Анна Иделевич

В стратегии молекулярной мимикрии

И с тех пор я живу в странном пространстве и вне понятного социума (Алишер).

неотличимая от тех, кто тебя любили,

совпадаю с антигенами на периферии

сознания, и в булимии болею, симптомы меня не простили.

Ты знаешь о чем я, но приду к тебе на свидание,

будем играть под музыку Джо Дассена на раздевание.

Стянешь с меня шарф, блузку просвечивающую, но не дойдет до разувания.

Осторожно выну ножку из туфли для любования и моих желаний понимания.

А в голодании тканей, каждой жилки твоего тела,

что так легко поддается холоду, усталости,

беспамятное «я»

и вялости полярности ума,

сформулируется первоначальная идея универсальности,

дилетантизм, в котором эротизм заменяем возбудимостью,

влажности и грудок мягкости только для тебя, без популярности.

Я сохраняю спокойствие вопреки внешним угрозам свойственной невозмутимостью

и только ты увидишь это все раскаяния мнимостью.

Напеваю...

Страница каждого подробное досье.

И сколько мнений, но занудны мнений книги.

По оскуднению души не спится мне

и тикают, сверяясь поминутно

часы, в которых не минуты, а слова

и градусник ползет по капле ртутный,

любовь права, а осень неправа.

А Алишер и Богуслав сидят и пялятся в телек, как привидения бледнолики...

Come vorrei, come vorrei, amore mio,

календарей крученье злей, такое трио,

но аллергия сильнейшая на пыль, в любви поют как будто столб есть свет

и пневмония...

Взвивается и больше ничего не надо, поспите сонные

и я посплю выпустив волны радиолокационные...

Свирель

Поиграю для тебя

на пастушеской свирели,

тростниковой, прохрипя

ты проснешься в самом деле.

И меня поторопя,

мой лисиный неприятель,

преломишь и расщепя

будешь снова ждать объятий.

В ночь устало путник брел,

на шнурке свирель висела,

трав, разморенных ментол

там, где почва отсырела.

Ты вернуться в ночь не мог,

все заманчивые вещи –

шайки вдоль степных дорог.

И подергиваю плечи.

Жди меня, когда река

рыб дремотных пробуждает.

Отдохни, а я пока

на свиданье умолкаю.

Мое существование в последние дни нестабильное

Мне все равно, где тебя драть (Алишер).

Слова – вибрирующая сеть,

нежная, безграничная и размытая,

мягкая как человеческий пульс,

ты можешь прочувствовать как стучит артерия перекрытая?

Солнечное сплетение

из многоотростчатых нервных клеток,

сидят как паучки узелки,

от которых нервы отходят в разные стороны,

нимфетка закрывает глаза,

а ты отрываешь мои руки от лица и говоришь,

что слова «любовная лирика» входят в глоссарий

«Введение в психоанализ»

и я оказываюсь швырнутой

на диван, как бегониевый листик, отлетевший от дерева,

которое так и не выросло.

И самой примитивной и скупой информацией,

как немой фотографией

перенося пресловутую боль с принципиальным достоинством –

назовем вещи своими именами,

шлепаешь меня так как я на тебя настроена,

а ты расстроен тем, что с каждым днем

меня тебе хочется больше,

существование нестабильное, но это не умаляет твоей мощи.

Бегониевый листик транслитерацией с латинского весьма деликатный.

И ты грубыми пальцами распахиваешь махровый халат,

я тоже пахну приятно,

я худенькая и легкая,

и твой ствол разросшийся сверх всякой меры

в меня проникает эпилогом трогая –

читатели, пожалуйста, сплюньте,

вам никогда не понять это полнолуние,

которое длится всего одну секунду,

до того, как мы… разве нам это удастся?

В неприукрашенной бедности слов, материализуясь друг в друге легко, легко,

как перекрытое пламя, становимся удовлетвореннее.

Что бы мы сами об этом ни думали неприличными словами сволоченные,

ты в меня влюблен, а я в тебя влюбленная.

Анонимное

ночная гроза напоследок блеснула и громыхнула в мокрых листьях малинового куста разлеглась большая медведица лениво подтягивая огромной лапой к своему огромному рту ветку со спелыми ягодами

ягоды падают сыплются ремонтантные звёзды в мою отжившую воду девочка моя умерла в четверть пятого за грозой не было слышно её лёгких шагов по лестнице над моим диваном и в чердачном стуке не распозналось падение табурета если бы не ты медведица я нашёл бы её только утром - холодную благодарю тебя добрый зверь ты успела это я опоздал замешкался у западного окна засмотрелся на лунное кружево ниппонского кочедыжника но полно тёплая моя девочка всё позади закрывай глазки больно больше не будет не плачь спасённые не плачут и записок не пишут

совсем как ты тихо родная все позади корчик медвежий с опасного края пересади мне на колена gratia plena в евросети

Я к тебе, милый, бегу меж берез столь стройных, стройных, стройных. Мы не во сне, а наяву, двое влюбленных, вольных, вольных. Я в красном платье, а ты до немоты, до хрипоты хочешь обнять то, что не хотел ты знать, как по тебе идет дорога долго, долго. Как птица плачет, вой ребенка тонко, тонко. И когда дождь распахнет окна в июле, ты мою руку сожмешь, может поймешь, мы не уснули, будет, будет.

Утром ливень

смоет стебли звезд,

бледно-желтых непристойных роз.

Расскажи мне, где

там тебя найти,

в чайной печали сколько шагов пройти?

Утром ливень...

Небом станет

и прольет в рассвет

самолетный ярко-белый след.

Крыльями разбив

ночи полосу,

там укачает в тонких шипах звезду.

Небом станет.

Девочка с соломенно-желтыми волосами

В локоне шпилька с яшмой (Алишер).

Рыцарь уставший, перед тобой в меховой накидке стою

с капюшоном, наперекор дующим ветрам пою.

Ты видел зарождение, рассвет и закат Вселенной блюза,

но еще не видел как предпочла именовать тебя муза,

за время, проведенное с нею, не слышал, я слышала о тебе немалое,

когда лезвие топора звякнув обрубает ночь небывалую.

Скребли кошки на душе, открывались рвы алых ран,

виноградные лозы и оливковые деревья разумную оставляли в обыкновенном дурмане,

навеянном

желанием кутаться сильнее и спадать на колени вниз.

Храбрый, запинаясь от волнения, беззлобно сник

и белокурой, голубоглазой девочке вколол яшму в косу, наказав оставаться в таинственном лесу.

Я дятлом, упертым дупло долблю,

но я до сердцевины древесной добраться хочу.

А я говорю, давай обклеим дерево незамысловатыми записками?

На это настроена моя душа журналистская.

А смысл больше нет смысла выискивать,

есть музыка с хрупкими нежными плечами и изогнутой шейкой, с такой тискайся.

Летаргическая магнолия

Пацанская, ностальгическая интонация,

но это скучно, я пребываю в прострации.

И меня не вдохновляет, кроме ливней радиации

ничего, и Рыжий скучен, обоняния галлюцинации,

как будто я вдыхаю запах летаргической магнолии,

и он со мной, и он со мной, мозолиста рука, поэта жесткое портфолио.

Пассифлора

Скучаю по тебе,

скучаю по тебе

положение разъясненное.

Величайшее недоразумение

вдаваться в мораль, когда дело касается

характера агитационного

изображающего людей в ролике о пользе летнего отдыха,

когда у самого снег повис на губе

сосулькой как у ластоногого моржика.

И на фильм бюджет ценой перочинного ножика,

что срезал последний слой кожи, и языком моим пропылесошенный.

Ничего не осталось, такое мясо искореженное

любовью, скандалами, страхом надвигающегося возраста,

все не так, ты еще очень молод.

Сердце лает, сердце лает окровавленными псами,

все-то знает, но пугает и встревоженно тем,

что мы, может, и никогда и не пересечемся

как параллельные прямые, пассажиры на летящих поездах,

но нам мечтать не больно,

немного больно, мы аэрозольны.

Ты вдыхаешь меня, затягиваешься,

тянешь за лямку, тянешь за волосы, пристраиваешься: «Ну-ка покажись лицо революции, воздетые

руки протягивают помощь, не сжимайтесь в кулаки, стройте машины, побеждайте рабство,

революция масс – судорога,

за которою следуют молнии озаренного гневом рока

радугой среди сырого мрака,

скрипят машинные шины, достигая блаженства вершины,

на чужбине не дай Бог умереть, люди, вы великие всхлипы дождя,

дай Бог демократии...»

И я извиваюсь под тобой в конвульсиях,

пропитанная табачным дымом, кровью и охотой

приобщиться к ясности линий и форм,

потому что все истины пахнут кровью,

и, потому что ты любишь курить и говорить во время секса,

мягкостями обхватываю тебя, обнимаю,

любовь такая лакомая и тягостная.

Знаешь, я сегодня измерила свой ЭКГ и обнаружила тахикардию, это ты во всем виноват,

мой сладкий, валы водяные

огромные и ненапрасные, пусть идут бухие,

мы с тобой вдвоем прекрасные,

когда тугие и нагие.

Пусковые слова жду, нацелены рецепторы и косточки все слуховые...

Я таю под тобой снова в этом суровом феврале,

розового ручья не понять другим,

бываешь насмешлив меня изнежа,

бываешь малоснежный,

но пузырьки поднимаются в пузыре пития,

и ты лежишь, закуривая сигарету уже самую обычную

от души рассмеясь.

По-пластунски

Я по-пластунски, не отрываясь от земли

выползаю из берлоги, так другие не ползли.

Я мишка заплаканный, дорогу мне,

если обниму вы будете в слезах, которых коснулись корабли.

Пропущенный удар сердца

Меня поразило, когда ты сказала, что все твои стихи сочиняются... (Алишер).

Импрессионистичность обрисовывает характер,

клякса остается здесь.

Угодить тебе не получается,

я и не спешу, куда торопиться? Желчь других пусть льется,

громогласная, сплошная лесть.

Незначительные дни крутятся, сменяются ночами, стирают

тоскливую, овладевающую хандру,

неврастению,

но наполняются отдышкой от сладких слов, запахом тропических растений,

ноздрями такой вберу.

На ужин тебе гойябада с сыром, известный в Испании айвовый мармелад

заменили в сельских районах Бразилии на сыр Минат и гуаву сладкую.

Поедать можно ложкой, она бывает мягкая,

как моя коленка выступающая из рваных джинсов,

или тебе не нравится такое

и твои фантазии вообразили, что я одеваюсь только в роскошные платья и кутаюсь в меха по зиме?

Мягкие ломтики для черствых губ и на полпути между этими крайностями в окне взрываются звезды, которых отговорили

другие поэты и в себя влюбили, в пачкуне

много фантазий,

но полоска неба бледнеет, как мертвецкие губы

отрапортуя: «Я хочу твои бедра на себе крыльями раздуя,

там, где я не был, и я бунтую злой и понурый».

Мы ее слупим пастилой, засыпанной сахаром, нужно лишь добиться нужной консистенции, но эта кухня по мне, по мне.

Манхэттенская объяснительная

грёз владыка бесполезный укротитель небылиц высек золотом из бездны пару белых ягодиц

не сносить живого места кайся трепетная плоть розги ломятся от вести славен ласковый господь

высекая плоть из мрака луч из боли дух из туч слёзы радости из праха будь свободен и летуч

и когда получишь ключ не описайся от страха

Павел Бетач 03.04.2026 23:15

Интересно. Клюнет ли Аньчутка?)

Павел Бетач 03.04.2026 23:38

Дико сексуально, прям вообще...

Витя, я каждый день захожу к тебе на страницу. И к великому призеру, молотильнику фарша и котлет. И даже к твоему балеруну. Ко всем захожу, интересуюсь новостями, живы ли, здоровы. Восхищаюсь отсутствием стихотворений месяцами, как можно вообще ничего из себя не извлекать? Хотя бы упоротую графоманию... нет, нет потребности.

Витечка, как твои мужские дела? Почему ты обо мне вспомнил?

Анна Иделевич 04.04.2026 01:11

К первому захожу к Мишке, потому что у него самый красивый голос. К тебе захожу, потому что ты был моей первой поэтической влюбленностью... к брату вашему захожу, потому что он не меняется, вечный пацан, вечный пионер и крутитель интрижек :-)

Мне приятно, что ты обо мне вспомнил, я никогда о тебе не забываю.

У меня голос немножко уставший, я сегодня 15 операций делала на животных.

Что у тебя на уме?

Анна Иделевич 04.04.2026 01:41

Ты хочешь, чтобы я вернулась к тебе?

Анна Иделевич 04.04.2026 01:50

Я вернусь к тебе, потому что так никто никого никогда не любил… Так как ты меня любишь восемь лет, Витя…

А Курбанову я скажу, что Образцов попросил меня вернуться обратно. Он написал мне потрясающие произведения! Метель, Гуччи, Бегемотиху, Внутренний статус…

Но он поймет.

И еще, на Стихиру я не вернусь, я остаюсь на АТ и на Поэмбук, здесь надо мной все издеваются и мне здесь некомфортно. Приходи меня читать туда. Да ты и так там все время, я знаю, что это ты. Наверняка еще и Курбанову на меня гадостей наговорил, не сомневаюсь ни секунды.

Все. А дальше я буду писать тебе эротику… Хочешь? Лестно прелестную. Начну со стиха про жаренных ангелов, у тебя крылышки застрянут в зубах, пиво – алкоголь, который ты так любишь употреблять, шипучий, я попробую тебя ослушаться, ты заломаешь мне руки в абсолютном наслаждении, захочешь меня убить и выпить мою кровь причмокивая, подозревая, что это высыпет мелкой и незначительной сыпью на твоем животе, предупреждая, цветочек мой, я вхожу так глубоко как языком немой, даже, если цветок из синтетики, развяжу тебя до самых петелек.

Мой язычок манхэттенский.

Анна Иделевич 04.04.2026 04:10

Виктор Образцов - Смерти нет

а кому легко

облакам - и только

зависаю

бледным пустым яйцом

у меня в конце

про тебя иголка

не играй в напёрстки

с моим концом

смерти нет

что есть

не покажет время

у него показывалка

не вся

в девять дэ об рёбра

иссёкся кремень

истрепались бронхи

едва висят

слава богу за-

зацепились пальцы

за слова

помилуй прости спаси

двери там

где выйти нельзя остаться

у того

кто молча нельзя спросить

выхожу

без грима вещей и денег

только грех с собой

да благая весть

больше нас

никто никуда не денет

потому что все

наконец-то есть

---

сердце строит время рушит

руки тёплые хранят

всех осколочных игрушек

от любимого меня

нелюбимые не шарят

про себя не повторять

грустно дедушке на шаре

память девичью терять

это скалка это тёрка

это дохлый таракан

так тебе и надо горько

в тишине у дурака

чай с грибами кофе с салом

с побрехушками салют

боже будь моим вассалом

сделай ане абсолют

ну и что что не умеешь

надо через не хочу

ждёшь надеешься и веришь

обращаешься к врачу

ваше преобразованье

дайте здравствовать вовек

обещаю пол-саванны

за кузнечика в траве

стекочи седой кузнечик

во всю дьявольскую прыть

поживиться больше нечем

я устал тебе не быть

добрым мужем диким братом

мёртвым сыном страшным сном

ложной папой благим матом

я простой бумажный лом

сводка с кладбищ оригами

невещественный оргазм

ничего не скажем маме

это что ещё за спазм

семь отличий от улыбки

на последний свежий взгляд

между строк темно и липко

ничего испепелят

расцелуют в три иуды

грянут в две сковороды

перемелят будет чудо

хлеб из муки и воды

2019

Окаймленной виноградной лозой цвета индиго

Видишь, как высоко мы забрались?

На такой высоте

облака превратились в твердые и круглые булыжники,

вот почему нас так трясет, сиди неподвижнее,

никудышняя девочка расскажет тебе историю,

которая свет прольет, амортизируя тряску.

Ты ждал долго, пожалуй, слишком долго синеглазку

и ласку, наблюдая азиатский пасквиль.

Две горки горячего риса

в глубокой тарелке, окаймленной виноградной лозой цвета индиго,

серый фарфор, все это залито вьетнамским чаем,

помнишь, мы были во Вьетнаме до того, как начался террор

в пригороде Сайгона, мы уже тогда были влюбленные,

друг в друга,

обтертые тигровым бальзамом, спасающим от зимней вьюги.

Бабочки преодолевают путь длинной семь тысяч километров,

что превышает протяжение этой страны,

обратный путь уже проделывают их дети,

потомки передают потомкам инстинкт лететь на юг,

стремиться в ту часть повествования,

где никто не должен бы выжить, почему я рассказываю тебе об этом пока ты снимаешь брюки

в лачуге, в хижине, крытой банановыми листьями,

а я, начитанная мемуаристами,

успокаиваю тебя:

«Вся популяция может погибнуть за одну морозную ночь,

все бабочки сразу

с черно-оранжевыми крыльями огнестойкими,

пепел разносит ветер на сотни километров вокруг,

но одна, прошепчу, смотри,

под тяжестью бури потерь

опускается на ветку после захода солнца, зари».

Бабочки монархи спасаются от зимы…

И ты, заставивший меня опускаться перед тобой на колени

в сомнении, что я никогда не вернусь,

сдираешь с меня можжевеловое нижнее белье,

защелку от лифчика сдерживающую изо всех сил пухлую грудь

отбрасываешь туда, где когда-то вился синий дым твоей сигареты

и месяц просит не говорить об этом…

Я не оказываю тебе противодействия,

я принимаю все твои тезисы, агрегатом кривого эллипса

проникаешь в меня долгожданным злодейством,

я дарю тебе нежнейшие ласки, ты закрываешь мне глазки, ты тоже ласковый,

ты готовый столитровый и налитый свинцовый.

Мне нравится твое однообразие

до косоглазия,

моя непревзойденная Азия,

ты будешь ждать меня в дождь и простуду, и я буду, и я буду.

Мой любимый самый, самый,

Аня – самое нежное из всевозможных имен,

ты вводишь в меня иглоподобный агрегат

широкой иглой и мне становится до предела славно, я ждала этого мига.

Но птицы смерти свирепые не дотронутся до твоего тела

Что писать ни капли не понятно,

но давай оборвем травинку с табака?

Мне вечером хочется музыки приятной

пока смолкает день, смолкает день и беглые облака.

Ты свернешь папиросную бумагу

придавив большим и указательным пальцем, не оставив прорехи,

оближешь линию невозвратную, нам до неба

мешает подняться тайфун голубого дыма и дожди холодных нюнь.

Но птицы смерти свирепые не дотронутся до твоего тела,

они взлетели, замахали огромными крыльями оголтелыми,

и упали от нашей любви омертвелыми...

Спасибо за чтение

Вернуться к книге