не замечать,

а всё глядеть и напевать:

на что ты, милой мой, покинул,

судьбу свою ты опрокинул,

что блюдце яблоком на стол…

настал момент, и я сбегаю,

что лебедь в небо улетаю;

ведь знаю я — ведёт меня

к тебе небесная звезда.

у сундука замок сломала,

замужье платье разорвала,

из ниток кос свила откос

верёвки и спустилась в рост;

бежит и пятками сверкает…

лес тёмный брови поднимает.

зачем? куда? бежит откуда?

и что прикажешь делать с ней?

она не знала те леса,

упав во мрак, змеёй в камыши,

промокла, и всё шла и шла,

дошла до ивы, обняла

и вся в то дерево вросла.

Вампир

Тебя не видно мне,

стою во мраке,

вдаль смотрю,

ожидаю, ожидаю,

хохочу, —

ведь всё готово!

я один,

замок, обитель, властелин.

Под ног его — я вижу бричку,

пологий лес в сотню осин

тебя везёт простолюдин,

он что твой муж… дворянин

устроил уж вам пир,

где изобилье красных вин,

смотрят на множество картин

(портретов всех моих родных).

Ты подойдёшь, разбив графин,

спросив: «О, кто вы, граф?»

Я, отвечая, обниму,

не зная, тому — вину

внемлю — и жадно-жадно

укушу.

Чудовищно-изящный вкус крови,

выпитых из губ твоих немых

узнал я,

затих и

за

не

мог

.

Цикл «Время года»

Зима

Холод. Жизнь на мели.

Вдруг она ждёт его у двери?

Вдруг она с мороза,

стоит у свечи,

её очи слезятся

где-то в ночи.

Он всё ищет пути,

по которым пошёл.

И где-то в тиши,

у подъезда, дошедши,

откроет он дверь,

и завалится трезвый

в одежде в постель.

Весна

Он видит её,

она в белой пижаме

развесит бельё.

Чу, слышат за облаком — гром!

Наполнится сизым лесной небосклон.

Она побежит.

Он — следом за ней, но

споткнётся, упав

о корень полей.

Шёл дождь.

Отраженья.

Он видит себя.

Посмотрит —

нет на горе уж белья.

Лето

Лес. Белый свет,

рощица эта,

по трафарету

кончается лето.

Он, шторкой укутавшись,

в синем плаще,

расстелет поляну

из яблонь.

В торце образуется арка.

Вот скоро она

змеёю из лесу подползёт

к тополям.

Осень

Город. И снова хмурый

идёт под сень.

На дворе осень.

Тут ясень стоит.

Повеситься, что ли,

в ожиданье зимы…

Я (мб)

стол. тихо. ты

шепчешь мне

на ухо а-я

скребя пером,

пишу тебе

стих-ом

и вот

стих-ло

се-р(д)це — вижу

(нет, всё это снится)

ли-

цо от

да-ктиля ре-сни-цы

до ям(б)очки губ.

и они мне шепчут,

мол,

стол, тихо, ты

шепчешь

мне

на ухо как будто

стол, ты тихо шепчешь

мне.

Мiр

На Севере бредёт пурга.

Я брежу миром — час от сна,

осталось руку протянуть,

и путник обратится в путь.

Чрез тернь и лавр в небе звёздном,

идёт не-тот, кем был я создан,

чрез день и ночь, чрез дождь и пекло —

иду туда, где всё померкло.

И вот виднеется одна —

к тебе ведущая звезда.

Ты помнишь детство, казнь Христова,

ты помнишь мрак гонений во время óно,

оно влекомо — и обернётся вспять,

я всё иду к тебе опять —

и тянется душа в потёмках

и вспоминает не путёво

те дни ребячества мои…

Я тоже был тогда счастливым,

любовью не всегда любимый,

любыми мыслями влеком —

на небосклон, томим грехом,

твоим грехом, твоим окном,

твоим путём, твоим… лучом?

Тобой одной, одной тобой,

твоим одним, один,

печальный пилигрим,

духовной жаждою томим.

Как в золотые годы Рима,

я измеряю тропы мирной

и облекаю их в стихи.

Поле

За пылью пыль,

за годом год

живёт невиданный народ,

он сеет рожь и воду пьёт,

а к вечеру всё хлеб жуёт.

За ними — дым, за ним — тоска,

несметна эта полоса,

Она — робка, он — глух и нем,

И выйти в поле им не с кем…

Он безымян,

Она — одна,

как ветер веет на поля…

и он раздует бога имя,

ему послышится — Полина.

Лето 1926 года

Предисловие Полины Лаврецкой

Милый читатель, не знаю, когда ты прочтёшь эти строки. Может быть, никогда. Может быть, завтра. Я пишу их ночью, при свете огарка, пока Аркадий спит в соседней комнате. Он не знает, что я собрала эти стихи. Он вообще многого не знает. Он думает, что я просто переписываю его черновики — по привычке, по старой монастырской выучке. Но я не переписываю. Я сохраняю.

Эти стихи писались в разное время. Некоторые — ещё до Ходынки, когда он был просто Аркашей, студентом с вечно перемазанными чернилами пальцами. Некоторые — в госпитале, когда он учился держать перо заново. Некоторые — здесь, в подполье, между картами и телеграммами. Он никогда не считал их важными. Он говорил: «Это не стихи. Это черновики. Настоящее — впереди». Но настоящего — в том смысле, как он его понимал, — не случилось. Случилась война. Случился конвой. Случилась Белая зона. А стихи остались.

Я не знаю, что будет дальше. Я знаю только, что он хотел назвать эту книгу «Прекрасные стихи о даме» — в память о Блоке. Блок умер, когда Аркадий ещё был жив. Теперь и Аркадий… нет, не буду писать «умер». Он ушёл. Ушёл с конвоем, и я до сих пор слышу его голос — там, на краю слышимости, как шум реки за поворотом.

Читай эти стихи не как памятник. Читай как письмо. Он писал их тебе, даже если не знал твоего имени. Он писал их мне, даже когда думал, что пишет в пустоту. Пустота оказалась не пустой.

П. Л. Февраль, 1926

От редактора

Аркадий Акиров (в ранних публикациях — Странников) не оставил завещания. Он вообще редко говорил о себе. Но однажды, за несколько дней до выхода конвоя, он передал мне папку. «Здесь всё, — сказал он. — Если не вернусь — делай что хочешь. Только ничего не вычёркивай. Я и так вычеркнул слишком много». Папка была завёрнута в газетную бумагу и перевязана шпагатом. В ней лежали разрозненные листы: одни — исписанные мелким, убористым почерком, другие — почти пустые, с одной-двумя строчками, зачеркнутыми и снова восстановленными. На внутренней стороне обложки он приписал: «Назови как хочешь. Может быть, „Прекрасные стихи о даме“. В память о Блоке. Или нет. Решай сам». Я решил оставить так, как он хотел. Стихи эти — не о войне. Даже не о революции. Они о том, что было до всего. О том, что, может быть, будет после. О поле, где ветер раздувает семена одуванчиков. О ночи, которая конечна. О имени, которое звучит как пароль.

Ян Губин, редактор Медведев, март 1926

ЭХО

Стихотворения Космы Беленького

С приложением фрагментов из дневников «Она» и редакторскими примечаниями Яна Губина

Побег из рая. рукой творца сотворена, но той — из губ, изгиб ребра, из музы узы пряж связала и воплотить всегда мечтала

— побег из рая.

Я создан из глины. Душа моя — амфора, творенья земного живая метафора.

И каплями в инее — горячий метан, огненным жаром пари́тся ладан. Мелодией звонкой о донья металл, призрачной горстью небесных монет — разбиться о тверди нездешних планет.

И жить черепками — рассыпанной азбукой в числах, падежах, бесконечный сонет, осколками чтить в землю брошенных лет.

Нарцисс. В зеркале — облик, Он видит себя, Эскиз человека, Тень возлюбя.

Красавец Нарцисс Желает себя, Он дразнит себя, Он жаждет себя.

Взгляд режет стекло, Вода тянет вниз, Я — это мы, А ты — мой каприз.

Лик свой целует Нарцисс, Нарцисс, оглянись, усомнись. Зеркало эхом, Нарцисс, Молчит перед тенью Нарцисс.

*** я наблюдаю, как ты дышишь, в надежде, что (увы!) не слышишь, как я блюду печаль свою и тень твою, и я творю — а ты сидишь, не чая, что блюдце, но без капли чая; и я пишу, не замечая, как мир остыл, а я горяч — и ты во мне, все мысли стынут о тебе, тебе одной, ведь я с тобой жить в одном теле обречён.

*** Тут топот нежный твой, Тот ропот песни, мой. Прощанье, довод — время вспять. Дефис нагана, она вся в алом, — Упала Анна, слабость смерти — и Багровый талисман разбила, Тиман меньяис, но разор им. Мир озарён, сияньем манит, Плела молочный талисман. В нём сила жизни — Анна встала, Белёсой точкой вод хрусталя. Тот песни ропот мой, В нём нежный топот твой.

*** Театр Тартар, сцена эта, Титан в обличии поэта, Туникой женщина одета, То земля Гея, планета. … Тум там там и рата-та, пишу, рифмую ата-тат, Потом поправлю, а ха ха.

*** Я знаю, что забыл, Но, может, вспомню я, ведь знаю, что забыл, не помню только, зачем об этом вспомнил я.

и вот я вспомнил, что во сне я видел дом, в сосне проросший. и рано утром вся она, нагой вступала по ранам сруба. её любовь п´тала особенно к романам, она поля на— —д пропостью, читала: б´ть пора нам, чтоб проснуться.

На станции ж/д вокзала сказала тихо: жди. ж д ж д и и. Чуть двинул поезд. Хлынул дождь. Надежда. Мокрая одежда. Дежурный крикнул: двигай! И он ушёл, дымя. И ночь, как вечность, между ними. Перрон, дорога, рельсы, я.

---

неумолима, однако, линия жизни. в ладонях сжимаю перья синицы. снова бессонница, куцая птица, летит самолётами в окна-глазницы. в них отражение нового дня. жаль? впрочем, нет, ничего мне не жаль. гаснет с мечтами печаль. лети сквозь века, небоскрёбы и горы планет, через миры мириад, где сильнее земного магнитное поле, где руки мои вновь коснутся любя. но это был сон. наяву ты —

---

Я всё подбираю слова и веду бесконечные споры. А голос твой — тихими звуками в черепе бьётся, как волны о камень. Морское.

Луны отражение вскоре уходит с исчерченным берегом, обмыв все извилины образом трепетным. Всё равно обмануто — в скалы отправлено И криками чаек отчасти доставлено.

А слово моё — останется песней Гекаты: в конверте без адреса и адресата.

---

Демон

Закат, ноябрый.

Крыша дома — Тихий Океан

Курил. Пустыня мира, пристань без приюта,

бренный край исхоженных могил...

Демон дожидался ночи,

и, опустив печально очи,

Ангела в душе боготворил.

Мечтал быть рядом — к небу ближе,

но на словах ему не выжить —

Металл магнитом сердце лижет.

Он помнил, как в былые дни поутру рано,

Вдоль шумного ручья с бельём бежит Тамара.

Слеза катится за слезой. Так рьяно.

Ему в удел была дана та божья кара.

И вот опять — тьма близко — память вспять.

Казбек Кавказа,

бега Терек,

Дарьял — о скал свистенье,

летит изгнанник Рая меж ущелий,

от зла тоски, от первых дней творенья,

умирая. Его ключицы вновь

густым плющом сжимают

по телу грузом Грузии туманной. Замирает.

И снова

голос тот

воротит

ветром к мщенью,

за грех его, за страх её смущенья.

«Отец, верни свои угрозы,

Позволь стихии вновь стать прозой,

Грозы, ты прости мои, позволь же к ней

Обвиться мне лозою винною, иной...»

Но он молчал.

Теперь — тоской был полон.

Сидит в раздумье.

Трепет. Дым. Скудельня храма. И лавр, меч, кифара — всё изношено

и на брег морской им брошено.

Покой.

Бог огненное око сокрыл рукой.

Таков обряд, вселенная уходит в сон.

Её наряд. На месте нежных крыл

В пространстве синем

таял Серафим в объятьях с нею...

Но в небе жить — ей не было уюта.

Так сильно звёзды тянут горло туго.

Тактильно. Демону хотелось в целом мире

Луну изведать

но-чью.

Вершина дома,

шумный океан, храбрый,

непостижимый и печальный

демон вновь летит гостить

к своей Селене.

Пентет

I

Окно. Голубое небо, жую перо и нежно...

лк, крлк-ккрк — в клетке грудкой бьется моя голубка.

Близка она, ведь близки все ее слова — в столе, в коробке, но...

отправить вновь мне

птицей в небо

свое письмо?

II

Вспархнули, дворик, летят друг другу,

крича, меняясь крестиком, молча и

смеяся ноликом мы птицы в небе, я-стреб, голубь.

Неба, воздух, "не-ба, рано",

гнезды, въются, кудри, глаза, смеются,

поздно, "мама", позже па

ла, праздник, вëсны, детство, игра, идем-

толкаемся с тобою рядом.

III

Тихо. Полночь. (Полночи не спал)

Стихи. Так слабы, а я хотел бы видеть в них тот океан...

письма так наивны, а в них бы читать твои сны

В них не я, волнами, ты.

IV

Я проносил его как складень,

и в дрожь, и холод,

во внутреннем кармане. Тесно. Как в тумане

На каждом закоулке. Тянусь, ищу тень, твои руки и плечи

И все то, что составляет половину

моей тоски ...

снова буквы в звуки, как впервые,

воскрешают в память:

твое имя.

V

Весна взаймы, к полдню июля. Лужайка,

дети ветром смеха манят

к себе, танцуя и юля. Они так искренне и нежно, играя в небо глядя,

взаимно влюблены в тебя. И я.

вижу кажется, чуть ближе, голубя и голубое.

Имя твое О Господи, помилуй душу мя, дай силу мне, как даровала мать мне имя, — как и тогда она Тебя молила и за здоровье мне она просила, и Ты услышал, и продлил мне дни. О дай, Господь, мне слова часть Твою — ту самую, которой мир основан, которой тьма рассеяна была и на водах повисла твердь земная, — чтобы отрекся я от я, от аз, от нас, от чувств чужих, грехов, от взоров нежеланных, от помыслов, что зреют в тишине, от гордости, что точит сердце мне, и от надежд, что обратились в прах. И дай мне часть хлеба и вин Твоих — не тех, что на столе моём дымятся, а тех, что в теле и крови Твоей мне даны в жизнь и память, — чтобы я сыт Тобой был, как блаженный, не знающий ни голода, ни жажды, ни страха перед завтрашним судом. И буду я суть в имени Твоем.

--- годы неизвестны

От редактора

Косма Беленький (настоящее имя — Дамиан Янновский) — фигура, окутанная слухами, сплетнями и тем особым, липким ужасом, который вызывает всё подлинное. Он происходил из того самого рода Янновских-Ямуровых, чей кузен, Феликс Ямуров, был зверски убит на собственном балу в ноябре 1919 года. Дамиан не был на том балу. Он к тому времени уже три года как исчез из Петрограда, оставив после себя лишь тетрадь с дневниками, которые он озаглавил «Она».

Эти дневники до сих пор не опубликованы полностью. В моём распоряжении — лишь фрагменты, переданные мне общим знакомым при обстоятельствах, о которых я пока не вправе говорить. Из них ясно одно: Дамиан Ямуров был не просто поэтом. Он был существом, которое жило на границе — между мужским и женским, между реальностью и бредом, между искусством и убийством.

Дневники «Она» повествуют о том, как в теле Дамиана с детства обитали двое: он сам и его сестра-близнец Анна, умершая при рождении. Голос Анны сопровождал его всю жизнь. Он слышал его в шелесте занавеса, в скрипе половиц, в тишине пустого зала. Этот голос диктовал ему поступки — иногда возвышенные, чаще чудовищные.

Вот что известно из дневников.

В детстве Дамиан играл Пьеро в домашнем театре. В костюме грустного паяца, с лицом, выбеленным гримом, он впервые увидел Мальвину — девочку-актрису с фарфоровой шеей и волосами цвета меди. Он принял её за Анну, свою потерянную сестру, и задушил за кулисами, пытаясь удержать.

С тех пор голос Анны стал его постоянным спутником. По вечерам он наряжался в платья по моде ар-нуво, выходил в свет, танцевал с офицерами, а затем калечил их — уроки фехтования и стрельбы, полученные в детстве, не прошли даром. Он защищал честь сестры, которой никогда не было в живых.

В двадцать один год Дамиан собрал вещи и ушёл из дома в дождь. На вокзале, покупая билет до Риги, он назвал себя новым именем: Косма Беленький. Имя, ставшее ножом, отрезавшим прошлое.

Что было дальше — известно лишь отрывочно. Он жил в Риге, затем в Галии, затем в Альбионе. Держал театр марионеток в Париже, пока тот не сгорел в 1925 году. Писал стихи — те самые, что вы держите в руках.

Стихи, собранные в этой книге, — не просто лирика. Это — голоса. Голос Анны, голос Дамиана, голос Космы. Они переплетаются, спорят, поют в унисон. И мы, читатели, можем лишь догадываться, кто из них говорит в каждой строке.

Ян Губин, редактор

Медведев, март 1927

О

От редактора

Стихотворение «всё сказанное тут вполне бы уместить в шесть пошлых букв…» было найдено среди бумаг Космы Беленького после его смерти. Долгое время оно приписывалось самому Косме. Однако почерк, которым оно записано, не совпадает ни с одним из известных образцов. Сличение с моими собственными рукописями, проведённое независимой комиссией в 1928 году, показало: стихотворение написано мною. Я не помню, как и когда это произошло. Возможно, в одну из тех ночей, когда я разбирал архив Космы, его голос — или голос Анны — продиктовал мне эти строки. Я не настаиваю на авторстве. Я лишь фиксирую факт.

Ян Губин,

Медведев, апрель 1928

О

всё сказанное тут вполне бы уместить

в шесть пошлых букв,

но вдруг опишет слово круг —

и до тебя дойдёт оно:

когда из графоманства, минуя ремесло,

весь мир вмещается в одну фонему О —

и всё лишь для того,

чтоб единицы и нули

дошли бы до тебя звонком 143.

Читаю снова с новой строчки; От буквы к прописной до точки. Ты ли это? Ты и я?

И рифма между нами — линия.

Если это ты, то я — строфа, а ты между написанным — строка; там пустота, там нет стиха, но между тем — рифма плотна тогда когда между цветным и цветом есть нечто общее, всем телом я — образ твой, а ты — моя мелодия. Так между делом — витает в черном бог на белом.

СТРОФЫ ВОЙНЫ

на заре,

да в чужой стороне

объявили мне:

дом мой

в огне.

на войне.

туда, куда голос по радио сего дня

уходит

молодая гвард-и-я

за спиною котомка

да винтовка,

за шинелью —

то, что найдут через год

в похоронке.

мы выйдем за ворот,

передёрнув затворы,

далёкой дорогой,

священной тропой.

маршем —

по пыльной,

по памяти,

в землянки,

в овраги,

в пробоины,

в леса, где земля

сожжена.

там —

рекою тоскует жена,

и оружия

в траве скошенной

брошены.

и —

с кишками наружу —

пасутся лошади.

и встали дни

смертельной чередой,

пулемётной очередью —

пунктиром

да точкой с запятой.

и в небе голубь сбитый, читаемой орбитою,

секундую завис — строка окопным строем крестом внизу лежит

и ворон большекрылый

над словом

пролетит.

а пуля —

в удалого товарища

летит.

и вот он, друг сердечный,

отмучившийся, в вечность,

возьмёт шинель,

уйдёт в покой

к своей смуглянке дорогой.

и на закате дня

позовёт меня она,

вымолвив имя…

шёпотом вымолю:

«Не сегодня, родная…»

и снова —

саженью зашагаю

по краям

черновика.

а

во поле широком

лежат под лучами

прóклятые и убитые,

а зори здесь

по-прежнему

тихие.

Аркадий Акиров

С примечанием редактора*

Из архива Полины Лаврецкой

От редактора

Это стихотворение было найдено среди бумаг Аркадия Акирова после его ухода с конвоем. Он не дал ему названия. На полях — карандашная помета: «Не для печати. Или для печати, но позже. Когда всё кончится». Война не кончилась. Но стихи остались.

Ян Губин, редактор

В ночи до гроба

сон-баллада с элементами абсурд-а

Ночь и снова привиделось мне,

дева стоит на другой стороне.

Мост над рекой, косынка в руке,

в далеке...

— не видно лица мне во мгле.

«Дар ли? проклятье — тебе? или мне?»

— голос в висках, и в густой пустоте

чуть сделал я шаг, а в шаге — овраг,

водица — к ключицам, промокла рубаха

— несет меня речка по бабам-ухабам,

по камням немым, по полям посевным,

по лесам-подлецам да к врагам городским.

Поймали, омыли, закрыли мне дверцу,

гвоздем колотили и снова в то место

— где мост-то, где девы та рука

черту посылает ключу у колодца,

за молодца вроде бы молится,

но — не видит он боле бескрайнее то ле,

в поле, тело в том ухабины-бабы, мычащие камни

у реки-молоки и даже лиса из леса —

в черемухе хоронят подлеца.

А что же, а что же та — жена у моста, жива ли она,

жаляет ли сна его милого в сердце любимого

лживого живова,

жевала она

чувства в платок положила она.

Проводила она, снарядила она, зарядила она и убила она

взамахом платка

в пол окна

по бокам

по ногам

по пальцам

да по сердцу

— от радости прыгнул молодец

в дверцу колодца

синица ли снится ли

ленточка-ласточка.

Трахнул замок

характерно

считалочке.

Милая я проснулся я но где же ты но где же та?

Полдень уже. Промок от кошмара,

— стучалась не ты.

Что ж, тогда,

дела, пока,

я снова спать,

жену проведать

— отругать.

Неоконченная поэмка

ИЗ ПЕРЕПИСКИ АРКАДИЯ АКИРОВА И ПОЛИНЫ ЛАВРЕЦКОЙ

(сентябрь 1927 — апрель 1933)

Подготовлено к печати Яном Губиным

Подпольная типография «Соколов», Медведев, 1935

От редактора

Эта переписка попала ко мне благодаря счастливому стечению обстоятельств, о котором я пока не вправе рассказывать подробно. Полина Лаврецкая, вдова и боевая соратница Аркадия Акирова, передала мне связку писем, перевязанную выцветшей лентой, незадолго до своего отъезда. Она сказала: «Это не для печати. Или для печати, но не сейчас». Прошло шесть лет. Я решил, что время пришло.

Перед нами — живая речь двух людей, которые были не просто соратниками по подполью, не просто соавторами «Очерков по истории Слова и Дела», не просто мужчиной и женщиной, связанными той особой связью, которую мы теперь называем «дельфийской». Они были друзьями. Самыми близкими. И эта близость слышна в каждом слове: в шутках, в колкостях, в нежности, замаскированной под учёную полемику. Читатель, знакомый с поэмой Полины «Аркадия», увидит, как рождался замысел этой странной, учёной и одновременно лирической вещи — как миф об Одиссее, приплывшем в Аркадию, становился зеркалом их собственной одиссеи по разорённой Европе.

Письма публикуются с минимальной редактурой. Я позволил себе лишь исправить очевидные описки, расставить даты и снабдить текст краткими примечаниями там, где без них не обойтись. Поэма «Аркадия» осталась незаконченной. Я сохранил её в том виде, в каком она была найдена среди бумаг Полины.

Ян Губин

Медведев, 1935

1. Аркадий — Полине

Кёльн, 28 сентября 1927 г.

Здравствуй, моя Поль!

Получил твоё письмо и сразу принялся читать, оно сделало мой день счастливым — ты знаешь, я так устал в этой командировке, в Кёльне скучно, здесь всё деловое и грубое, немецкое (там, где нет тебя — мне томно, ты знаешь… там, где нас нет, да?). В общем, если коротко: канцлер готов пойти на уступки и закончить эту бессмысленную войну, но на невыносимых условиях: дашь за дашь. Мы же пойдём до конца, слишком много потеряно ради этого мира. Всё как было сказано накануне отъезда — никаких компромиссов. Ни холоден и не горяч. Пусть выбирают! Или думаешь, горячусь? Напиши, что думаешь.

Даже выступая на собрании со своими декретами, которые ты точно назвала, миру-мир, а аду-зад, ха! — я думал о тебе, о нашем домике в Коломне, о том, пошли ли в этом году яблоки. Как там красные? Не переношу зелёных, от них желудок болит, кислятина. Ужасно хочу вернуться, эта одиссея по Европе меня губит — хочу назад в свою Евразию, на островок, где ждёт она — моя Пенелопа.

А.

P.S. Прочитал начало твоей «Аркадии», сдаюсь, высылаю свой портрет с рамой: «ученику от побеждённого учителя» — ты больше меня поэт (всегда любил Сапфо больше всех этих Архилохов). Кое-что, конечно, надо вычитать и подравнять под гекзаметр, но смотри сама — в твоё поле не лезу, если сама не попросишь. Отвечаю заобеденным стихом (Бехарский оценил, товарищ Штосский повёл плечами):

Акрополь

Поле, предгорье,

мрамор.

Огнём бились стены, вечность о нём

Лестницей в башню, колонной во двор.

И снова предгорье, лавр, узор.

Нет стихии, подвластной судьбе.

Акрополь — я пишу о тебе.

2. Полина — Аркадию

15 ноября 1927 г.

Привет, мой друг.

Получила твой портрет, кто-то по дороге подрисовал тебе усы-вензели (жаль, то была не я!). Но мне приятно твоё признание. Знаешь, всё же не хочу, чтобы меня знали в литературных кругах, я не Гнедич, а ты, милый мой, не Жуковский, поэтому моя поэмка — только для тебя, Аркадий.

По ходу снабдила свои вирши комментариями (не будешь лишний раз корпеть над энциклопедией) — ответом скажи спасибо, старалась!

Полина.

Р.S. Ты спрашивал, что я думаю. Думаю, что ты горячишься. Но ты всегда горячился, и, может быть, именно поэтому я тебе верю. Возвращайся скорее. Яблоки пошли, и красные, и зелёные — все твои. Пенелопа ждёт.

---

Приложение к письму Полины: «Аркадия»

Эпическая поэмка

«Аркадия»

(с примечаниями автора)

Предисловие автора

Аркадия (др.-греч. Ἀρκαδία) занимала центральную часть Пелопоннеса. На севере граничила с Ахайей, на западе — с Элидой, на юге — с Лаконикой и Мессенией, на востоке — с Арголидой. Была названа в честь мифологического Аркада — сына нимфы Каллисто и Зевса.

П. Л.

Песнь I

Пой, муза, покровитель слепого поэта — какого?

Ну, скажем, Гомера! Что тысячи метров измерил,

Что бедствия Трои на вечности каменной выссек,

О, стихосложитель! А был ли? — не это мне важно,

Главное то, что — слепо предсказывал песней

О том, многоопытном муже, который,

Странствуя долго со дня, как святой Илион им разрушен,

Многих людей города посетил и обычаи видел,

Много и сердцем скорбел на морях, о спасенье заботясь

Жизни своей и возврате в отчизну... к любимой.

О, помнишь, любимая всеми жена — не Елена, другая,

Как долго она вышивала, спасая Улисса от пагубной смерти.

Но это — известно всё! спаси, Зевс, аэда. Мы о другом

Хотели поведать. В Аркадии, куда ни одна нога не ступала,

На юге — ворожеи, на севере — вьюги, ступала стопа одиссеева.

«Я в землю воткнул весло своё и хвалу отдал богу морскому, брату зевесову!»

— говорил Одиссей, приветствуя Аркадиан.

На площади уж гекатомбу готовили, пока в красноречии Зевсу подобный

герой продолжал: «Здесь будет в Аркадии храм Посейдоновый,

Так боги сказали. Они вам — благоволят, пока молят ваши дети им, в жертву даруя

по сот быков». Таков был указ хитроумного. Он — вестник морей,

Был почитаем в Мантинее, где даже монеты чеканные

Носили его тень. Олимпийцы — Афина, воолокая,

И Артемида-охотница — в долгу бы остались, как бы не обе

Указом провиденья, следуя истине, вернули Улисса на родину милую.

Примечание автора. В Аркадии Одиссей считался основателем святилищ Посейдона, Афины и Артемиды. Согласно мифу, в этой стране Одиссей воткнул в землю весло и прославил бога Посейдона, построил в его честь жертвенные алтари. Народ Аркадии долго помнил о страннике, который принёс в эту сухопутную страну первую весть о море. Греческие мореходы сделали Одиссея своего покровителем. В аркадском городе Мантинее в классическое время чеканились монеты с изображением Одиссея, втыкающего весло в землю.

Песнь II

Аркада, обитель чистородных пеласгов, царствует в мире.

Её пилигримы, овец гонители как небожители —

живут под богами, не зная забот. Поля, кипарисы, предгорья,

Нимфы, пастушки́ с пастухами, питают Олимпа плоды,

Не зная печали, иной пасторали им неизвестны иные печали,

Тех, кроме которых, человеку подобны — вкушенье природы красот,

Почести Зевсу, огня очага сохраненье, Эрос, Танатос, а на устах

Обрывки стихов, сложенных только что или давно —

В Аркадии — вечность, им всё равно до времени моря,

Они в нём плывут, довольно, спокойно. Но тут…

…что же дальше, спросишь — не знаю, нужен конфликт. Я перечла твоё письмо, ты задавал вопросы — ответы найдешь в обеих песнях.

Твоя Пифия.

Песнь III

(Не окончено. На полях — карандашная пометка Полины: «Нужен конфликт. Перечла Фукидида — кажется, нащупала».)

3. Аркадий — Полине

7 ноября 1927 г.

Дорогая, извини, что долго не отвечал — мы закончили, мир подписан. Условия — наверное, уже знаешь из газет. О таком в письмах не пишут, мало ли кто нас читает. Но я читаю только Фукидида, по твоей наводке, и тебя, моя хорошая.

Заинтригован, честно говоря, что же будет дальше? Из «Истории» догадываюсь, что война. Я давно, ещё мальчиком, читал о Пелопоннесе, воображал себя Эпаминондом. Друзья смеялись, называли Алкивиадом, а я плевался и читал Аристофана. Ты понимаешь, к чему это я? Хотя, кого я обманываю. Наверное, у тебя уже всё кончено, а если нет — приеду и всё прочитаю. Уж больше нету возможности писать — отсылаю скорой бандеролью вместе с портретом — кого? Увидишь, оценишь. Люблю, це́лую.

Аркаша.

Р.S. Портрет Сапфо. Ты просила — я помню. Пусть висит в твоём кабинете.

4. Полина — Аркадию

15 ноября 1927 г.

Мой друг, мог просто сказать «спасибо». Но портрет Сапфо мне правда приятен; нравится больше твоей жуковской шуточки. Благодарю. Повешу в твоём кабинете — будешь смотреть и помнить обо мне.

К слову, я обычно у тебя пишу. Беру твои книги без спросу, делаю там заметки и рассматриваю твои каракули (может, хватит курить во время чтения?). Взяла перечитать «Лисистрату», так у тебя на самом интересном моменте — пепел, а страница чуть ли не прожжена в середине. Скажешь, засмеялся, кашлянул и всё случайно. А я отвечу — ты неряха. Книги надо беречь. В них — бессмертие души.

Но да ладно. Я действительно написала ещё кое-что. Много готовилась, перечла всё, что только можно, от Гомера и Геродота до Толстого («Войну и мир») и, прости господи, Джойса (то было лишнее, признаюсь). К любому писанию я отношусь серьёзно — не как ты, с наскока, я так не умею перепрыгивать барьеры, я скачу медленно, наслаждаясь воображаемым. Поэтому мы и дружим. Прости за эту конную метафору — скабрезные шутки не потерплю. Только при встрече.

Очень жду тебя. Пока будешь ехать, прочитай моё приложение к письму.

Полина.

---

Приложение к письму Полины: «Аркадия», песнь IV

(Примечание редактора. Эта песнь была приложена к ноябрьскому письму и сильно отличается от первых двух: миф здесь становится почти прозрачной аллегорией текущей войны.)

Песнь IV. О скитаниях Аркида и зове судьбы

Пой, муза, о том, как аркадянин встал у порога,

Где мир разделился на «до» и «после» войны неминучей,

Как облачился в доспехи, что прадед оставил в покое,

Меч взял тяжёлый — и в сердце вопрос: «Как спасти свой народ?»

В храме, где дым от курений к сводам высоким стремится,

Пророк по полёту птиц вещает судьбу непреложну:

«Вижу я стаи, летящие с юга на север,

Вихрь разрывает их строй — знак грядущих потерь.

Орёл и ворон кружат над долиной в сомненье,

Кто победит — не прочесть, но кровь прольётся без меры.

Словно море, что некогда пело о славе и чести,

Ныне шумит о мече и о гибели дней».

Аркид внимает, в душе его — пламя и холод,

Он меж двух огней: за Афины ль идти, иль за Спарту?

В гаванях — триеры, в полях — щиты и копья,

Каждый союз — как шаг над обрывом без края.

«Ночь без звезды, без огня, без ответа…» —

Так и путь мой: кругом сомненья, а выхода нет.

Но должен я выбрать — не меч, а слово, не месть, а совет,

Чтоб не стать тенью в вечности, а светом в веках.

«Вспомни, — шепчут тени, — как в Фенее старики

Говорили: „Лишь мудрость спасёт от беды великой“.

Найди Эпамидона, мужа, что видел начало,

Что предрекал: „Кто сеет железо — пожнёт бурю печали“».

И пошёл Аркид по дорогам, где пыль и забвенье,

Мимо руин святилищ, где нимфы молчаливо скорбят,

Через леса, где Пан когда‑то играл на свирели,

К горе Киллене, где Гермесу алтарь воздвигают.

«Путь сквозь клевер и ветер, к далёкой звезде…» —

Но ныне ветер несёт не мёд, а пепел, не шёпот, а крик.

Путь мой — не к счастью, а к истине, к слову, что крепче меча,

Что спасёт Элладу от гибели, от вечных разлук.

На перевале, где ветер поёт о былом,

Встретил он старца — седые волосы, взор глубо́к:

«Я — Эпамидон, — молвил тот, — слышал зов твой далёкий.

Судьба не слепа, но строга: ты должен решить —

Не за Афины, не за Спарту, а за Элладу встань,

За тех, кто пашет, кто ткёт, кто растит виноградник.

Пусть слово твоё будет огнём, что не жжёт, а светит,

Не железо, не кровь, а речь — вот путь, вот ответ.

Война — это зеркало, в нём отразится твой выбор:

Будешь ли тенью меча — или светом надежды?»

«Страна без опоры, но с памятью в сердце…» —

Но ты, Аркид, должен чуять землю, народ, судьбу,

Чтобы слово твоё стало мостом меж огнями,

Меж Афинами и Спартой, меж смертью и жизнью.

Аркид склонил голову: «Учи, мудрец, как идти,

Чтоб не пропасть меж огней, а путь проложить к миру».

Эпамидон поднял руку: «Смотри — там, на востоке,

Первые звёзды взошли. Это знак: начинай с малого —

Собери тех, кто устал от вражды и раздора,

Пусть слово твоё будет крепче, чем сталь и опора».

Так начал Аркид свой путь — не вождь, но вестник,

Не воин, но мост меж огнями, что жгут Элладу.

А в храме пророк, глядя в небо, шептал: «Да свершится…»

И птицы летели на юг — к новым землям, к надежде.

«Звезда, что ведёт не к власти, а к согласию…» —

Пусть будет слово сильнее меча, а память — вечна.

------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Примечание редактора. На этом поэма «Аркадия» обрывается. Песнь V, если и была написана, не сохранилась. Полина Лаврецкая, насколько мне известно, больше никогда не возвращалась к этому замыслу. Переписка продолжается ещё несколько лет — до апреля 1933 года, — но письма становятся всё короче, деловитее, а потом и вовсе сходят на нет. Аркадий Акиров к тому времени уже несколько лет числился пропавшим без вести. Полина умерла в 1934 году.

Я. Г.