В мае не маяться?

1 мая. Saudade

Имола:

Saudade

(Памяти Аиртона Сенны)

Шок. Для меня гул моторов стих. Мир вдруг замер, как этот стих... ...

Первое мая. Трасса. Имола. Смерть косою по гению двинула. Сенна. Жёлто-синий шлем. Saudade над миром всем.

Он ушёл первым Впереди всех. Не спас его современный доспех. Руль сломан. Тайна — в пыль. Вот такая вот горькая быль...

Аиртон — легенда до сих пор. А кто смеялся — не съехал с гор. Веселился? Так будешь бит. Суд Небес никогда не спит...

«Саудаде» (португ. saudade) — термин, который обозначает амбивалентное эмоциональное переживание. В русской традиции его объясняют как «тоска», «томление», «печаль», «ностальгия». Современные португальские словари дают более точное определение: «боль или страдание, вызванное отсутствием любимого человека или предмета», «грустное и сладостное воспоминание», «душевная боль», «меланхолическая грусть».

Ода лопате

Когда в мозгах клубится серый рой невысказанных, спутанных сомнений, я выхожу неспешно в сад земной, в предел простых и верных объяснений.

Там ждёт меня не диспут, не совет, не жаркий спор, на колкости богатый, лишь влажный ком, весенний тёплый свет и лезвие отточенной лопаты.

Я врежу сталь в податливую глубь, и вздрогнет пласт, тяжёлый и молчащий. И ум, почуяв истинную суть, услышит зов земной. Он настоящий.

Лопата здесь — не только грубый труд, а знак суда над праздною химерой. Все выводы, что позже расцветут, пройдут через ладонь и станут верой.

И я копаю грядку. День высок. Под ногтем — перегной, в груди — прохлада. И кажется: у мира есть исток в прямом союзе человека с садом.

Полнолуние

Смотрю, как диск сияет в вышине, подобно оку стража векового. В полночной безотчётной тишине нет звука, нет дыхания живого.

Холодный блеск рисует на траве узоры тёмных призрачных видений. Туман плывёт в небесной черноте, рождая сонм пугающих сплетений.

Хоть этот час волшебный и чудной, душа не жаждет чуда рокового. Мне нужен отдых, тихий и земной, и сладость сна, обычного, простого.

Охота на птиц

Сон — вон.

Зарёй майской

ожгло веки.

Грохот,

словно в стальном

цехе.

Вредителей —

в пыль, в труху,

в перегной.

Нарушен

рассветный

святой

покой.

Охотники птиц

бьют наотмашь.

Сон —

вдребезги,

в крошево,

в фарш.

Вышла.

Где перья?

Где пороха

гарь?

Пусто.

Лишь неба

светлая

хмарь.

Может,

к соседям,

за речку,

за лог,

перья и пух

сквозняк уволок?

Там

не привыкли,

там

страх и дрожь.

А я?

Подушку в охапку.

Всë, хорош!

А я —

к подруге мягкой

пернатой.

В кровать.

Обнимать её нежно,

мятую.

Майское междупраздничное

Начало мая. Свет — золотой, а воздух — с железной, холодной каймой.

Иду маршрутом вопросов простых: жизнь — по выдаче? Взаймы у чужих?

Как будто в небе касса гудит: подходи, распишись, получи и иди.

Чего мне ждать? Потепления? Гроз? Новых, аккуратно подстриженных грëз?

Планы строить? А строить — на чëм? На песке новостей? На ветру? На месте пустом?

Сегодня все вещи немного не те. Тень — тяжелее, чем сотня планет. И город напялил чужой силуэт.

И что писать? Стихи? Чтобы строчка дышала, как пар изо рта холодной ночью начала мая?

Или прозу? Чтоб прямо, без всяких затей, назвать поимëнно и горнее пламя, и лед площадей?

Бежать в прошлое? Там, за спиной голоса не успели покрыться корой, и время не стало бездной, а просто течёт рекой.

Но прошлое — хитрое: манит, зовëт, а войдëшь — и поймëшь: дверь замурована, это обманка, не вход.

Оставаться здесь? В этом мире, где сон прикипает к воде залива, где реальность пуглива, фальшива, глумлива?

Да. Оставаться. А просто иначе кому же смотреть, как майский закат будет алеть, багроветь, гореть?

Жизнь — не по выдаче. И не взаймы. Она прорастает насквозь, как из тьмы сквозь щели в бордюре упрямый росток, не спрашивая, пришёл ли его правильный срок.

И если писать — то и прозу, и стих: в одном — мой костëр, а в другом — мой ледник.

В День Победы — на фронтире

В День памятный мы снова на фронтире. И воды катятся в залив, как даты. А в глубине весеннего эфира — Звон отголосков той священной рати.

Всё было общим — хлеб, и соль, и май, И общее «вернусь», прошитое шинелью. Но пепел Зла, опав, не превратился в рай. Он тлел в корнях, скрываясь серой тенью.

Напротив мы. Хоть тот же русский говор, Меж нами выросло незримое стекло. Его не разобьëшь, не выжжешь горьким словом. Оно нас крепко разделило, развело.

Я не ищу вины у берега другого, Где так же ждут весну, сжимая память в пальцах. Мне только ясно: зло живуче оттого, Что разрешили мы ему расти, не каясь.

И всё же май идёт. И вишен цвет Перелетит через фронтир, не ведая устава. Он помнит лучше нас, что у Победы нет Наследников по крови — лишь по праву.

День Победы: два берега (Ивангород - Нарва)

Два берега одной и той же влаги когда-то знали общий плеск весла, и ветер, не деля ни дом, ни флаги, над общей поймой складывал крылá.

Одна река качала отраженья домов, садов, колодцев и дорог, и был закат не знáком разделенья, а тихой клятвой, что хранит порог.

И берега, ещё храня приметы тропинок, ив, знакомого жнивья, как общего былого силуэты, где боль чужая — всё ещё своя.

Один язык — как хлеб, как свет в оконце, как имя, что не вырвать из груди, одна Победа, что светила солнцем и золотила общие пути.

Но кто-то повелел считать врагами людей, чья кровь проли́лась в той земле, и берега, что были сторонами, теперь стоят, как судьи, вдалеке.

И мать глядит в туман тяжёлым взглядом, и сын молчит на дальнем маяке, брат машет брату — быть не может рядом, сестра зовёт — и тонет зов в воде.

Пусть даже мир ослеп на переправе, но смысл реки не в том, чтоб разделять. Вода глубинней времéнной расправы, а память — мост, который не сломать.

Май и мир

Дни тянутся, как нити золотые, теплея в нежных пальцах у весны, и ночи побелевшие, седые, уже не так бездонны и длинны.

На молодую травяную зелень ложится снег изящных лепестков, и мая дар распахнут и расстелен для птиц, людей, цветов и облаков.

И птахи, обезумев от томленья, звенят, как будто мир ещё един, как будто нет ни трещины, ни тленья в потоке лет, времён и сердцевин.

Чудесный май. Но этот мир непрочен: под синью неба, белизной ветвей он треснул вдруг, он резко расколочен на зыбкий прах надежд и новостей.

И в смутный час вселенского разлада, когда покой нам снится лишь во сне, я вижу: мир, дробясь, не ждёт пощады. Найдëт ли целость в новой глубине?

Песня (про) соловья

Цветущий май, белеют сладко ночи, окутан вечер пряной тишиной. Певец весны любовь опять пророчит, подругу призывает под луной.

Его сладкоголосый нежный щебет летит сквозь сумрак к синим небесам. И в этот миг тревожный острый трепет истаять может, уступая место снам.

Хоть рушится привычный мир подлунный, но в эти дни тревог и испытаний нам соловей даёт ответ разумный: любовь сильнее страха и страданий.

Он верит в жизнь, в тепло и негу лета, надежду дарит, что покой придёт. И сердце песней соловьиной той согрето, и хочешь верить — сгинет мрака гнёт.

Лепестковый снег

С неба летят не снежинки, а цвет. Вишня палит лепестковым огнём. В этом сугробе горестей нет, мы в тишине этой нежно плывём. Тёплые хлопья ложатся на плечи. Душу такой снегопад нам излечит?

Мнится — затихли снаряды и стоны, сброшены траура чёрного тонны. Счастье? Постой, не спеши в облака. Жизнь в этом мире всё так же жесткá. Цвет опадёт, обнажая оскал. Мир идеала ещё не сыскал.

Майская ночь

Ночь белёсая. В крышу — дождь. Соловьи свистят упорно. Нет, не страх в груди — дрожь. Неуëмная. Рефлекторно.

Белизна неба скоро зальëт берега, сады, переулки. Птичьи трели — как следы от шагов в тишине обманчивой, вязкой, гулкой.

Тревога нервно взрезает тишь. Рассвет наступает на пятки. Спишь? Нет. Совсем не до сна. Мысли фальшиво играют в прятки.

Кажется

Тихо, безветренно. На горизонте небо алеет в весеннем закате. Меж кронами тонкими в пепельном блонде абрис виднеется аэростата.

Сижу на веранде. В ушах — соловейки ткут нити мелодий, серебряных, тайных. В душе — терпкий звук иллюзорной жалейки, и мир, полный грёз дерзновенно-скандальных.

И кажется — вот оно, счастье земное, гармония сладкая в сахарной вате. Но «кажется» — слово-главарь, ключевое, и вкус перца-чили сокрыт в рафинаде.

Покой — лишь химера, медовый обман. Лишь кажется нам, что развеян туман.

Вчера и сегодня

Мы жили в мире пластика и схем, где каждую секунду измеряли, где небеса вай-фаем заменяли, а смерть считали сбоем в коде тем.

Теперь под рудиментами доктрин дымят экраны, властвуют токсины, и свет расколотой пустой витрины осыпан пеплом комфортабельных рутин.

Я отступаю мыслями назад, туда, где ночь ложилась на лангскипы, где априорны были архетипы, и поединок чести выявлял расклад.

Там воин шёл, в руке сжимая меч, он точно знал: к рассвету будет битва, что слово — клятва, долг или молитва, а скажешь — будешь отвечать за эту речь.

Я вглядываюсь в даль былых времён: в железных шлемах — отраженье неба. Я верю в быль и отвергаю небыль: клинки точили, чтоб царил закон.

Когда горит бетон, как мягкий воск, ложится фондовый непобедимый рынок, во мне встаёт гончар, что на руинах замешивает глину стародавних гроз.

Он лепит из распада длинный дом, из праха — чашу, из обломков — стены. Их век не вечен, но в его измене я вижу ритм, звучащий образцом.

Теперь же вижу: впрок нейдëт урок, скрипят стальные плечи небоскрёбов, и между вспышек новостного трëпа стоит мой узкий и нетвёрдый берег строк.

И если день, как осыпающийся храм, хрустит стеклом, вгрызаясь в мои мысли, я помню: как бы ни был враг бесчислен, он всë равно сполна заплатит по счетам.

И древность — не спасенье от тревог, лишь только настоящего основа. Срывая легковесные покровы, свой тверже ощущаю стиль и слог.

Улитка на тропе

Она шла слóвно по странице книги, где поле строк — кирпичная тропа. Торчали сбоку листья земляники, и распускался под кустом тюльпан.

А на пути — невнятные сюжеты, чьи жизни не длиннее запятой. Раздался хруст. Там, под её штиблетом — улитка с домом стала пустотой.

И шла, шагов вольготных не считала, как не считают вдохов в жарком поле. Кто там ползëт — совсем не замечала. Прервáлась жизнь, не знавшая неволи.

Был панцирь-домик из конхиоли́на, в нём небо будто пряталось, свиваясь. И хрупкий мир, теперь уже руина, раздавлен был. Она шла, улыбаясь.

И вдруг сама — до онеменья ясно — почувствовала хрупкость мирозданья: в ней зазвучала тихая опасность быть стëртой, без вины, без оправданья.

Мы, может быть, такие же улитки, зажатые меж небом и землёю, и в жизни нашей каждая тропинка хранит и крах, и радости покоя.

Неласковый май

Неласковый и зыбкий майский вечер в стекле оконном стынет как укор. Листает небо, как дотошный ревизор, неласковый суровый майский ветер.

Опять мы рвёмся в бесполезный спор. Слова, как камни, падают на плечи, И каждый прав — но этот тусклый перечень нас не спасëт от внутренней зимы и ссор.

Мы распиваем дни в словесной пене, бежим за эхом собственных страстей, себя не слышим в полутьме ночей, мы жизнь меняем на обломки фраз, на тяжкий хлам побед и поражений.

Туча

Глядите,

в небе чугунная глыба.

Солнце

проглочено пастью немой.

Ливень —

капля, текуч он и хлипок.

Грохот

стоит над больною землёй.

Зонтик? Бросьте.

Тряпка смешная.

Туча прёт,

всё сокрушая.

Тонкая спица

нас не укроет,

шёлк бесполезен,

когда ураган.

Туча могилу

для света роет,

Бьёт барабаном

в небесный оргáн.

На краю

Солнце с неба сыплет пылью золотистой, льëт холодный нервный жизнетворный свет. Ветер гнёт деревья с хохотом и свистом и шуршит судьбою чьих‑то юных лет.

Снег из цвета вишен — не зима, лишь утро, память сада льëтся белизной мощей, падает он тихо, выцветшее чудо, на тревожность роя гулких новостей.

В ясном небе тучи мрачные зависли, этот мрак готовит горнюю грозу. Зарево мерцает хищно и капризно, не костёр — лишь боли сполох на весу.

Мир стоит на грани хрупкой тонкой кромки, плот из пустозвонства, пышных лживых слов, каждый шаг — ступенька в парафразе ломки, каждый час — как струйка сыплющих часов.

Может быть, когда-то стихнут все удары, и добро расслабит крепость кулаков. Реквием сыграем, заглушив фанфары, и займëмся вместе стройкою мостов.

В преддверии белых ночей

Солнце забыло

уйти на покой,

гладит кромку неба

рукой.

Закат плавно

в рассвет впаян.

Соловей и лягушка —

хозяева мая.

Небо залито

млечностью света.

Приближается

юное лето.

Жду волшебства,

оно — в небе.

Сон отменяется

ввиду благолепий.

Суметь бы вцепиться

в эту невесомость...

Годы стремглав

утекают в бездонность.

Минус одно.

Счёт строг.

Лето — всего лишь

короткий вдох.

Оно пролетит —

не догнать, не поймать.

Не обнять,

не удержать.

Ветер

Ветер шепчет, сгибая стволы в три погибели.

Он идёт по полям, как безликий глухой исполин,

тянет нити тепла из застывших в тревоге равнин.

Он пророчит нам холод в уютной весенней обители.

Май окутает нас не теплом, а дыханием Севера.

Зябко вздрогнет сирень и послушно отпрянет от тынов и стен.

Ветер соло на вихрях играет, как будто нетрезвый джазмен.

И в конвульсиях бьются листочки подросшего клевера.

Ветер рвëт лепестки и сгибает стволы в три погибели,

и ознобом на коже он пишет невидимый свой лексикон.

Он меняет порядок вещей, словно строки в забытой тетради времён.

Он уносит с собой все своё и ликует по поводу прибыли.

Майский холод несёт из арктических льдистых равнин.

В его каждом порыве — вопрос, в каждом свисте — движение силы.

Он влечëт перемены, вздувая тугие небесные жилы,

и упорно идёт по полям, как безликий глухой исполин.

Пустые споры

В кастрюле дня кипит пустой упрёк, мы ищем взором малый скол фарфора, и, мимо проходя у края мора, считаем, что поспорить до обид — наш долг.

Мы ловим пыль в луче, как знак беды, сориночка в чужом глазу — нам знамя битвы, мы с упоеньем создаëм насмешливые мифы. И тучные растут, как облака, стада вражды.

Мы строим тень из ирреальных снов, и угрожаем ею, словно злою плетью, чтоб не услышать мира голосов, где настоящей боли — на столетья.

И легче ткать обиды из словес, чем вышить добрым делом мир окрест.

Два шага до лета

До лета — два шага,

а ноги вязнут

в виртуальных сугробах.

Май,

как неудавшийся фокусник,

достал из шляпы

холодный дождь

и срывается в злобу.

Чёрные тучи

перечëркивают полночь,

как строгий цензор

вымарывает

слишком дерзкие строки.

Небу кажется —

белые ночи

слишком хороши

и ласковы,

а где-то безумцы

погрязли в

людских пороках.

А где-то

та же земля,

но на ней

всё перегорело.

Под рассерженным,

как рана,

небом

горит и земля, и вода,

и тьма гремит, полыхает

в огне свирепом.

Там воздух обуглен,

как мысль,

дошедшая до мушки прицела.

Там люди молчат —

обожжëн язык.

Там дождь невозможен,

вскипает,

не долетев до предела.

До лета — два шага.

Но это всегда так:

до смысла — две мысли,

до правды — два вздоха.

Мы делаем первый —

упираемся в мрак.

Оборачиваемся

и видим:

второй уже сделан,

и что там кому-то

до зноя и льда...

Здесь в конце мая

почти снег.

А где-то пекло —

горит вода.

А нам остаётся

стоять и думать,

какой бы дождь

ни лил,

какой бы огонь

ни рос,

небо — всего лишь зеркало,

которое спрашивает:

— Ну как,

человек,

ты уже понял,

повзрослел,

дорос?

Главное — не сезон за окном,

а то, что человеки(?)

делают

в этом мире

безумном,

больном.

Иллюстрацию подарил Шиза.

"Зелёная зима"

Холодный май — "зелёная зима", весны финал, а настроенье — вялость, как будто год взял и разверз усталость. Дорога к красну лету непряма.

Деревья зéлены, под ними — тьма. Листва густа, но в ветре плещет жалость. Холодный май — "зелёная зима". Весна на финише, а в воздухе — усталость.

С утра — дождя сырая пелена, и мысли в голове весь день кружáтся, как птицы, потерявшие дома, к чужим огням безвыходно стремятся. Холодный май — "зелёная зима".

Последний лень весны

Последний день весны. Листвою шепчет сад, и ночь короче вздоха, тускло-сива. Перебирает ветер ветви криво, как будто мысли, что приходят невпопад.

Хоть завтра — лето, а в душе разлад. Надежды — неприкаянно стыдливы. Последний день весны. Листвою шепчет сад, и ночь короче вздоха, тускло-сива.

Поёт соловушка, любви томленью рад. Моя же маета понура, молчалива. Хочу тепла, чтоб боль ушла в архивы в компании непройденных преград.

Хочу тепла и света, и в душе покоя, где каждый миг — как знак, как тихий взгляд. Последний день весны. Листвою шепчет сад.