Вальс Химер

Глава 1

Обретение лета

Ваш телефон молчит. Звонящий да обрящет.

Традиционный путь свести себя с ума.

Отложенный звонок – разлуки долгий ящик

От станции июль до станции зима.

Дождём по сентябрю, туманами по листьям,

Манящее тепло обманывает всех.

Вы спутали опять следы свои по лисьи –

Границами ресниц и пальчиками вех.

Ваш телефон молчит. Какая неудача,

Запутаться в словах, невысказанных вслух.

А в звуках тишины не разобраться, значит

И смысл не уловить, как тополиный пух.

Мой маленький каприз – дождаться бы ответа,

И что он принесёт – такие пустяки!

Молчание двоих даёт в итоге лето,

А длинные гудки слагаются в стихи.

Последняя война

Разыграны битвы, закончены войны,

Все сволочи сыты и волки довольны,

А в каждой из сыгранных сцен и мистерий

Подсчитаны все до единой потери.

Пробились седины за время потехи,

Сломались клыки, износились доспехи,

На белых одеждах лишь бурые пятна,

Да как-то болит под ребром непонятно.

Ведь что-то волнует, и что-то тревожит,

Какие-то сны издалёка, быть может.

Забытые письма, неяркие фото,

Где с кем-то сражается доблестно кто-то.

Усталая память, безмолвное время

Развеют золу и помирят со всеми.

И только лишь двое картинкой вчерашней

Хотели бы снова сойтись в рукопашной.

Напрасно. Ведь подвиг – иллюзия цели,

А руки пусты, и глаза потускнели.

И те, кто в баталиях были убиты,

Покоятся в мире на кладбище быта.

Скала

Ветер твердь гранит веками,

Оставляя малость. Что ж,

Что не сточит в крошку камень,

То размоет в осыпь дождь.

Скулы скал в оскалах сколов,

Мох, да серая дратва.

На уступах полуголых

Снег удержится едва.

Никого. И только птица

То ли вестник, то ли страж

Охраняет не границу –

Неизменности мираж.

***

Стряслось добро, огромное добрище.

Его не ждал, оно само стряслось.

Среди зимы, в морозный декабрище

Ввалилось в избу как голодный лось.

Оно, стрясясь, снесло косяк и крышу,

Упал комод и индекс Доу-Джонс.

Я влез на стол, а все клопы и мыши

Рванули в створки выбитых окон.

Кому – конец, кому пришло цунами,

Кому – повестка, мне пришло добро,

Уткнулось в бок немытыми ушами

И засопело в левое ребро:

– Люби меня, как меру равновесья

Слепых богинь, глухих полубогов.

Добро мычало ласково, мол, здесь я,

Надеюсь, ты принять меня готов? –

– Куда мне столько радости случайной,

Сказал я тихо, силясь покраснеть.

Ведь знают все, я по добру скучаю

И открываю двери по весне.

Артефакт

Сомнения откормленную тлю

За пазухой тревожу и лелею.

Мне кажется, что я тебя люблю.

Мне кажется, что я себя жалею.

Не выбор – суть, а сам раздумий акт.

Последствия решения туманны.

Ты для меня и в шубе – артефакт,

И голая – на выходе из ванной.

Вечерний путь

Остатки дня в далёкой топке

Сожжёт закат. Туманный шлейф скользнёт по тропке, Поджав бока.

Под шорох игл к речному плёсу Извилист спуск. И тишина, увязнув в соснах, Горчит на вкус.

Не торопись ещё немного, Ведь ты боса. Пусть темнотой оближет ноги

Твои роса.

Пускай твой путь такой не прочный.

И зыбкий пусть. Я у реки сегодня ночью Тебя дождусь.

Отречение от стужи

Не отрекаются от стужи,

Когда потеряно тепло

И снег в растерянности кружит,

В лицо вцарапываясь зло.

Ты будешь ждать погоды милость,

Ты будешь прятать плечи в плед.

Гадать над тем, что не приснилось,

Поскольку то, что снится – бред.

Как одиночество доверить

Тому, кто, как и ты, во сне,

В твои незапертые двери

Войдёт нечаянно извне.

И для кого твой холод нужен,

Чтобы зимой сгореть не зря.

Не отрекаются от стужи

От декабря до декабря.

Большое и малое

Приложусь к осине ухом, В небе дырочку найду, Но в неё ни сном, ни духом Не пролезу, не пройду.

Попытаюсь помолиться, В ожидании чудес… Протечёт ответ водицей Через дырочку небес.

К задаванию вопросов Видно я совсем не гож: Просишь манну – выйдет просо, Ну, на крайний случай, дождь.

Но когда измучен зноем, Влага с неба – это да! …пусть в отверстие сквозное Каплет чистая вода.

О вреде диалогов

Мы тупеем, порой, в диалоге

(В монологе же мысли стройны)

Что сказали друг другу – в итоге

Так убого с любой стороны.

Я с тобой объяснялся ночами,

Не боясь заплутать ни на миг,

Только то, что понятно в начале,

Всё равно заводило в тупик.

Упиваясь своим красноречьем

Не горжусь, что себя обнажил,

Потому что все речи увечны

Растяжением мысли и жил.

Что надумалось – кануло в лету,

Что сказал ­– перестреляно в лёт.

Так обидно, что кончилось лето

И июнь одевается в лёд.

Свобода выбора

Пока искал свободу воли

И сделать выбора не мог,

Господь хранил тебя от боли

И от большой любви берёг.

Все чувства – мелкие страстишки,

Потери… так…, не навсегда.

Враги – не очень и не слишком,

А горе – вовсе не беда.

Живёшь, себя не обижая,

Не постигая как близки

Года твоих неурожаев

И дали давящей тоски.

Гореть бы? Нет ни дров, ни спичек.

Тонуть? Ни края нет, ни дна.

Ты страхом жизни ограничен,

Но смерть за гранью не видна.

Постой!

Эй, постой, длинноногая! Я согласен на многое. Ну, а если избалую, То согласен на малое.

Эй, постой, кареглазая! Разобрался не сразу я, Что за призраком рыская, Удаляюсь от близкого.

Эй, куда же ты, милая! Счастье писано вилами – По водице морщинами. Ты успеешь. Ищи меня!

Ливень

В такую слякоть и собаку Никто не выгонит под дождь, Когда под пешеходным знаком Дорогу вброд не перейдёшь.

С зонтом в руках мечтать не вредно, Но беспокойный локоток И под сигнал, другим запретный, С тобой нырнёт в любой поток.

Потом, конечно, чай с малиной, А может кофе с коньяком. И возвращение под ливнем… Домой. Под зонтиком. Бегом.

Нерешительность

Когда привычное постыло,

Другие падают в пике,

А я опять меняю мыло

На шило в даренном мешке.

Когда иной стоит на бровке

И ветер бьёт его под-дых,

Я вью из слов своих верёвки

И молча вешаюсь на них.

Эх, на миру пропасть заметней,

Да весь огонь ушёл в свечу.

Я так хотел бы просто петь ей,

А всё выходит, что шепчу.

Голем

Поманит надежда выменем,

И тут же, разинув пасть,

Бросаешься с новым именем,

Пытаясь к соску припасть.

Но это всё игры случая,

Вся влага ушла в песок.

Напрасно я глину мучаю,

Железный грызя сосок.

От камня лишь запах женщины –

Дуальность чужих дилемм.

И колятся скулы в трещины.

И скалится мой Голем.

Забыть или не забыть…

Чего тебе надо, парень!

Кем хочется, тем и будь.

Пусть сердце – холодный камень

Качает по венам ртуть.

Вычёркивай всё и сразу

Из памяти и седин.

Без щёлочек ум за разум

Заходит один в один.

Забудься когда захочешь,

И снов золотая взвесь

Расплавится в слиток ночи

Сегодня, сейчас и здесь.

Зачёркнутый день вчерашний.

Забыто всё, извини.

И колокол твой на башне

По ком он теперь звонит?

Диогеновы стены

В Диогеновой бочке души

Не дают постоянной прописки,

Потому не спешим разрешить

Постороннему сделаться близким.

К сожалению, мы не из тех,

Кто готов приютить квартиранта.

Наши бочки имеют успех:

Ложь прекрасней, чем голая правда.

Помани и опять обманись,

Приближённый окажется дальним:

Самый близкий доступный карниз

У тебя в Диогеновой спальне.

Мы не стали до боли близки,

Выбирая уют одиночки.

И за это ночами виски

Нам сжимает, как обручем бочки.

Еле видимый в прорези век,

Огонёк и мерцает и тухнет.

Диогена зовёт человек,

Освещая тарелку на кухне.

Остаётся

Остаётся только комкать

Лист исписанного тела,

Что украсть ты не сумела

В целлофановой котомке.

Остаётся только помнить

Всё, что вынесено вором

В лабиринтах разговоров

Из объятий душных комнат.

Остаётся только верить

С фанатичностью адептов

В возвращение предметов

Или слов, по крайней мере.

Остаётся только слушать,

Как собьётся южный ветер

При неправильном ответе

На запрос по наши души.

И на всех рассветов фоне

Мы с тобой конечно будем,

С безразличным видом судей

Ненавидеть телефоны.

Остаётся, остаётся

Ощущение потери

И не запертые двери.

… Если кто-нибудь вернётся.

Полдень

Пусть впадает город в кому, И вода уходит в глину, Даже с пухом тополиным Снегопады выйдут комом. Не сойдётся лето клином, Если мы с тобой знакомы.

Обожжёт на ветках листья Солнца жёлтый лейкопластырь. Отработанным балластом Их сорвут ветров баллисты Недовольно и всевластно, Вперемешку с белым твистом.

Мы с тобою в долгой пробке Даже в самый жаркий полдень, Не одевшись по погоде Из автобусной коробки Всё равно вдвоём уходим, Пробежать по самой бровке.

Пусть вода впадает в кому, И уходит город в глину, Прижимаясь узким клином, Горизонтами влекомы Улетим маршрутом длинным,

Если мы с тобой знакомы.

Зной

Липкий ветер летний,

Мучаясь от зноя,

То ли шепчет сплетни,

То ли тихо воет.

Разомлев в долине,

Лето жаром тлеет

Между горных линий,

Согнутых в коленях.

Горизонта вывих

Прячет сосен тени

И в озёрах синих

Глубиной густеет.

У воды прохлада

Жмётся осторожно.

Вот и всё, что надо.

Вот и всё, что можно.

Кай

Убеди наложеньем рук,

Обмани повтореньем строк,

Что не стало темнее вдруг,

И от холода не продрог:

В каждом полюсе виден плюс,

В каждом минусе скрыта суть,

И в молчании слышен блюз,

И в тумане есть верный путь,

За стенами зима не враг,

За порогом тепло не впрок,

За лесами дворец – барак,

За морями дурак – пророк.

Собери слово «вечность», Кай.

Обрети на века покой.

Но пока у виска тоска,

Эта вечность тебе на кой?

Суета

Беспокойно и шало, В мыле, соли и пене Я с кинжалом бежала, До последней ступени.

На ступени последней Все ублюдки и гады. Всё справляют обедни И танцуют ламбады.

Ух, надену им сбрую! Ух, сгоню с пьедестала! Ух, я им попирую Без приёма фестала!

Ща, как выступлю сольно, Ща, как выскажу громко, Ща, как сделаю больно И обрежу по кромке.

Тех, кто мучен нарзаном И добит атеизмом, Догоню, без базара, И начищу харизму.

На последней ступени Ни-ко-го, хоть убейся. Чё потела я в пене? Чё горланила песни?

Чё точила кинжалы, Пальцы правила с хрустом? И ваще, Чё бежала? На вершине-то пусто.

Петельки

На полуощущениях, на полуосязании И взгляд не отрывается, и руки на весу Уже как будто тянутся к волос твоих вязанию, А сброшенные петельки тебе всегда к лицу.

Под лакомые петельки, под лаковые локоны Ты спрятала смущение и спряталась сама, А я руками нервными кружусь вокруг да около И верно и немедленно схожу себе с ума.

– Попробуйте, попробуйте, придумать оправдание Такому поведению кого-нибудь из нас, А после сократите же меж нами расстояние, Позволив путать петельки на ощупь и на глаз.

Дума о коте

Тебе, по крайней мере, есть где Укрыть свой зад, мой кот, майн готт! На тёплой лестнице в подъезде В минуты бурь и непогод.

Тебе, по крайней мере, есть где Гонять по шее сытых блох. Мечтать о том, чего поесть бы. И о прекрасном, видит бог.

Тебе, по крайней мере, есть где Забыть о том и сём, мон шер. Лизать себя в интимном месте

И отмывать от грязи шерсть.

И мне, пожалуй, тоже есть где

Присесть устало. Иногда. Нет! Гладить вшивых – много чести. ...Но дать колбаски – это да!.

Отопительный сезон

К пОлудню не седым, В мареве неба перисто, Облако или дым Розовым пухом пенится.

Солнечно. И в лучах Даже не жар – видимость Лета. Но хоть на час Осень из роли выбилась.

Если сентябрь не зло – Просто деревьев тление – Значит, не повезло. Выключили отопление.

Могли бы

Мы с тобою не стали

Кромкой режущей стали

И на тающей тверди

Не любили до смерти.

Мы с тобою могли бы

Изменить себя, либо

На недолгую память

Всё как прежде оставить.

Мы с тобою едва ли

Всех себя отдавали,

Чтобы нам же досталась

Ожиданий усталость.

За бездействие плата

Не каменья и злато –

В первый раз, или сотый

В сердце боль и пустоты.

Оптимистическая трагедия

Пойдёшь ли налево, пойдёшь ли направо,

Найдёшь ли запретного древа отраву,

В любой скорлупе и любой оболочке

Отведать придётся её в одиночку.

На видных местах и местах непролазных,

Без всякой охраны, без чар и соблазнов,

Меж слов и поступков, в ошибок прорехи

Доступны любому грехи на орехи.

Не хочешь – не пробуй, захочешь – отведай,

В надежде найти на вопросы ответы.

Но нет совершенства в решеньях загадки:

У истины вкус, до обидного, гадкий.

Не стоит о древо познания биться,

История эта отыграна в лицах.

Осталось травиться на долгие лета:

Отдельно – Ромео.

Отдельно – Джульетта.

Неназначенные встречи

Неназначенные встречи не случайны. Торопливо перелистывая дни, Мы с тобою далеки необычайно, Даже если без свидетелей, одни.

Обобщая обоюдности симпатий, Убеждаюсь в благотворности измен. Дорогая, репутация без пятен – Всё равно, что на витрине манекен.

Эх, такие мысли прямо богу в уши. Он тебе бы намекнул у алтаря, Что за счастье покупает дьявол души, Искушая недозволенным не зря.

О, не бойтесь, это шутка и не боле. Пара полных легкомысленности фраз. Я свободен в рамках собственной неволи, Обозначенной пространством ваших глаз.

Амбулаторное

Небо, размякшее над головой,

Гордое тем, что выше всех.

Господи, воздух с утра какой!

Дышишь и не надышишься.

Дворник с дороги махнёт за пятак

Весь золотой запас метлой.

Выйди на улицу просто так

И непременно засветло.

Лечит нездешним теплом октябрь

Листьев последних оспины.

Было бы так хорошо хотя б

До середины осени.

Вера в Павлову

Начиная, казалось бы, с малого,

Не касаясь, естественно, многого,

Убеждала меня Вера Павлова

В том, что даже убогому – богово.

Ну а если чего и не знала бы,

Всё равно сочиняла бы набело

И, построчно, меня Вера Павлова

О бумагу шершавую правила.

Только буковки – капельки олова –

Отражались бы в зеркале разума

И сжимали дырявую голову

Раскалёнными докрасна фразами.

Хоть и время какое-то сучее,

И душа до предела усталая,

Пусть не часто, от случая к случаю,

Я тихонечко верую в Павлову.

Придумаю (женский романс)

Пускай расплачусь лишь для виду я, Что Вам солёная вода! Мне Ваши пальцы проще выдумать И греть дыханьем иногда. Мне легче Ваше равнодушие От пустоты не отличать, И на щеке полоски туши мне Как будто ваших губ печать.

Когда сильней души веления Пугливый холод Ваших глаз, Уткнусь лицом в свои колени я, Как будто обнимаю Вас. И безразличие молчания – Не расставания слова – Ещё не книги окончание, А лишь закрытая глава.

Я буду эхом в Вашем голосе, Я буду тенью Ваших рук, Я седины случайным волосом О Вашем возрасте совру. На радость или на беду мою С кем быть, того не миновать. Я Вас до родинки придумаю, И буду долго забывать.

Ноябрь

Перетекает листопад

В дождей слезливые потоки.

Всё, что копилось летом «над»,

Летит безропотно «под» ноги.

Еще несёт тепло Гольфстрим,

Бесплодны жалкие потуги.

Пьянящий плюс… Но в минус три

Ночь отрезвляет на досуге.

И, не скрывая нелюбовь,

Отгородившись облаками,

Господь жалеет семь хлебов

И обращает воду в камень.

Слова

Рядит в слова любовь

Человек, и заметнее

Верит, как и любой,

В собственное бессмертие.

Каждый цветной лоскут

В силу своих способностей

Глушит на миг тоску

И угрызенья совести.

Искренность не порок,

Вера – не вознесение.

Слово как мир старо,

Плодом оно ли, семенем.

Выпусти — прорастёт

Яблоком, червоточиной...

Будет забыт лишь тот,

Кто ронял многоточия.

Неприкасаемый

Спустись по лестнице навстречу,

Задень нечаянно плечом

И не молчи. От звука речи

Мир оплывает и течёт.

Качнётся пол и те же вещи

Размоет в фокусе зрачка.

Под тихий голос много легче

Тонуть от слабого толчка.

Водоворотом мысли кружит.

Не прекращая, говори!

Слова, невинные снаружи,

Такие сладкие внутри.

Пусть даже этот голос ветер,

Пусть даже эти звуки дождь.

Случайный взгляд настолько светел,

Что до утра рассвет не ждёшь.

И лишь когда с последней тенью

Светило выровняет счет,

От новых неприкосновений

Заноет левое плечо.

Грамматика дождя

Или глаголом наголо,

Или по существу

Ты о погоде плакала

Ягодами в листву.

Я собирал по вишенке,

Сам, как и небо гол.

Бил по рукам за лишние

Ягоды твой глагол.

Имя не существительно,

Звуки его – предлог,

Чтобы с руки живительный

Вкус я отведать мог.

Ягоды дополнение,

Как их не нареки.

Выйди же наводнением

Из берегов реки.

Буду твоим причастием,

Вишнею утолим.

Выпей меня на счастье ли,

И о дожде моли.

Миграция Сергею Борисову

Осенняя рыба уходит под лёд, И птица, срываясь из дома, Ломает с натугой крыла переплёт Страницами чистого тома.

Голодные лунки бумажного льда Щепотью из букв искомых Хватают подкормку – слова не еда, А чёрная сыпь насекомых.

Но птицы на спины шершавые рек Со всей нерастраченной дури Бросаются сверху под крик «имярек!», И перья прозрачные шкурят.

Не много для жаждущих выстлано мест Заранее взбитой соломой, Господь не заложит, скотина не съест Любителей льда и обломов.

И то, что останется полым пером Под слоем чернильных отметин Срастётся с твоим изнурённым нутром Во тьме, как при солнечном свете.

Тогда и в разорванный неба проём, И в злые от стужи глубины Отдашь оперённое слово внаём, Повязанный кровью единой.

Жемчуг

Искусственные бусины дождя Нанизывает осень на ресницы, Не уходи, причины не найдя, Дай каплям на губах моих разбиться.

Не держится на ниточке вода, Хватает жадный рот густую морось, Мы осень не любили никогда И под дождями замерзали порознь.

Удары капель – тихий ритм-энд-блюз Меняет темы и невнятно шепчет, Мне не позволит осень, я боюсь, С ресниц твоих собрать прозрачный жемчуг.

Язычник

Закрой глаза себе рукой,

Пусть благодарность не горчит,

Какой ни есть, сойдёт покой

При свете дня или в ночи.

Закрутит время на оси

Не гири цепь, а жажды гнёт:

Не попросившему «спаси»

Колени слово в пол вобьёт.

Оглохни вдруг и тишину

Прими как мать зачатья груз,

Чужую пробуя жену

На свет и, стало быть, на вкус.

Не постигая вер азы,

Молись язычником в подол,

Руками слеп и безъязык,

Уже не всадник, но монгол

Без угрызения души,

Кляня за холод декабри,

В её ладони подыши

И окончательно умри.

Лошадка

В январской ступе белую муку Не истолочь в спасительную манну, И у солдат, по сути, оловянных Не излечить осеннюю цингу, Когда они, предчувствуя приливы Апрельской жажды, так нетерпеливо Пытаются расплавиться в снегу.

Я вам пишу позёмкой января. Сухой поток, слова в песочной рамке Не поддаются правке и огранке. Ломая строчек выверенный ряд, Лошадка снова мается по кругу Как призрак застарелого недуга. Я вас люблю бессмысленно и зря.

Пока я к вам так ласково жесток И ненавижу трепетно и нежно, Не примирюсь с разлукой неизбежной. Мне дорог мой заснеженный шесток. Далёкий берег укрывают травы, Не одолеть лошадке переправы, Бросаясь в набегающий поток.

Вам зритель одиночества не в счёт, И перед ним витийствовать не надо. Он, как всегда, участник снегопада, Сквозь ваши пальцы медленно течёт, Но, как и прежде, так не осторожен, Что оставляет на замёрзшей коже Своё тепло, не помня ни о чём.

Заводные игрушки

Заведи себе кошку. Если не интересно, Заведи себе свинку. Наконец, хомяка. И когда станет тошно, на продавленном кресле В их пушистые спинки медитируй пока.

Заведи носорога, заведи крокодила. Заведи попугая. Властелина колец!* С ними будешь ты строгой, с ними будешь ты милой, Может что-то растает у тебя, наконец.

...В зеркалах – отраженья, таракана в стакане, Барабашку в квартире, паука на окне Как проблемы решенье, если холодно станет. И Басё процитируй. Им. А лучше бы мне.

Если хочется сильно, то не остерегайся, Вместо кошки и зайца ты меня заведи. В заводном апельсине дорогой «энергайзер», Беспокойные пальцы и моторчик в груди.

Можешь гладить и трогать, медитировать в плечи, Быть уютной, небрежно повторяя Басё. Я согласен на строгость,

Я согласен на вечность, Я согласен на нежность.

Я согласен на всё!

* хоббиты произошли от кроликов

Тайные желания

Хорошо быть слоником,

Выпуклым и выгнутым.

Бить по камню ломиком

За еду и выгоду.

Хорошо быть пёсиком

В серую подпалину.

Нюхать землю носиком:

Что на ней навалено?

Хорошо быть горкою

На равнинной местности

И вершиной зоркою

Озирать окрестности.

Быть бы мышкой маленькой

С нравом непоседливым,

Грызть соседям валенки,

Получилось если бы.

В чём себя попробовать?

Где ещё примериться?

Плавать в зимней обуви?

Повисеть на деревце?

Сколько, вон, непризнанных

С признаками зрелости

В ящик были избраны.

Что им не виселось-то?

Всё с самим собой никак

Не определиться мне:

Так охота слоником

И служить в милиции!

Человек спешит домой

Потеплело, ветер стих.

Минус тридцать пять.

Впутан в мех от сих до сих,

Лишнего не снять,

Человек спешит домой.

А куда идти?

Лучше нет дорог зимой,

Чем домой пути.

Дома пряников пяток,

В чайной ложке мёд,

И с заваркой кипяток

Опоздавших ждёт...

От камина жаркий зной,

В кресле тёплый плед…

Человек спешит домой,

Оставляя след.

Сила притяжения

Коленопоклонение

Пусть мир взорвётся и истает в тлене.

Всё эфемерно, если есть твой дом.

Есть в доме ты, и есть твои колени.

Есть я, к ним прижимающийся лбом.

Пусть бури освинцовывают души,

Когда тепло коленей не в чести.

Не слушай их, любимая, не слушай

И хвостик на резинке распусти.

Раскаяньем разлуку не замолишь.

Глаза без отражения сухи.

Коленопреклонение – всего лишь

Возможность отпустить себе грехи.

Котячье

Я – чёрный кот и я в тебя уткнусь,

В ладони источающие запах.

Пускай меня охватит слабость в лапах.

Я замурлычу тихо. Ну и пусть.

Я – чёрный пёс и я свернусь у ног

Твоих, уткнувшись сонно мокрым носом.

Сиди себе, и, греясь без вопросов,

Вяжи носки, как осени итог.

Я – тень твоя. Я рядом, за спиной.

Я нераздельно связан и прикован

К рукам твоим – периодом ледниковым,

В надежде отогреться в них весной.

«Зайца не видали?»

« я спросил у тополя, я спросил у ясеня.

Оба мне ответили: – шел бы восвояси ты» (c)mic29

Превращая мёрзлый воздух в пар, Самоистязаясь в три притопа, Кто-то согревает Краснодар, Кто-то на Урале греет жопу. Правда, говорят ещё в Москве Кое-кто ломается в тоскве.

– "Не видали зайца" ль ныне вы В травах одурманенных покосом? – Нет, не посчастливилось, увы, Видеть в заполярье зайцев бОсых. Видимо, от холода и бурь Вымерзли желания и дурь.

В наше время кролики не те! Не имея силы и потенций, Однополо в полной темноте Продлевают род на полотенце. А крольчихи с лицами наяд Вдоль дороги с косами стоят

И на праздник прямиком во льду, Выгрызая плоть замёрзшей ривы, Честь и совесть истово блюдут, Опадая в проруби с обрыва. Как одна ко дну идут ядром, Раздвигая снег и лёд бедром.

– Зайца ль не видали, рыбаки? – Нет, приятель, только рыба Фуга, И какой-то мусор у реки Разметала вьюги центрифуга. Подбирая вёсла и чепцы, Береги себя и силу цы.

Гоблин твой, небось, не лыком шит! Соскочить – не хвост крутить свинячий. Глянь вон там, в канаве чей-то шит. Может это зайчик накосячил: Прыг да прыг и сделал под кусток …Лыжный след с востока на восток.

Мёрзнут все. В Европе холода. Стерли спины о земные оси Мишки косолапые во льдах И слоны с попонами из мосек. Только заяц мой неугомонн, Что ему морозы и ОМОН.

Не ищи на юге, не ищи! Нету зайцев на Урале, нету! Холод вырождается в прыщи Тела фиолетового цвета. Что ты сможешь, милая, найти В полночь, после минус тридцати.

Выйди в поле! Месяц и фонарь. У аптеки, в венчиках и розах, Распинают чижика, как встарь, Революционные матросы. Может, поумерив нрав и пыл, Он заложит, с кем сегодня пил.

Много ль надо каждому из нас, Чтобы расколоться на допросе. Чиж запел и заложил на раз, Будто говорил ему Иосиф, Что заначил зайчик в тайничке Каплю никотина в хомячке.

В самую студёную из пор, С ёлочкой изрубленной на дровни, Как хоругвь, держа в руках топор, Вышел в город праведник и кровник. Выдохнул вонючий перегар, И, крестясь, сказал: – Аллах Акбар. –

Мол, в лесах полным-полно зверья, Только все кругом друг другу волки, Мол, душа и задница в чирьях, И не метит мушка на двустволке. Выдохнув, соплю стряхнул амбал: – Не видал я зайца, не видал!

Весь энтузиазм и весь запал Исчезают в проруби и втуне. Зайчик в поле вышел и пропал, Как в семидесятых первый лунник. Прокатился с горки пару вёрст И в снегу от холода замёрз.

Птица счастья – африканский вид. Зайчик русский – редкостная сволочь! Если в подреберье заболит, Ни один не поспешит на помощь. Может кто-то летом и хорош, Но к зиме устойчивее морж.

Раз, два, …десять, … минус тридцать пять Кто еще желанием заряжен? Выходите зайчика искать. Результат давно уже не важен. Всё равно, в морозы ни шиша Не найдёшь ни зайца, ни моржа

Хомячок

На ласковом плече пригреюсь хомячком,

Увижу тишину, укрыв слова меж дёсен.

И буду наблюдать, как выгнувшись, ничком

Планирует листва, завёрнутая в осень.

Как тёмная вода заледенеет в трек,

Перчаткой по лицу ударит непогода:

– Стреляемся зимой до первой крови рек,

До красных петухов и мирного исхода.

Под небом потолка, в кармане кенгуру,

На мякоти перин, завёрнутый в рогожку,

Усну во все глаза и до утра умру,

На ласковом плече, убитый понарошку.

У чёрного ручья, у тёплого плеча

Неслышимым мазком, для спящих незаметно

Лунатик Алладин из лампы Ильича

Добавит в синий джин две тоники рассвета.

Упрямцы

Упрямцев к выходу с вещами

Непонимание несло,

Где расставались не прощая

И оборачивались зло.

Спасали жалкие пожитки –

Свой горб, свой грех, свой тяжкий груз.

Чужие пробуя ошибки

На свой, сугубо личный, вкус.

От одиночества шалели,

Себя жалели, что есть сил.

Потом легли в свои постели,

И каждый сам себя простил.

Непрощённое воскресенье

Прости за то, что не любим. С любовью вышла невезуха. Прости, что я не белый Бим И не отмечен чёрным ухом.

Прости за то, что был несмел И верил, время бесконечно. Прости за то, что не успел. И за успевшее, конечно.

И я прощу за всё, за всё, Что между нами не случилось. За зиму, что с собой несёт Небес холодную немилость.

За то, что прав на выбор нет, И звёзды встреч не нагадают. А рёбра брошенных монет Нам никогда не выпадают.

Малина

«…как осенняя печаль навылет пронизывает

моросящим дождем глаза стеснительных

луж и голодных ёжиков в зарослях

засахарившейся на зиму малины» © mic29

Засахарилась на зиму малина,

И ёжики голодные в кустах

Выкладывают ягодные клины

С загадочной улыбкой на устах.

Глаза прикрыв, стеснительные лужи

Моргают от пронзающей воды

И делаются медленней и уже

На грани отвердения среды.

Осенняя печаль пройдёт на вылет

В отверстие грудное сквозняком,

Где прошлые ранения застыли

"И не жалеют больше ни о ком".

И я о том ничуть не пожалею,

С малины обдирая кожуру

В засахаренной холодом аллее

В простудой воспалённую жару.

***

И куда ни кинь, всё стена, да клин.

Все и так никак, всё ни эдак, блин!

В паутине снов, в лабиринте слов

Дорогая сеть, да дешёв улов.

На коне герой, на горе Икар,

Рот откроешь: – Эй!

А выходит: – Кар!

Неразменная основа

Тихо плакали качели,

Тени в сумерках тощали,

Ветер мёл сквозные щели

В окружающей печали.

Для опор не стало точек.

Время вышло, не иначе,

На пол высыпав песочек

Из просроченных заначек.

Ночь как будто не хотела

Ограничиваться малым –

Неустойчивостью тела

В равновесии усталом.

Я, тебя в ночи не слыша,

Становился тени уже

И ложился в тёмной нише,

Завернувшись в сумрак туже.

Из несметных звуков сонма

Ты всего лишь только слово,

В откровении бессонном –

Неразменная основа.

Пако де Лусия

Розовый фламенко улетел в Россию,

В глянцевое небо Пако де Лусия.

Выгнувшись по струнке, в лабиринты ритма

Женщина вонзится, острая как бритва.

Дробный отзвук эха метрономом точен,

Хищный гриф гитарный остриём заточен,

Оборвёт на слове, возродит на фразе

И в паркет вопьётся каблучком в экстазе.

Что он вытворяет, чёртовый испанец!

Женщина на углях обжигает танец.

Искусала пальцы старая гитара,

Чёрный гриф на вечер взял фламенко в пару.

Чужие сны

Дождь по утру стих,

Время – часов пять.

Взять, написать стих?

Или же вновь …спать?

Тает луны брошь,

Воздух росой свеж,

Режет рассвет-нож

В кромке небес брешь.

А за окном, глядь,

Не никого – тишь.

Мокрый асфальт – гладь,

Топкий туман лишь.

Этот туман – дым,

Этот рассвет с ним.

В этом дыму ты

Смотришь мои сны.

Если б в тебя вник,

Стал бы на треть бог,

Но упустил миг,

Или же не смог.

Перекрёсток

На последней остановке, Не смочив подошвы, вброд, По асфальту и по бровке Переходит ангел робкий Чей-то мир наоборот.

Не заметит, не замочит В чёрной пыли белых ног. Крылья клееные скотчем Держат в воздухе до ночи Над развилками дорог.

Перекрёсток – веский довод. Пережить его реши, Принимая путь как повод, Оголив руками провод Состояния души.

На последней остановке, Подобрав руками шёлк, Не спеша и очень ловко, По асфальтовой циновке Ангел речку перешёл.

Спасение на водах

Сохраняй в кармане чеки,

Будь готов – всегда готов-

Оказаться на ковчеге

Среди тварей и скотов.

Тихо в спины дышат овны

Козерогам. За стеной

Мир качается неровно.

Кто за праведника? Ной.

Упакованные в таре,

Поневоле невольны,

Ищут смысл жизни твари

В колебаниях волны.

Кто не спит, жуёт зевая,

Вспоминая текст молитв:

Выводи вода кривая

Напрямую до земли.

Ветер бдит, а море дремлет,

Случай рулит до поры,

Приведёт герой на землю,

Сменит правила игры.

Доплывёт ковчег до устья,

И кого не взял падёж

Добрый дяденька отпустит:

Мол, иди куда идешь.

Но, скорее на котлеты,

Пустит голого, без ласт,

Даже если есть билеты,

Кто не спрятался – балласт.

Если кормят, если поят,

Гладят разные места,

Что-то в этом есть такое,

Что-то это неспроста.

Ноев ласковых не слушай,

Обещанья – сладкий яд.

Доплывёт ковчег до суши,

Там тебя-то и съедят.

Водный мир

Такая жизнь. Такая вот байда.

Ассиметрична осень антипода.

Кому-то жарко, а у нас вода

Несогревать весной берёт за моду.

По чайной ложке тает каждый час.

Безликий день безвольной куклой Вуду

Исколот насквозь. Мир течёт у нас

Из ниоткуда в лужи и посуду.

Такая жизнь. Такие вот дела.

Дожди внахлёст сшивают небо с твердью.

Ничьи ладони знаками тепла

Не заклеймят в холодной круговерти.

Компромисс

Мир сиротлив, и не к кому прибиться, Не разрушая хрупкий компромисс. Когда один хватает воздух птицей, Другой, с такой же силой, тянет вниз.

Не торопите! Звёзды под ногами, А наверху гранитом выстлан свод. Не держит небо, твёрдое как камень, И не пускает в воду толстый лёд.

Я научусь смирению и лени. Вы согласитесь быть со мной "на ты" От глубины на уровне коленей До облаков, такой же высоты.

Другой

Мои слова украл другой И беззастенчиво дарил, Своё лицо закрыв рукой На вертикали без перил.

Мои глаза украл другой И жадно всматривался вдаль, Где горизонтом за рекой Твоя клонилась вертикаль.

Как от другого не таи, Забрать незримой тенью смог И пальцы быстрые мои, И крови торопливый ток.

Ценя чужое за пятак, Он жил в пределах "от" и "до", И говорил совсем не так, И отдавал совсем не то.

Я ворожил свой взгляд строкой, Я наполнял свой рот свинцом, Когда молчал тебе другой И закрывал рукой лицо.

Не было

Нет, не было дождя. И солнца не было, И снег не шёл, и холод не жевал. Чумы, проказы не было, и Эбола. И я был жив, и ты была жива.

И между нами тоже как бы не было Ни моря, ни пустыни, ни гряды. И не было ни Оскара, ни Небьюла. А так …воспоминания, …следы.

И как хотелось солнцева и небова Внимания, заботы и тепла… Но не было дождя меж нами, не было. И только жизнь сквозь пальчики текла.

Когда бы

Когда бы не были больны,

Когда бы не было войны,

Когда бы в истине вины –

Не больше градуса,

Тогда бы нитей Парок – прядь,

Тогда б копили хлам и кладь

И не боялись умирать –

Живи и радуйся.

Когда любили бы на треть

И зарекались дальше впредь

Чужие ноши вверх переть

Души томлением,

Текли бы благостно года,

Не ошибались бы тогда

И наслаждались бы, о, да,

Тоской и тлением.

Когда б боялись высоты,

Когда б не строили мосты

И были тусклы и чисты

Тела и совести,

Тогда бы не было проблем,

Тогда бы были глух и нем,

И не случилось бы ни с кем

«Печальней повести».

Когда приходит пора

Когда приходит пора прощать –

Слова сложиться напрасно тщатся –

Бросает в спину язык-праща

Холодный камень: пора прощаться.

Когда приходит пора уйти –

Не держат точки последних спаек,

Но то, чего уже нет в груди

Не отпускает. Не отпускает.

Когда приходит пора, когда

Ни сделать выбор, ни отмолиться,

На равновесие «нет» и «да»

Нет силы, бросить еще крупицу.

Кто первый

Кто упадёт с небес С крыльями или без, Завтра или сейчас Будет одним из нас.

Разве же это грех Быть одному за всех Чёрной своей порой, Думая, что герой.

Падать на дно не зло, Может, не повезло, Может, нелепый риск, Может, толкнули вниз.

Не открывая тайн, Руку с вершин подай. Что испытаний грязь, Если есть с небом связь.

Вечер

Вечер тёмен и ал, Покорив высоту, С ходу звезды вонзал Остриём в пустоту.

На мерцающий крап, Через призрачный креп Шпилил сумрачный драп, И презрением креп

К уходящему дню И фонарным драже, К очарованной ню На восьмом этаже.

Уговаривал в лоб Отражением ламп, Был не то чтобы сноб, Но на сладкое слаб.

Вечер вымолил сон, И восток, догорев,

Зачернил горизонт Бахромою дерев.

Собака и дождь

Не вой, собака, на луну, не вой. Не светят луны над лесным массивом. Прибит дождём к земле полудня зной – Актив июня осени пассивом.

Вода теплее кажется, чем есть На самом деле в озере и луже. А то, что охлаждает – это взвесь Тумана – внутрь, воздуха – наружу.

Роняют тучи капельки слюны Неслышимого, но большого зверя. Собака воет в небо, но луны

Не видно на промокшей полусфере.

Собака воет символом потерь, Привычно и без видимых усилий. Навзрыд скрипит простуженная дверь. Не ею ли собаку прищемили?

Письмо

Кропя письмо своё, моншер,

Я щурю глаз подслеповато

В анахронический торшер

И мну слова во рту как вату.

Когда в нутре горит душа,

И мысли горьким вкусом едки,

Письмо писать, едрёна вша,

Не пуп царапать у соседки.

Здесь в каждой букве свой резон

Пережитых когда-то болей,

Я сочиняю новый сон,

И верю в явь его тем боле.

Туша огонь разливом слов,

Фильтрую воду на бумаге.

Слова кусачие – не зло,

А, типа, бактериофаги.

Включая раз за разом блиц,

Гроза в окне снимает фото,

А я, тасуя маски лиц,

Пишу с упорством идиота

То, романтически слюня,

То, с иронической усмешкой,

Вы снова маните меня

И подставляетесь как пешка.

Не стоит путь напрасных жертв

И генеральских эполетов.

Я не дошел до вас, моншер,

Но дослужился до валета,

Я вам пишу, я в чём-то глуп,

Но что с таких возьмёшь? …Пехота.

Давно распух соседкин пуп,

И спать немыслимо охота.

Гуси, гуси, га-га-га

Ну, вот мы такие гуси. Казалось бы, не заелись. Как прежде летаем с Нильсом И труден в далёко путь. И мы как всегда не трусим И носим в конвертах ересь, И глупости этих писем Не чувствуются ничуть.

И дело совсем не в перьях, И мальчик совсем не тяжек, И крысы покинут замок, И шляпу сорвёт король. Но гложут сомнений черви, Что идол на шее – ряжен, И ноют следы от лямок, И в крыльях тупая боль.

Когда перейдём границу, В пике покидая выси, Получит пастух награду, Уняв приключений зуд. Успеет король укрыться, Вернутся в подвалы крысы, Загонят гусей в ограду

И шеи, шутя, свернут.

Сон

Перетекая в кошку, из руки

Выскальзывая на пол незаметно,

Смеялась в отдалении с другим –

Чуть видимым, и от того бесцветным.

Не достигая твёрдости стекла,

Пыталась растворяться в непонятном,

И снова стать собой вполне могла,

Чтоб тут же уплывать из рук обратно.

И люди – отражения теней,

И тени пробегающих кошачьих

Перетекали в кошек вместе с ней

И сумраке терялись, не иначе.

И это так привиделось во сне,

И это так запомнилось надолго,

Что тот, кто не менялся вместе с ней,

Хватал руками воздух, но без толку.

Град

Град ударял в подставленные бошки

И рассыпался в белую труху.

Бежали прочь прохожие и кошки

И материли тех, кто наверху.

Ломались ветки, листья опадали,

Ручей, урча, стремился под мосток

И там пихал потерянный сандалий

В забитый хламом узкий водосток.

Вонзались в землю молнии кинжально,

И запоздало делалось «ба-бах!».

Гроза стучала градом в окна. Жаль, но

Её впустить мешал подспудный страх.

Я так боялся сотрясений мира,

Но отзывался грому мыслях: – Йес!

Смотрел на дождь из сумрака квартиры

И растворялся в трепете небес.

Липа

Опять ходил и нюхал липу.

Какая, впрочем, ерунда.

И вы бы тоже так могли бы

Вдыхать пьянящий запах. Да.

В озерах, вытекших по трубам,

В лесах, завязанных узлом,

В отягощенном злобой урбо

И вам бы тоже повезло.

И вы бы там у парапета

Дышали липой до утра

И наслаждались до рассвета

На выбор – лучшей из отрав.

Непроходящий сон

Челябинск – порт пяти морей

И город трех небес,

В нём дует северный хорей,

Качая острый лес.

На рейде реи в перекрест –

Остроги и суда,

Вверху инверсии порез –

Оттуда и сюда.

Челябинск – город сувенир,

Граната – без кольца.

Рванёт – и скроет серый мир

Фабричная пыльца.

Вот так, как будто бы опло-

Собой – одотворён,

Выносит в чреве чад и зло

Молчанием ворон.

Челябинск – нет, Челябинск – есть,

Причина и резон

К любому выжившему влезть

В непроходящий сон,

Где босоногий бедуин

Найдет еду и кров

Среди столпов евроруин

И застеклённых дров.

В него ведут мои пути.

Когда же я проснусь,

Воскликну, мама, разбуди,

Я снова в сон вернусь.

Баллада о песце

Южные звёзды стремительно гасли над тундрой.

Солнце вставало над берегом острова Крита.

Плавило море в сверкании плазменном утро.

Вышел из норки песец на охоту небритый.

Где-то под настом скрываются жирные мыши.

Ищут фисташки из беличьих, скромных запасов.

Пальмы сухие под снегом грызут и колышут.

Злобно дерутся и громко ругаются басом.

Срок небольшой отведён им гулять и беситься,

С жизнью расстанется, минимум, целый десяток.

Будет довольна богатой добыче песица.

Пару живых, поиграться, оставят песятам.

В тундре суровой охота всегда непростая.

Корочка наста под лапой предательски хрустнет…

Мыши услышали: – вот и песец наступает!

Весть, от которой становится каждому грустно.

Брызнули серые в стороны! Хочется выжить

Критской полёвке, полярному волку и нерпе.

Смылась добыча, как будто сбежала на лыжах.

Значит, песята с песицей до завтра потерпят.

Хищный песец рефлексии предался и сплину:

– Цели мои исключительно близки и мелки.-

Плюнул на тундровый снег, первозданно-целинный:

– Целы запасы фисташек. Пусть радуют белок.

Скромного зверя терзали мечты сибарита.

Нет ничего аппетитнее сказок и басен.

Мыши, подумав, решили: на острове Крите

Даже песец, что подкрался, не так уж опасен.

+30

Сомлевшие собаки во дворе

Порывисто лопочут не по-русски

И щурятся короткими тире

На лифчики, заправленные в блузки.

Какое уравнение пупка!

С загаром, возведённым в чью-то степень.

Пока бедро качается, пока

Кончаются заснеженные степи.

Шифоны оголяют на просвет

И задирают ветер на порывы.

Он просит «да» и получает «нет»,

Оглаживая талии ревниво.

Железными набойками в бетон

Сердечный ритм усиленный стократно,

На честном слове джинсовый коттон,

Хочу – даёт, хочу – берёт обратно.

Пленит разнообразие стыда

И запахи нетронутой помады.

– Позвольте, поцелую вас?

– О, да!

А я вас?

– Нет. Наверное, не надо.

Таити

Таити, Таити… ну что вы стоите?!

Не бойтесь и чувства свои не таите.

Входите и путайте путы и нити

В привате кровати, при свете и свите.

Не пошлости бойтесь, а праведной фразы

О том, что ни с кем, никогда и не сразу.

Смятенные души подвержены сглазу –

Решайте скорее, поддавшись соблазну.

В цепи обстоятельств, как слабые звенья,

Цепляемся выдохом, всхлипом и тенью.

Внушаем свиданья, вкушаем виденья,

Сведения счётов и мышцы сведенье.

На сгибах и стыках измятой суконки

Теряется чувство опасности в гонке.

Сорвётся, где много, взорвётся, где тонко –

На крестике нолик, на клике иконка.

Таити, Таити…, почувствуйте остро

Как сходит засохшая масок короста.

Всё выйдет не быстро, но будет так просто.

И станет опять обитаемым остров.

Прощальный блюз

Сустав разбитый скользит по грифу,

В последний вечер не по тарифу,

В последний вечер закончив повесть,

В последний вечер как будто в пропасть,

В последний вечер он честь и совесть.

Вот это новость!

Уже усталый, ещё не старый,

Он греет пальцы своей гитарой.

На душной сцене почти что дома

Его реальность не лучше комы,

И струны жмутся звенящим комом

В пучок соломы.

На откровения я не годен,

Но как обидно, что он уходит

От скрипа петель до вспышки соло,

По цвету виски, по вкусу кола,

Пустой бутылкой скользит по полу

Какая сволочь!

От чашки кофе до блюза дозы,

Ломая ритмы, меняя позы,

В аду соблазна, в спиртовом рае,

Упавший ангел, позорный фраер,

На самом крае не замирая,

Не доиграет.

Уже не Дилан, почти Гевара,

Не обжигает его гитара,

Он упирается взглядом в ногу

И сил держаться уже не много,

А он всё верит, что снова мог бы,

Но блюз не догма.

Простим, пожалуй, потом забудем,

Мы сами в рабстве своих же судеб.

В дыму табачном, дыханьем спёртым

Мы тоже можем, мы тоже тёрты,

И чёрным блюзом порвём аорты,

Катись он к чёрту!

Гербарий

Погода – мелочь. Жёлтый гобелен

Побитый солнцем, траченый ветрами

Уже не роскошь, но ещё не тлен –

Гербарий лета в пластиковой раме.

Альтернатива ломкому шитью

Пунктирных линий – бархатная снежить.

Осталось только, лоб прижав к дождю,

Зелёный лист на ветке взглядом нежить.

Пропитан воздух выхлопом авто,

Насыщен вдох усталостью и гарью.

Осенний город – в сущности никто –

Дрожит и мокнет сумеречной тварью.

Осенняя эпитафика

Накинет город дождь и осень на лицо, И расплывутся магазины сквозь вуаль, И наклонятся над звенящим мертвецом, Читая слоганом надгробную мораль.

Спи, баю-баю, стеклоокий, засыпай, Укрытый прелестью и прелостью дерев. Колонизатор дев, бунтующий сипай, Ты умираешь, ни на миг не постарев.

Еще два дня и отопительный сезон Реанимирует сосуды кипятком, Но с колоколен дребезжащий перезвон, Не достучавшись в души, охает по ком?

Спи, окунаясь в леденящую купель. Уже застелен льном и выснежен альков, И если вдруг во сне привидится апрель, Поверь, весна тебе привидится мельком.

Другое эхо от удара каблуком, Другая ночь, и в небе розовом дымы, И по-другому сердце бьётся, и по ком Не угадаем и не выслушаем мы.

Последний город на столетия замри, Вот только был, и в одночасье вышел вон. Лишь ожидают те, которые внутри, В эвакуацию последний эшелон.

Сизиф и балбес

Умный камень в гору катит,

Пальцы гнёт внизу дебил.

Что ему высокий катет,

Если он на всё забил.

Дураку закон не писан.

Пусть по склону прёт Сизиф,

В покорении сей выси

Ощущая позитив.

Мой кирпич отнюдь не кабба,

Но до цели сто сроков.

Я его наверняка бы

Закатил без дураков.

Я б довольствовался малым,

Но завидую порой

Разогнавшимся амбалам

И уродам под горой.

Посмотрел без интереса,

Плюнул вверх, на сладкий приз.

Сбросил камешек в балбеса,

И опять спустился вниз.

Ночной певец

Геннадию Банникову

Я намазался маслом, сменил батарейки, Обстучал море груш, капитал сколотил, Где повыше залез и запел канарейкой, Напрягая себя, что есть духу и сил.

Поезда обождут, я на рельсы не лягу. На ветвях посижу, до утра попою. Песни громкие петь – не лохматить бумагу, Не стихи сочинять про судьбину свою.

Так орал, голосил. Солнце темень сменила. Кто-то камни кидал, кто-то матом брюзжал. Кто-то вил мне петлю, кто-то мылил мне мыло. Кто-то пыж забивал, кто-то правил кинжал.

И когда они все, нарумянены гневом, Ломанулись ко мне, трепеща и дрожа. Я покинул насест и отправился в небо, Уберечь организм от ствола и ножа.

Быстрокрылый певец, в оперении весь я, И собою хорош, и в натуре не псих, С высоты голубей и трибун поднебесья Всё что думал, сказал о соседях своих.

Ссора

Ты опять ни черта не права,

Но, играя в надрыв, не трави.

Отпусти меня чудо трава,

Эмболией вскипая в крови.

На бумажные чеки не рви,

Не читая слова по губам.

У меня от тебя ОРВи

И, как следствие, дело труба.

И, как правильно, дело табак,

И, как правило, чёрт побери!

Сквозь навешанных в драке собак

Не пройти от двери до двери.

А за стенами чёрный перрон,

А за окнами стылый вокзал,

А под полом с лопатой Харон

Узелок на платке завязал.

До щелчка распрямится сустав

И вдохнётся из рук нашатырь.

Я чужой изучаю устав,

Покидая родной монастырь.

А за дверью открытой – дрова.

За дверью последней – черта.

Или ты как всегда не права,

Или я не пойму ни черта.

Рыба, моя Рыба

– Рыба, моя рыба,

Как вы там на дне?

Вы бы не могли бы

В вашей глубине

Не таиться в тине,

Не сидеть в тени

Гротов тёмно-синих,

В складках простыни

Вязкого песочка,

Рыжих анемон,

В розовых носочках

Не клониться в сон.

Я бы вас галантно

В гости пригласил,

Я бы вас талантом

Взял и поразил.

Я бы вас приветил

И лица овал

Ваш при ярком свете

Кистью б рисовал.

Без сомнений ложных

С вами бы вдвоём

Погрузился б может

В тёмный водоём.

Удивил бы слогом,–

Волю дав словам,

И еще о многом

Рассказал бы вам.

Был бы симпатичен,

Был бы очень смел:

Глянул гипнотично

И любезно б съел.

Рождённая стоять

Галине Байковой

Не слушай никого, мы мелочны и шкурны.

Запишем сто рублей, дадим на пятачок.

Дарёного коня выбрасывают в урны,

Случайно заглянув в расширенный зрачок.

Там правды ни на грош, там веры ни на фантик,

Там мутная вода и сахарная пыль.

Обряженная ложь и никаких гарантий,

Что выдержит твой вес подставленный костыль.

Не слушай никого, мы слабые и трусы.

Соврём не по злобе, недорого возьмём.

Дежурные слова раскатятся как бусы,

Нанизанные в ночь, рассыпанные днём.

Любовь не по плечу, терпение по силам.

До цели босиком, проваливаясь в наст,

Ты так хотела всё, но малое просила.

И тот, кто наверху когда-нибудь подаст.

Не слушай никого. Несказанному внемли.

Что делать, все пути – нехоженная гать.

Ты ветру поддалась сгибающимся стеблем,

И выпрямилась вновь, рождённая стоять.

Мышиный бог

Мышиный бог в своей тиши

Уныло тешил сонный разум,

Слагая в строки сны, как фразы,

И междометия души.

К нему пришёл из дальних мест

Мудрец – ваятель пьедесталов

И, опустив глаза устало,

Застыл, прося явить чудес:

– О, повелитель суеты,

Дозволь испить с твоих ладоней

Слова, поскольку нет бездонней

Колодцев глупости, чем ты.-

– Да, ради бога же, ей-ей,

Я претендую лишь на долю.

К тому же в ней, как в море, соли.

Но если очень хочешь, пей

И разбавляй свой здравый, до

Сего момента, смысл, рассудок.

Подставив уши и посуду,

Утешь себя чужой водой.

Хотелось стать таким же? Будь.

Но сам. Мои слова – пустышки.

Гоняя душу до одышки,

Поверь, ты выдумал свой путь,

Мои владенья – время сов.

Мои хлебцы – травинки уже,

Я по асфальту, аки луже,

Хожу, промокнув до трусов.

И если ты, сознанья вне,

В минуты грусти ложкой чайной

Чужие сны вкусил случайно,

Не жди чудес. Их нет во мне.

Вечный Зов

Кто бы ни был ты там такой,

Снегом, ветром, песком, рекой

Выйди, выйди, выйди скорей

Из тумана, дождя, дверей.

Где бы ни был ты там такой,

Потеряй на душе покой.

Позабудь его, не найди

И на месте не стой, иди.

Кем бы ни был ты там такой,

Проведи по лицу рукой,

Утирая слезу и пот,

Помни, ты – этот самый «тот».

Кто бы ты ни была бы там,

Ты – тотем и в груди «там-там».

Тот, с которым стена разлук

Может, выйдет к тебе на звук.

Котябрь

Такой взъерошенный и злой,

Котябрь мяукал ветром в щели

И первый снег кружил юлой,

И грел теплом последним еле.

Просился в дом. Мол, им, котам,

В Дакотах ихних, Юкатанах

Тоскливо в дым, пустынно там

И жизнь всегда на чемоданах.

Он выл в окно: – ну подбери!

Прошу приют, немного ласки.

Мы все ручные котябри –

Царапал дверь и строил глазки.

И я пустил его домой.

И он ко мне ввалился шатко,

Облезлый хвост пуша трубой.

Не слон и даже не лошадка.

Обнюхал кухню, где еда.

Прилёг в углу, бурча желудком,

И поселился навсегда,

Хотя просился лишь на сутки.

Я без претензий, но теперь,

Рыча как сто абракадабр,

Лохматой шкурой трётся в дверь

И снегом сыпет новый Ябрь.

Как всегда

Как будто мчаться, голову сломя,

И не успеть к забытому свиданью,

Не разглядев в пространственных слоях

Твои следы – основу мирозданья.

Как будто взять и снова опоздать

Чужую жизнь вписать в свои кавычки.

И, потерявшим прошлое подстать,

Звонить на старый номер по привычке

И снова буквы почерком кривым

Отягощать неведомою силой,

Не отделив биение крови

От синусоид строчки некрасивой.

И, как обычно, старые друзья

От разговора к водочным компрессам

Не перейдут, но в логиках изъян

И аргумент не выплаканных стрессов.

И как всегда – минутой забытьё

В чужих ладонях, мягких и послушных,

Насытит плоть. Но сладкое питьё

Не позволяет сердцу биться глуше.

И как бы жить и знать наверняка,

Что ошибаться следует с опаской.

Просить – так мир и всё бросать к ногам,

Чтобы продаться дёшево за ласку.

Сон

Я виноват лишь тем, что спал

И видел сон, где я не сплю,

Что будто был я ростом мал,

Размером с муху или тлю.

И мир вокруг был страшен мне,

И бесконечен горизонт

Квартиры, а того, что вне,

Бояться было не резон.

Поскольку был не познан мной

Ближайший вал из одеял,

А что там, в мире за стеной,

Никто умом бы не объял.

Там Питер, в солнце и дожде

Свой Петропавловский мундштук

Тянул, вдыхая по нужде

Фонтанных нитей тыщи штук.

Там пароходик по реке

Мотался взад, вперёд. И джаз

Играл на палубе оркестр.

За годом год, за разом раз.

Там сфинкс молчал три сотни лет,

Там лев крылами опахал,

И неба ультрафиолет

Не отражал водой канал.

Там поднимающийся мост

Снимал с ворот Невы на спор

Во весь спины сутулый рост

Судам невидимый запор.

Там от Исакия до туч

С мою ладошку был зазор,

И воздух вечером тягуч,

И закрывал туман обзор.

Там Спас горел огнём крестов,

И купол в Троицком пылал,

А я лежал в своём простом

Плену бездушных одеял.

И видел сон, что я во сне

Так и не вышел за предел.

Но Питер был уже во мне,

Когда закат Фонтанкой рдел.

Галилей

Забуду прошлое как ересь,

Заброшу путь привычных дум.

Не разлюблю, так разуверюсь

И новой веры не найду.

Когда припрёт, предложит некто

Попасть в надёжную струю.

Заманит праведностью секты,

И не удержит на краю.

В тисках языческой неволи

Себя попробую обресть.

Но несть числа богам, тем боле,

И вариантам веры несть.

Зеленоглазые мессии

Предложат церковь и обряд.

Перевербуют без усилий,

…Взойдут на ложе и сгорят.

В окладе трезвости суждений,

Рассудка праведный конклав

Осудит ложность наваждений

И тут же скроется стремглав.

Беспечен ум, бессильно слово.

Кумира сбрось и вознеси.

Пусть будет мир вращаться снова

Вокруг единственной оси.

Истончение

Не погиб и не выжил

В запредельной тиши,

Став на толику ближе

К истонченью души.

С незаметностью пули,

Параллелью ножа

Затерялся в июле

И лежал не дыша

На оскаленных скалах,

На рванине равнин

Бесконечно усталый

Заводной херувим.

От снегов дуновений

До теченья песка

Восемнадцать мгновений

Слушал свист у виска.

По секундному вдоху

Истончался вовне –

Быть героем не плохо

На последней войне,

Где на шейной текстуре

Жилка, строчкой шитья,

В поле с «пулей не дурой»

Повстречалась шутя.

И слилась в поцелуе

Не со мной, не с тобой.

Для живых – аллилуйя,

Для убитых – отбой.

Истекающим кровью

Ваткой в дырочку тромб,

Земляничные комья,

Каменистый сугроб.

Молодые старухи –

Светлячки на просвет –

Истончённые руки

Сложат горстью в ответ,

На осколках империй

Застилая ковыль.

Небольшая потеря,

Невеликая быль.

От биения пульса

Умирая во сне,

Ты домой не вернулся,

Ты ещё на войне.