Вечера.

Вечер первый.

Слышишь?

Небосвод от погрома трясётся,

И сколько бы раз ни молил —

Всё равно ветер с севера с криком несётся.

На Олимпе беда, да куда простому

чревовещателю,

Потребителю массовых сцен — грехопадение, тьма показательна.

Бей челом до памяти вмятины, от Богов до Шаманов болот,

От и До — так чувствительно, знаково.

Нам каждый Бог перекрыл кислород.

Ты выкидывай чётки, дружище, настала пора считать звёзды —

О поверь, их там больше в разы, чем окурков, что ты затушил об подошву.

Там, где реки комет, мириады планет идут шлейфом Бесцельной, —

Лишь один человек идёт сквозь берега всей бескрайней, обширной вселенной!

Это ли не удача?

Нам родиться с возможностью покорять звёзды,

Смотреть на небесную пыль, размышлять: «А насколько всё это серьёзно?»

Так что, друг, не робей, поскорее одевай герметичный скафандр.

Мы увидимся лет через сто —

Когда я наконец оседлаю Центавра.

Холодная война при горячих обстоятельствах

Мир не ожидал, но сам настраивал рояль в кустах.

Я уже заебался лазить, жить в этой траншее.

У него сквозное, сука, док, быстро зашей его.

Артиллерия работает на фоне декаданса.

Пехота ожидает тихо штыкового танца.

Канцлер, когда бить британца?

Ребята ожидают разрывную ту от Ганса.

Ни шанса, ни конца. Но настрой заметно подувял.

В траншее резко начался накал.

Щас нашу тактику испытают на нас.

Через секунду в окоп просочился газ.

И я прошу тебя: на небо не смотри —

Там ангел фосфорный, сияют огоньки.

Не переживай, друг, и лучше не дыши.

Если вспомнишь Господа — яро ему молись…

Пулемётный грот погряз в крови.

Пулемётчик — под слоем земли.

Я же не волнуюсь ни о чём,

Мне ваши пули боле не почём.

Мне с детства предвещали путь к Раю,

Но от войны пути все лишь ведут к Аду.

Вечер второй.

"Не нужен факел, не нужна звезда,

Чтоб корабли разбились об молчанье.

На берегу горит Маяк. Вот оно,

Место прощания."

И развалился горизонт на перламутровой воде.

Чтобы найти ориентир, высматривать нужно извне.

А ведь один моряк искал, даже команду собирал,

Шторма, бураны побеждал,

Но все погибли от идеи. Теперь тусуют в Смертидее.

Даже Адаму ведь была заложена одна мысля: «А что это за дивный фрукт?..»

Так кто виновник этих бед? Где обитает человек?

… Так посмотри за горизонт, разбей об плинтус перламутр.

Он уже стоит за тобой, со всех сил, не жалея рук,

Душит детей своих, людей твоих.

«Забей на них» — тебе твердит,

«Убей себя, лети, душа, поймаю Я, на небесах…»

А он стоит в густом дыму,

Один, не нужен никому,

Одновременно нужен всем.

И потому, садясь на мель,

Людишки топают к нему —

толкать забавную мысль.

… Но Маяк Безыдейности

манит к себе корабли, ожидая спасения,

но слышит всё тот же мотив. Для чего эти мнения?

Я это слышал давно. Боги, дайте терпения.

Мне нужно дождаться его — Человекотворения.

Вечер третий

Охолощённая трава — травой уже не пахнет,

Запах земли после дождя напоминает серу.

В свету померкли все леса, опали ныне кроны,

Напоминает воздух мел, все умерли вороны.

Остался только на земле посланник шестикрылый:

«Я опоздал, прости, Земля», — и за туманом скрылся.

Наш город известен тем, что тут гулял поэт и всё ещё тут рыхлая земля.

От тонкости учения под кодовым названием «Снежок»

пара убитых в лист — не в счёт.

Считай по головам, а лучше по фуражкам:

звезда красная ложится на казённую бумажку.

Вечер четвёртый.

За пазухой Христа оставь всё, что во мне нашла.

А я уйду во мрака щель, где свет сворачивает швы.

И если спросишь вдруг: «Ты где?» — разойдусь по швам тишины.

Я чую — мы тут не одни. Я где-то видел пару глаз.

Они смотрели на меня и осуждали каждый раз…

Здесь даже эхо врёт теперь:

«Оставь. Спустившимся — не встать».

Я чувствую его ладонь. Она касается меня,

спускаясь от шеи к груди. И он не ждёт согласия.

Рука скользит по рёбрам вниз, как по ступенькам без перил.

Я знаю, он меня простил.

Я знаю, он за мной следил.

Оставь за пазухой Христа всё, что осталось от меня.

Вечер пятый

Мудрый змей Ка,

расскажи мне, когда

звёзды стали мерилом

бескрайнего неба?

Когда океаны, пред шагом его,

распахнули себя, озаряя всё дно?

Когда чёрный вдовец,

позабыв про победу,

на столик кладёт золотую монету,

разменяв её жизнь

на стакан едкой браги?

Здесь нету друзей,

но и они не враги,

что по ночам хитро точат клинки.

Когда ветер времён

лихо вздёрнет затвор,

стреляя юнцу в неотпитое горло?

А тот, делая вдох, не заметив подвох,

дряхлым стариком ложится на кровати.

И ему снится сон, где как он, старики

считают ушедшее, как волосинки.

Здесь всё те же картинки:

резво скачет гуашь по холсту и руке

одной юной дамы.

Только сели, как встали,

а когда приказали?

Когда небо падёт,

когда солнце сойдёт

с орбиты, катясь в бесконечную бездну?

Расскажи, мудрый змей,

так кто мы теперь?

Неужто вся жизнь —

уходящее солнце?

Вечер шестой

Кровосмешение — это не есть хорошо.

Но людям и так всё равно, ну и что?

Но для тех, кто взирает с Олимпа,

Для тех, кто познал саму тьму,

Из чьих рук океаны стекают

И звёзды гасят по щелчку —

Это не есть хорошо.

Но зато

Такой брак дарит чудные формы:

Так из чрева он тащит змею,

Выплёвывая на берег

Очередную Химеру.

Застыло вдруг время —

Кто-то играется с ним,

Поблёскивая чешуёй,

Отражая лучи обратно на солнце.

Оно явно стало горячей.

Молитесь быстрей —

Она сделала свой первый шаг.

И пал резко Рим, за ним Троя,

И ещё трое божеств.

Их имена я не помню,

Но я запомнил их страх —

Он как сто человеческих жизней.

Такое увидеть во снах —

Всё равно что разума лишиться.

И вот, шагнув ещё раз,

Она душит могучего бога.

Но тот, схватившись за пасть

Порочную, прекратит злобу.

И так проходят века,

А Химера всё лезет из чрева

И убивает богов.

Вот такого её бремя.

Но время ведь снова идёт,

А боги почти все исчезли.

Людей всё так же полно —

Так что геноцид неизбежен.

Вечер седьмой

У собаки нету мяты, чтобы получить экстаз,

У собаки есть хозяин, чтобы выполнить приказ

И когда собака сдохнет, она не увидит Рай

Лишь на время, после смерти, она вновь услышит лай

Но он будто незнакомый, и не добрый, свой, родной

А бездомных, тех с оскалом, что прижились за стеной.

Тех кто знает вкус свободы, кто не знает тёплых рук,

Для кого хозяин - враг, а не твой ближайший друг.

И поймёшь ты, околевший, среди вечной мерзлоты:

Рай был там, на грязной кухне, где давали есть с плиты.

Был экстаз - бежать за палкой, забывая обо всём,

А не мёрзнуть здесь, без шерсти, ледяным ослепшим псом.

Вечер восьмой

Я видел детей их в могиле.

По виду те были больны,

Но умерли не от болезни,

Не от оспы, не от чумы.

Я бережно, худой рукою,

Факел с кострища несу.

И так же небрежно на тело

Эту искру положу.

Горели как Троя, их трое:

Сын, его брат и сестра.

Пять, восемь, пятнадцать.

Сожжены в шесть сорок два.