Михаил Огарев

В изгнании

Застава в горах (цикл)

В два приема форсирую длинный порог, Выползаю в звенящее лето. Ах, коварная жизнь! Хоть какой бы намек, Что здоровье «на двоечку» где-то.

Если б знать, как упасть, да иметь подстелить, Да учитывать кармы подсказки… Но приходится вниз по течению плыть Дровосеком Железным без смазки.

Хорошо, не пучина под килем – затон, («Над волнами» вальсок, не «Амурский»). Впрочем, примет нас Стикс, а потом Ахерон И в Руси, и за сопкой манчжурской.

А пока я в саду охраняю цыплят, К данной функции в меру пригодный. До ограды отсюда шагов пятьдесят, Как на возраст намек переходный.

Перешел за черту… Без лихого ножа Нить судьбы и слабее, и тоньше. Тело все понимает. И только душа Все твердит, что ей двадцать, не больше!

Принесли и бросили в тени. Виноват: тихонько положили… Ночи плавно превращались в дни, А они в туманы уходили.

Помню мало – беспокойный свет, В меру тусклый, как айран в кувшине. Чьи-то руки поправляли плед, Прижимали к днищу на стремнине.

Бесконечно плыли, а потом Поднимались на телеге в горы. Покрывались скалы серебром, И на шапках иней вил узоры.

И чем дальше от гнилых полей Уползала лента перевала, Тем дыханье делалось ровней, Боль, метаясь, все же отступала.

Высоко, однако, завезли: Пропасть слева и ущелье справа. Вдоль тропы чинары, а вдали Место службы – горная застава.

Дом как дом – четыре на четыре, Вместе с кухней. Туалет снаружи. Если вспомнить о былой квартире, То с комфортом несколько похуже.

И «буржуйка»-печь не в позолоте, И вода в овраге, как нарочно. Из соседей – аисты в полете, Да лиса следы оставит ночью.

До селенья словно до границы! С мертвым глазом и больной ногою Мне придется крепко потрудиться, Чтоб успеть к подъему и отбою.

В остальном опрощенье, как будто, В духе графа русского проекта. Только жизнь и раньше почему-то Не блистала сложностью сюжета.

Будь моложе – проклинал бы рьяно И Богов за это, и природу… А сейчас желаю, чтобы рано Встало солнце. Тихую погоду.

За водой, как за водкой, – серьезно и страстно. Плюс резиновый внешний прикид, Сапоги и перчатки. Совсем не напрасно: Слишком почва в овраге скользит.

Ах, найти б обезьянку, разумную Читу! Научить бы бесплатно служить, А потом, как старуха у рыбки, к корыту Еще малость в кредит попросить…

Но надежным лекарством от русской халявы, От привычки хватать наугад, Будет медленный спуск с каменистой поляны К роднику – под углом в шестьдесят.

На боку, осторожно… Здоровым копытцем Торможу… Полдвиженья… шажок… Наполняю бурдюк, но не смею напиться, Мне дозволен один кипяток.

Два подхода. Хоть сразу, хоть позже, под вечер, Только солнце в закат поплывет. И весною, и в осень. Зимою полегче: Талый снег и с прожилками лед.

Новоселье задумал справлять. Но сумеют ли гости собраться? Даже местная бабочка-ять Не спешит с чужаком повидаться.

Поклонился начальству – и вот Дело сдвинулось, словно колеса Вдруг набрали стремительный ход На обычном пути, не с откоса.

Пособить моментально пришли! Ободряют, следят, поучают… На фасадах улыбки цвели, А что в душах – и Будды не знают.

Самогон я в деревне купил И закуску с размахом нескромным. Сразу стал и хорош да и мил, И в друзья кандидатом условным.

Разойдутся не скоро, поди, Под кивки: «Хорошо посидели!» Как приветливо каждый глядит! Но глаза в глубине потеплели.

Запах дыма… Увы, описать не смогу, Хоть фантазия резво включилась. Жизнь привычно врала второпях, на бегу, А вот встала – и все изменилось.

Сколько было известно по книгам одним! Но пришлось познакомиться снова: Закопченный очаг, фиолетовый дым, Золотистые ломти жаркого.

Что за рыбу поймал – не пойму до сих пор. Рядом птица запела. Какая? Голубое перо, необычный узор… Королёк? Зимородок? Не знаю.

Ладно, буду скромней: о живых умолчу. А цветы? А деревья? А травы? Кипарис от березы вполне отличу, Только нету берез у заставы.

Много знаний ко мне бесполезных пришло, А теперь, как без щуки Емеля. Вот былинка, вот щепка, вот пепла тепло. Без теорий. На ощупь. На деле.

Полночь глухая. Кругом тишина. В Млечной накидке восточное лето. Я на крыльце, и со мною луна – Вечный соблазн для бродяги-поэта.

Ах, до изящной словесности мне, Как до звезды из созвездия Лиры! Лира другая. Характер вдвойне К лингво-игре не подходит. Сатиры

Да размышленья о жизни – предел Скромных возможностей музы изгоя. Вот почему я всегда не у дел В русской державе. Зачем ей такое?

Молча сижу и смотрю на луну. Хочется выпить. Да только не тайна: Слишком легко опускаюсь ко дну Даже в обычной бутылке. Печально.

Да и не стать веселей от вина, Если в душе уж не кошки, а рыси Мерно скребутся. Качнулась луна И растворилась в космической выси…

Перестрелка на склоне. Дремоте конец. Одиночные, очередь веером… Калиброванных пчелок жужжащий свинец Вдоль горы, в направлении северном.

А впридачу к стучащим внизу «калашам» С перевела добавилось пение Пулеметных шмелей по четырнадцать грамм. У кого-то весомое мнение

Об исходе конфликта! Заставы стрелки Не причастны к сему безобразию. То без рода и расы крутые братки Претендуют на местную Азию.

Хоть дерутся в горах, но мечтают всерьез, Чтоб возили наркотики танкеры… К нам не сунутся, нет. Неприступен утес, И на «точках» надежные снайперы.

Отхожу от окна и сажусь у стены, (К береженому рок в безразличии). Вроде, все лицезрел, а бандитской войны Не видал. Так извольте. В наличии.

Как нелегко под солнцем на подъем Брести к таможне в тополиной роще! Я утешаюсь мыслями о том, Что путь обратный радостней и проще.

Собрав в улыбку дюжину морщин, Иду с опорой трости из ореха. Ни дать ни взять, солидный господин! «Да, озабочен…» – «Нет, ему не к спеху…»

На мне халат добротный, без красот (Драконы, тигры – это для туристов), И длинных четок голубой обвод Вокруг руки – символика буддистов.

Не помешает. Здесь терпимый люд, Без истерий в религиозной сфере. Но, как и всюду, примут и поймут Намного лучше близкого по вере.

По здешним меркам – образ аккурат Умельца жатвы на полях бумажных! Yakunin-san. По-русски: бюрократ. Азъ есмь чиновник. Благо, не из важных. ------------------------------------------------------ yakunin-san (япон.), якунин-сан – господин чиновник

Затененная комната. В шторах карниз, От светильников льющийся свет. На восточной стене Шакьямуни эскиз, А на западной Мао портрет.

У порога стрелок с карабином в руке Будет смену недвижно стоять. Но реакцию сдернуть и вскинуть к щеке Не советую с ним проверять.

Наколол старый пропуск на узкий штык-нож – Часовой равнодушен и нем. На портрет со стены он почти не похож, А с эскизом нет сходства совсем.

Как в семье и улыбчив, и весел! Винца Любит выпить и что-нибудь спеть. Но любая Система снимает с лица Человечность не хуже, чем смерть.

«Иль Господь приютит, или Рим. Выбирай!» – Так однажды раввин произнес. Только веришь с годами не в рай, а в Китай… Я вхожу. Поклонившись всерьёз.

Затененная комната. Приторный запах чернил, За бюро и столами кипят канцелярские страсти. Обернулись на миг – и я голову снова склонил, Словно опытный подданный неких старинных династий.

Привыкаешь к почтению с легкостью хода времен! Как батрак к армяку, как аббат к коньяку, как блудница К иностранной валюте. Традиции ханьских имен Или ханских племен – вот и хамству закрыта граница.

И вдобавок Конфуций. В придачу даосы и дзен, Как соцветие духа в упрямой житейской крапиве. И неясные лица с восточной и западной стен Вдруг становятся четче в какой-то иной перспективе.

Я у входа сижу, точно в классе плохой ученик, Ибо в мыслях у выхода. Букву добавил: страховка! В щель дверную снаружи луч солнца внезапно проник. Я за ним проследил – все в порядке: охранник, винтовка…

По привычке прислушался. Рокот шагов нарастал, В отдаленьи командные выкрики грянули стройно. Пулеметный расчет поменяли у северных скал, Будто княжеских лучников. Можно работать спокойно.

Затененная комната. Шорох, мазки Длинных перьев в бумагах вощеных. Иероглифов черных густые жуки, Неприятны, как мир насекомых.

Ах, кириллица, где ты? Забыл и отвык, Тут латиница водит по кругу. Отвратительный мягкий английский язык: Звуки жмутся и липнут друг к другу.

Лучше местных умельцев такие значки Различаю. Стремительно, с лёту. Да еще хираганы японской крючки, Потому ведь и взяли в работу.

Каждый день равномерно и тупо тружусь: Циркуляров листы, накладные. В переводчики речи, увы, не гожусь И не нужно – способны другие.

В прошлой жизни летел, закусив удила, И нагайка свистела в отмашке. А вот в этой покорно сижу у стола. Грудой копии, справки, бумажки…

Небо словно в грязи. Затянули дожди В середине периода летнего. О, славянская грусть, уползай, уходи! Здесь сакэ. Нам не надобно третьего.

Ты к тому же девчонка, а с женщиной пить, Как с лисою – последствия темные. Опьянеет – потребует пылко любить Или бить, или выть, как бездомные.

А потом соберется на ложе комком Из волос, наготы и усталости… На Востоке не стоит шуметь под хмельком – То в России доступные шалости.

Да и вид из окна сквозь воды пелену Не на пашню с пахучими кучами, А на горы. Чуть выше поймаешь луну! Не поймаю, но знаю: за тучами...

Вот поэтому пью по глотку в полчаса, Как японка надменная Комати. И дождливой, бесцветной тоски полоса Растворяется в сумрачной комнате…

Без причины проснулся. Вспотевший. Лежу, Ощущая опасность за дверью. Кисть руки осторожно толкаю к ножу, И слежу за ходящею щелью.

Чья-то тень поползла и легла на окно… Я на вдохе вскочил на колени. Стало страшно до жути: час Крысы, темно! Как я вижу какие-то тени?!

И едва лишь подумал – шарахнуло так, Будто рухнули вечные горы! Мертвый свет, как в припадке, ударил во мрак, И скелетами стали заборы,

И домишки, и храмы, и скалы, и лес: Рагнарёк, Апокалипсис – амба! Под удары и пламя с разъятых небес Скачет смерча безумная самба…

…Лишь под утро я разум с натугой включил И в слова, что написаны, вжился. А до этого жался у теплой печи И крестился, крестился, крестился…

Хризантема в подарок. Спасибо. Посажу под окошком в траву. По-японски должно быть красиво, А не то не поймешь, как живу.

В доме чисто, уюта в достатке, Спальня в ширмах, и роспись дверей. Двор же скучен в безликом порядке: Ни бонсаи, ни сада камней.

Как предельно они не похожи – Острова "восходящих иен" И страна "деревянных"! Возможен Лишь цветами случайный обмен.

Только мысли приходят лукавы: Медуница, ромашка, осот – Лишь красивые сорные травы! Их эстет не заметит, пройдет.

Гордость нации – скользкая тема, Тут опасно надменное «нет». Но серебряный шар… хризантема… И мне нечего выдать в ответ.

Как стройна! Не глянула – стрельнула! А идет? Как в маятнике бедра! Чистым шелком плечи обернула, Ей еще бы коромысла, ведра…

Черный волос, темный отсвет кожи, Для горянки смуглый слишком светел. И мужчина думает о ложе (Даже брачном) сразу, как приметил.

Не влюбись, иначе будет хуже! Чувство – тоже девственная пленка. Ведь они берут себе не мужа, А отца получше для ребенка.

Феминизм, достоинство, свобода – Белизне белья не конкуренты. Все вокруг – для продолженья рода Суть приманок ловкие моменты.

Но куда уйти от этих ножек, От улыбок с фальшью и без фальши? Лишь в женитьбу, если ты моложе, Или в память, ежели постарше.

Мимо дома бабочка летела И крылом махнула свысока. Я ответил – улыбнулась, села На рукав, изящна и легка.

Комплименты приняла охотно И воткнула фразу из Ду Фу Столь удачно, с блеском, беззаботно, Словно знала каждую строфу.

Как скучна поэзия, однако, Если рядом фея на скамье! Я коснулся уз любви и брака… Отмахнулась: хватит о семье!

Только страсти радужный фонарик Выделяет дао из дорог!.. Подмигнув, взглянула в календарик И шепнула: «В среду… После трёх».

Поднялась, ажурна и крылата; Напряглась, взметнулась в облака… Я расправил рукава халата И надел, коснувшись кошелька.

Дождь роняет в землю капли-зерна, Чтобы всюду вырастали лужи. Я спешу устало, но упорно, Понимаю: дальше будет хуже.

А она, прекрасно это зная, Нагло дразнит, как любая девка! Мимоходом тело обнажая: Из-под платья грудь, плечо, коленка…

Изгибаясь томно и лениво И нисколько не снижая хода. У нее прилива и отлива В жизни нет – лишь прихоть и свобода.

Пожилой, мужчина или мальчик, Не ищи случайностей на свете! Повлекло – и мчись, как одуванчик, К перевалу, к океану, к смерти.

Как сатир за нимфою весною, Одуревший от вина и плоти, Я тащусь по лесу за лисою На последней чувственной охоте.

Тихо падают листья, светя желтизной, С верхних веток все ниже и ниже. Я в холодные травы валюсь с головой – Обессилен, подавлен, унижен.

«А чего ты хотел? – говорю про себя. – Удивляйся, что сам из живучих! Ведь еще бы немного – и ноги тебя Донесли до песков до зыбучих.

Не Мюнхгаузен, чай, и к тому же вопрос, Сколько правды в веселом рассказе. И не так уж и много осталось волос, Чтоб рвануть в молодецком экстазе!

Помолчи и прислушайся. Может, Она Вот сейчас, за твоею спиною, Обернуться готовится? Видишь, Луна Пробудилась и ждет над сосною?..»

Мне уже безразлично. Лежу. А листы Надо мной шелестят, облетают… Сзади смех. "Нализался и рухнул в кусты. Вы представьте, и с русским бывает!"

Боль в ноге – не зубная. Возможно терпеть. Кабы рюмку хлебнуть да глядеть удальцом! Но в затылке и так словно щелкает плеть, И пора поумнеть на леченье ином.

Вот и взялся за ум той и этой рукой, Ибо там обезьяны да в колокол бьют. Он из камня, и звук необычный, живой… Ну, а я не совсем и не в храме, а тут.

Разум змейкой на солнце свернулся в клубок И хозяину, дрянь, не желает помочь. Лишь устало шипит, если боли толчок Беспокойно напомнит о жалком «не в мочь».

Но, увы, о поправке не стоит мечтать: Здесь унюхают запах не хуже собак! Две зарплаты на штрафы придется отдать И расписку принять как прощения знак.

Бреюсь чисто, старательно, будто на бал. В голове серпентарий, в желудке нарост… Выхожу и не помню: с чего начинал? Вроде, ноги зудят. Или зуб. Или хвост.

Сооружаю свой домашний храм Без опасений выглядеть превратно И в уголке уютном по местам Фигурки духов ставлю аккуратно.

Аматэрасу первой, а потом Серьезный нэко с лапой возле уха, Конечно, правой. Охраняет дом И Неудачу гонит, точно муху.

За ним седой Урасима Таро. Намек двойной: на многомерность смысла И на опасность ставить на зеро, Когда игрой вершат другие числа.

Своим уродством нагоняя Страх, Носатый тэнгу примостился с краю. И рядом с ним с лукавинкой в глазах Кицунэ-лис – а здесь я умолкаю…

«Вам для коллекций? – вежливо спросил Тогда монах. – Вот будда к изголовью…» Я, покраснев, негромко объяснил. Он улыбнулся и закрыл торговлю.

Постаревший лист фикуса странно красив, Нарушая законы природы. Равномерную зелень свою износив, Он обрел золотые разводы.

А по острым краям – точно старая медь Благородных мечей из Эдесы! Проведешь вдоль лица – и готов умереть Возле Таис, Кассандры, Марпессы…

А взмахнешь посильнее – и словно накат Диких ветров с Малейских утесов. И уже паруса равномерно скрипят, Ободряя уставших матросов.

Равнодушно и мощно прошли океан На предплечьях у мачты-подруги. И пускай в основание въелся изъян, Черенок и большой, и упругий…

…Я забылся, отвлекся. В натуре листок Просто болен, и жить ему мало. Мифы Запада блекнут. Все ярче Восток. Нет, не парус, не меч. Опахало.

Светлые сосны. Прямые стволы Солнцем нагреты и пахнут простором. Если дотянешь до края скалы, Быстро охватишь восторженным взором

С юга на север парящую даль: Башенки гор, водопадные ленты, Длинных бамбуковых рощ позументы, Зелени пышной уйгурскую шаль;

И словно в ступоре, будешь стоять, В памяти образы в лад подбирая (Строчек Ван Вэя? гравюр Хокусая?), Воздух – твой мир и твоя благодать.

Я же поспешно шагаю назад К теплым стволам. Прижимаюсь, как нэко К непостоянной ноге человека. К счастью, деревья всегда защитят.

Как непонятно! Ведь леса боюсь С ужасом темным пещерной эпохи. А к одиноким деревьям стремлюсь Даже у пропасти. Робко, на вздохе…

Познакомились. Зверь. И приблизился сам. О породе ни слова, ни речи, Но внушительный вид и пристрастен к басам. Если встанет – положит на плечи.

Не позволю, конечно. Испачкает – раз, А потом возмечтает: лизнуть бы! От ошейника след и пораненный глаз Да и лапа… Похожие судьбы.

Накормлю бедолагу… Не трогай руки! Понимаю, что к ласке стремишься, Но ведь ты уж не молод – сточились клыки, Значит, первым умрешь. Превратишься.

Ах, буддизм-даосизм! Но представь: полюбил, И доверчиво тело прижалось… Помню Рекса болезнь – тяжело уходил, Эта тяжесть со мною осталась.

В холода отдохнешь во дворе у огня, И с едой помогу, если туго. Но почувствуешь: всё – не ходи до меня. Не спасу. Не сумею… подруга.

Трудна запутанная жизнь, когда нет денег или силы, Без них клубки больных страстей не удается раскрутить. А если резко оборвать со скучной рифмою «постылый», Жрецы легко найдут гонцов концы связать и отомстить.

Не терпят слуги Высших сил противоречивших без меры! Таким предъявят строгий счет и сфабрикуют векселя. Кто вне религий – тот всегда уж непременно и вне веры, И вот позорные венки или духовная петля.

Они палаческой пеньке немного радости уступят, Предназначение: душить и шельмовать, сводить с ума. Колюч пружинящий охват – ведь их намыливать не любят, Но покорись – и отведут к скупой кормушке в закрома.

Все это было много раз на бестолковых континентах, И я, затеряный в горах, могу лишь грустно повторять И обижаться, что года, подобно кадрам в кинолентах, Нельзя, ошибки осознав, слегка подрезать, поменять.

И безнадежная мечта вернуться в светлые семнадцать, И знать при этом главный смысл, что постигаешь в пятьдесят: Не торопиться никогда, не нападать, а уклоняться. Но резво прыгают щенки и по-другому не хотят.

На далекое озеро путь и кремнист, И тяжел, но поехать готов. Правда, нашей команде не нужен лингвист, Там природа не требует слов.

А вот ловкость руки пригодится не раз: Скорпиону в пути объяснять Резким жестом, что он не крутой скалолаз, Встреча с ближним – не повод влезать.

Мой начальник на скалах расставит посты И покажет заброшенный храм. Там у входа теснятся косые кресты, А на дверцах – гирлянды триграмм.

Но какую откроет особую суть Этот странный молитвенный дом, Где вне споров даосский встречается Путь С европейским святым Тупиком?

Знаем знаки на стенах и в книгах слова, Комбинации риса и ржи. Но всегда из плевел вырастает трава, Из идей – лишь одни миражи…

Бесконечные насыпи, осыпи, Бурый цвет как основа пейзажа. Так желаю услышать: «Все брось и спи!» Но китаец не русский – не скажет.

Устаю до потери достоинства И мечтаю в своем окаянстве О смирении нашего воинства, О привале, обжорстве и пьянстве…

Но размеренно группы движение, А бойцы что из жесткой резины. Кони мягче – сплошные ранения О щербатые камни теснины.

И пятнают кровавые полосы От заставы почти до границы Эдельвейсов пушистые волосы, Снежных примул лиловые лица.

Я один, кто об этом печалится, И в душе беспокойства сигналы. Хоть бы вечер, хоть ветер!.. Но тянется Жаркий день – и обвалы, завалы…

Бирюзового цвета вода, а над ней, На предельных прозрачных высотах, Ослепительный синий – и редких камней Не найдется в сравненьях-красотах!

Совершенное Небо – и всё. Но под ним В равновесии летней погоды Осыпаются склоны один за другим, Предвещая лавинные сходы.

Ни покоя, ни воли: сплошной камнепад, Будто демоны гор разыгрались. И красивый восход, и прелестный закат Позабыты: замешкался – аллес.

Никуда не сбежать от природных врагов, Как платком не укрыться от тучи. К берегам? Но у озера нет берегов! Лишь сплошные отвесные кручи.

Бьет умеренный ветер, и ходит волна Равномерным, тяжелым налетом. А ведь в полночь пожалует в гости Луна, Ей, небесной красавице, что там!..

На моторке старательно выдали круг, Под названием «эллипс». Без риска. Сорок пять на восток и двенадцать на юг, И до дна четверть мили. Не близко.

Там старинные клады хозяина ждут С пылу, с жару – на блюдечке чайном… Русский может шутить, а китайцы найдут Без усилия с виду. Случайно.

Мы, выходит, разведка, и карта за мной. Оформляю… А сердце погасло. Ничего же не ново под ней, золотой, И румяной, как блинчики с маслом!

Ни забытого храма, ни веры… А здесь Снова Жадность распялила губы. Что ей Боги – их нету! Религии есть, Им земные сокровища любы.

Поскорей бы назад, в тихий маленький дом, Где орут вечерами цикады… О, как вежливо шепчут! – «На лодку, кругом. Для проверки. Не гневайтесь. Надо».

Как же тело болит! А когда надоест, Нудно ноет китайскою флейтой в ночи. И тогда бесполезно метаться окрест И стыдить молодца. Затаится, смолчит.

А едва за порог – он по-новой начнет. Не по злобе, а так… просто хочет играть. И лежишь под подушкой часы напролет, Комментируя тремоло кратким «про мать»…

Не пора ли на солнце? Четыре стены На работе приелись, а в отпуск – отстой. И при свете дневном замолчат игруны, Я надеюсь. И скрипка, и рог, и гобой…

Хорошо на просторе – тринадцать на три! Под окном хризантема, у двери пион. Скоро осень, и в новые краски смотри И слова вспоминай, что забыл за сезон.

А потом ровным ходом подступят снега, Незаметно, за вечер. Не слышен их шаг. Что в итоге у нас? Бодрый холод? Пурга? Выживать или жить? Как получится. Как…

Мягко падает снег. По-французски «la neige», А в Японии «yuki». Зимний воздух с утра удивительно свеж: В мире чистые руки.

Но к полудню накопится много плохих Ароматов в природе. И о первой любви романтический стих Весь испачкан по моде.

Ближе к вечеру крысой снует суета У людей под ногами. И красивое дело, рисунок, мечта Крепко пахнут деньгами.

На закате покроет блестящий асфальт Грязевою разводкой. И финальный рывок, и циничный фальстарт Обмываются водкой.

А к полуночи душит и мучает нас Перегар прожитого. Но не сходим с ума, ибо в утренний час Мир очистится снова.

В изгнании-1: Снег в начале осени

Японская повесть в стихах

Я сойду здесь с ума – обещает Кто-то там, под платком набекрень. Темным парусом ветер качает На стене непонятную тень.

Я сойду здесь с ума непременно. Весть о том унесет дикий гусь… Поправляю косыночку нервно, Вместо зеркала в воду гляжусь.

Я сойду здесь с ума на рассвете, Просыпаюсь – а памяти нет. Обрываю бездумно, как дети, Принесенный служанкой букет.

Я сойду здесь с ума понарошку, Но обратно уже не войду. И меня, как придворную кошку, Похоронят в дворцовом саду.

Я сойду здесь с ума. Отчего же И любимый не может помочь? Ни дворца, ни садов, ни вельможи – Только горы да лунная ночь!

Обижаться – зачем? Я жива! Лишь утратила чувство свободы. Но опять надо мной синева Напитала небесные воды.

Кто же знал, что запрут на засов Все надежды – интриги из замка? Ожидает нас участь цветов, Такова легкой жизни изнанка.

Обижаться зачем, если князь Растворил свою злобу в бокале, И умельцы, от скуки томясь, Только ногти с мизинцев сорвали?

Скрип повозки не радует слух, Раздражает ворон перекличка, А служаночка дремлет за двух, Закрутившись в клубок, как лисичка.

«Обижаться зачем?» – я шепчу. Зря глаза норовят увлажниться. Их платком то и дело лечу, А дорога пылится, пылится…

Воспоминание:

Тяжеленные кольца звенят на руке, Ноги тоже в холодных железах. Он подходит и гладит меня по щеке, Я сжимаюсь – ведь может и врезать!

«Обижаться зачем? – говорит, не спеша, И ладошкою водит умело. – Ты на картах игры написала: "душа", А другие поставили тело!»

Сгустки крови заметил – печально вздохнул: «Расстарались… хотели награды…» С виноватой улыбкой слегка промакнул: «Мы ж не звери!» Не птицы. Не гады.

Хлещет дождь беспощадно и зло, как палач; На соседней березе насупленный грач – Это ворон с серебряным клювом. Алый зонтик порвался, но ветви густы. Мне мерещатся уши, клыки и хвосты На зеленом, на сером, на буром.

Изготовился лес, как волчица, к прыжку И следит за дозорным на черном суку, Ожидая сигнала к атаке. Я больна, мой охранник по-тихому пьет, А девчонка в кустарник забилась и ждет… Нам уж точно не выстоять в драке.

Хлещет дождь беспощадно и зло, словно мы, Убежав из одной неприятной тюрьмы, Оказались в не менее горькой. И, нарушив чужой распорядок, должны – От беспечной обслуги до глупой княжны – Быть наказаны влажною поркой.

И ведь ночь уже рядом сидит, затаясь! А дорога исчезла. Лишь жидкая грязь Плещет спереди, сбоку и сзади. Мне противно до визга и хочется выть, Но боюсь – вдруг из леса решат повторить? Зябну молча, достоинства ради.

Хлещет дождь беспощадно и зло. Госпожа Тоже слезы пустила, скуля и дрожа. Ах, достоинство, где ты? Сбежало. Выжимаю тоскливо намокший халат, Нервно кутаюсь в зонтик, аж спицы хрустят И впиваются хуже кинжала…

Воспоминание:

За верандой потоки воды От последней до первой звезды И обратно. Я слоняюсь туда и сюда, Но меж лужиц ступаю всегда Аккуратно.

Хлещет дождь беспощадно и зло. Но такое его ремесло – Быть безумным. «Вы же ножки промочите так!» – Мне кричат. В замке каждый дурак Хочет к умным.

Скоро слуги согреют вино, И в вечернем своем кимоно, И с бокалом Я отправлюсь с подругами в дом Пировать. И проводит нас гром Злым ударом.

Я ловлю насмешливые взгляды, Как игрок уставший ловит шар. Недостойно! Отразить бы надо! Точно чайник, выпускаю пар Слишком шумным выдохом из носа И сверлю глазами наглеца. Он кривится символом вопроса И с ухмылкой цокает: «Ца-ца!»

Как обидно! Боги, как отвратно Здесь познать подобие стыда! На щеках краснеющие пятна, У ресниц соленая вода. Я забыта в маленькой харчевне, Наша рвань собою занята. Сразу видно – родом из деревни: Пьют-едят в три горла, в оба рта…

Я ловлю насмешливые взгляды, Их полно летает у стола. У самой же приступы досады: Ничего из шелка и стекла! На скамьях потрепанные шкуры, Из посуды – глиняный набор… Как далек от западной культуры Этот мерзкий постоялый двор!

Мутный взор у служки-лоботряса, Как у мула, вымучен и туп. Кости в жилах называет мясом, Корешки под паром – значит, суп. То и это проглотить пытаюсь, В горле спазмы… тошно. Ох, умру! О десерте и не заикаюсь, Лучше выйду, грушку подберу.

Я ловлю насмешливые взгляды, Пробираясь к выходу бочком. Руки-ноги всюду, как ограды, Пропускают только под шлепком. Потрясти бамбуковые своды Нервным криком – крепче, чем рукой: «Я не ваша! Я другой породы!» Но молчу. Не верится самой.

Воспоминание:

Восемь лет. И гости. Блеск паркета, Стол накрыт – все чинно ожидают От девицы точного ответа, А девица медлит, вспоминает…

Я ловлю насмешливые взгляды Двух сестричек спереди и с краю. Вот служанки мне помочь бы рады, Что-то шепчут – я не понимаю.

Ну, а после, вняв дурному чувству, Я реву со всхлипами в прихожей. Надо ж спутать с лобстером – лангусту! Но у них, и правда, вкус похожий…

Нет, заснуть не могу, В мертвом поле страшней, чем в лесах. Всё открыто врагу, С неба смотрит неведомый Страх.

Эти тысячи глаз, Эти сотни холодных фигур Пробуждают экстаз У одной из возвышенных дур…

Нет, заснуть не могу, Все сильнее вздымается грудь. Я встаю, я бегу, Я лечу в непроглядную жуть.

Но чем дольше полет, Тем слабее о жизни тоска. Верю: смерть не придет, Ну, а если такая – пускай.

Нет, заснуть не смогу. Осень выгнула холода хвост, Взмах – и стынет в снегу Нервный смех потревоженных звезд…

Воспоминание:

Как натоплено здесь! А еще не зима, И, представьте, нет вьюги! Ни к чему извиняться: «Акира-сама…»*, Укажите обслуге.

Нет, заснуть не смогу. Сколько надобно слов? Отворите ж окошко! Наконец-то. На призрачных лапках ветров Входит холода кошка.

Пробежится по спальне, легка и нежна, К нам в объятья полезет. Мы нырнем в покрывало, как в сон, и она Без обиды исчезнет. _______________________________________

* сама, sama (япон.) – высшее уважительное обращение

Солнца нет уже который час. Тени вновь влюбились в силуэты, И вокруг, насколько хватит глаз, Лишь пустые, скучные предметы.

Краски есть, но бледен их состав. Осень мажет серым без разбора По покровам и прическам трав, И пятнает выпуклые горы.

Солнца нет уже который час. Я гляжу на пепельные дали: С каждым слоем выше их окрас Все мрачней – к безверию, к печали.

Но печаль свое отобрала Хваткой лапой жадной обезьяны И, помучив, временно ушла. А девчонке верить – слишком рано.

Солнца нет уже который час Или день. Замучишься, считая. Вроде, луч? Взметнулся и погас, Словно дунул кто-то из йокаев*…

Воспоминание (вчерашнее):

Для повозки каждый камень плох. Ну, а нам весь этот скрип и грох Хуже пытки! Прошлой ночью отлежали бок Вместе с ножкой… Кстати, паренек Слишком прыткий.

Солнца нет уже который час. Настроенье скверное у нас, И к тому же Раздражает парочка людей, Что везут. Не хуже лошадей Пьют из лужи!

Под рукой трехлетнее вино, Но – увы – кончается оно И ириски. И тогда не с «нами», а со «мной» Доведется кушать из одной Битой миски. __________________________________

* йокай (япон.) – демоническое существо

Не поедем в деревню. Давай стороной? Я молилась – советуют Ками*… Ты охранник! Обязан доставить живой И здоровой! Пожалуюсь маме!

Здесь дурные места. Видишь, люди стоят И натужно в ладошки зевают? А под ними – зубов ослепительный ряд И клыки по бокам выползают…

Не поедем в деревню… Я дура?! Наглец! Как ты смеешь!.. «Откуда узнали»? Вот тебе – объясню. В этих верил отец, И не только! Ага… нападали.

В замке много историй в бессонную ночь Вам расскажут. И сердце забьется: С виду девка, как ты, ближе – Кошкина Дочь, Злая «nekomusume»… Смеется!

Не поедем в деревню? Не буду грубить И конфетами стану делиться… Мы доехали, всё? Здесь приказано жить?! Дайте яду. Хочу отравиться!

Воспоминание:

Придержите коней. Нам пора посетить туалет. Отнесите за кустики… Между. Не меня, а сиденье! Представьте, не семьдесят лет, Без помощниц поправлю одежду.

Не поеду в деревню. Там запах подобен чуме! Бесконечные стирка да варка… Ах, «безмерно устали»? «Позвольте, Акира-химэ»**? Вам не отдых ведь нужен, а пьянка.

Ладно, можете топать… Я жду через пару часов. Столик! Зонт! Не хочу церемоний. Обмахните же веером. В мире основа основ: Много вони и нет благовоний. _____________________________________

* ками (япон.) – боги и духи в религии «синто» ** химэ, hime (япон.) – принцесса

Эта Башня Заката, Словно дьявольский пестик в неведомой злобной руке, Растоптала когда-то Всех, кто прятались вместе, и тех, кто паслись вдалеке.

Мелких зданий зверьки Затаились внизу, где ручьи, и в бамбуковых рощах. Их сжимали в тиски И давили, как будто ничьи, – аккуратно, на ощупь…

Эта Башня Заката Длинной пикою вдета в лохмотья былого жилья. Из вьюнковых – юката, Разномастные гэта – из трав, корневищ и гнилья.

Шляпы конус с дырой, Воротник из потертого мха на лишайниках серых. Лишь для тех, кто герой, Или краткий приют пастуха и вне трезвости смелых.

Это Башня Заката. Рядом я – и с вином, и с умом, и труслива вполне. Ах, не будет возврата! Мне скучать под окном белым днем, тосковать при луне…

Воспоминание:

Я твердила: пойдемте к другой, Опыт есть – провожали-встречали! Но подруги и мой дорогой Настояли на той вертикали.

Эта башня!.. Заката с неё Не увидишь – мешают вершины. Стаей, скопом одно воронье, Вот и смотрим на серые спины.

Лезли долго, устали. Назад После отдыха только. Попозже. От помета такой аромат! И от потной, надушенной кожи…

Бесконечная грязь на втором этаже и на третьем, А выше нет хода. Мы, изрядно сердясь, в комнатушках не то еще встретим – Нам гадит Природа.

Где ж все это убрать, если раньше в натуре не знала, Как выглядит веник? Попросить иль нанять из деревни крутого амбала? Потребует денег.

Бесконечная грязь, надоевшая пыль, и к тому же Охранник уехал. Беззаботно смеясь, помахал мне рукой (я при муже?!) Швырнула орехом.

Малодушно сбежал! Ну и пусть, все равно ведь прогоним, Плебей – не обида. Нам не нужен нахал. Разберусь. А служанку-тихоню Оставлю. Для вида.

Бесконечная грязь! Даже в спальне моей паутины Седые охапки. Я сниму перевязь. В здешней моде простые холстины И фартук. И тряпки.

Воспоминание:

Это ж надо, зашли! Вон полянка в цветочках, но мы ведь не птицы! Небо есть, а земли Не увидишь под липким – комки и крупицы.

Бесконечная грязь… Я зеваю, а слуги недвижны и немы. Но улыбчивый князь Подал знаки своим – вот и нету проблемы.

Шестьдесят молодцов До белья обнажились, склонились в поклоне И ложатся лицом Во весь рост! Ничего. Мы же девы, не кони!

Снова солнце, плечом растолкав облака, Улыбнулось надменно и томно. Серебром паутинка дрожит у виска, На играющем золоте – скромно.

Дождь скрутил свои пряди внезапно и зло, Ветер сдул грозовые косынки. А у тучек прически! «Воронье крыло», «Хвост» и «кокон» – без гребня и шпильки.

Снова солнце. И башни надтреснутый ствол, И зеленых растений полоски Озарило внутри и снаружи. И пол, И, сокровищем, – камни и доски…

Собирай и копи – не растратишь вовек! Постараюсь. Имеется повод: За водой и за светом пожалует снег, Тоже влажный и яркий. Но холод!

Снова солнца не будет. Дождей волоса И снежинок сережки – всего-то… Отдохнули? Вставайте, Акира-краса, И за веник. Sigoto, sigoto*!

Воспоминание:

Я на пляже слетаю с ума! Нет, сойти – это медленно слишком. Ведь привычных «hime» и «sama» С полчаса ниоткуда не слышу.

Снова солнце! И кожа кричит Натурально: «Мне плохо без тени!» А прислуги – ищи и свищи – Не отыщешь… Ага! На колени!

Справа-слева по щечкам в рядок… Посвежело от взмахов – и очень! Ставьте зонтик. И носом, в песок! Без одежды! Недолго. До ночи… ____________________________

* sigoto, сигото (япон.) – работать

Как устала! Как будто на плечи Положили две мягкие лапки. Но от них почему-то не легче, Ближе к шее и вовсе удавки.

Будто тело в незримом корсете. И чем резче движенья и чувства, Тем мучительней стянутся сети, А лапищи придавят до хруста.

Как устала! Морщинки на коже, Словно руки не холили слуги. Повалиться б на мягкое ложе, Но такого не сыщешь в округе.

Ах, татами, циновки, рогожки! Неудобство-удобство как принцип. Здесь не встретить изысканной кошки, Кто б напомнила мне, что есть принцы.

Как устало гляжу… Как устала! Оседаю на коврик в прихожей. А она и кладовка, и зала Хоть чисты не до блеска, но все же…

Воспоминание:

Не мешайте мне петь на китайский манер! Сямисэны*, играть!! Будет музыка сфер! Не по вкусу? Какой же дурной кавалер! Вот вам стрелы и лук – пристрелите!

Как устала… Горю! Несомненно, больна. На четырнадцать комнат вверх-вниз – тишина! Бело-желтой улыбкою дразнит луна. Погасите, прикройте, снимите!

Не касайтесь меня! Я – sama! Я с-сама… Разболтали уже? О, papa et maman! Восемь «го»** на пари – так об чём кутерьма? Ну, конечно, сакэ! Изви-ните… ________________________________________

* сямисэн – трехструнный инструмент типа цитры ** восемь «го» – примерно, полтора литра

А ведь просто: взяла поострее кинжал, И проблемы мгновенно уйдут – вслед за мной. Роковая любовь… Неугодный вассал… Одинокий ребенок… Обычай такой.

У мужчин ритуал – распустить пояса, И помощника взять с обнаженным мечом. Девы проще: взмахнула, закрыла глаза… До свидания, жизнь. Я уже ни при чем.

А ведь просто: удар… скоротечная боль… Мимолетная слабость – и сон навсегда. В этом праве едины и шут, и король. Философия Запада. Вспомнила. Да.

Что нас держит в миру? Удовольствий капкан? Если б так! Мы свободны. Лукавить к чему? И не только застолий хмельной балаган, Но и краска, и звук, и касанье к нему.

А ведь просто. Душа (или что там внутри), Не спеши отстрадать, успокоиться, лечь. Ты моложе, чем тело, – эпохи на три. И в стремлении быть – просто так! – не перечь.

Воспоминание:

Ожидаю конца. Жить не хочется, словно отняли святое, Или помощь отца. Он, и правда, ее сократил ровно втрое.

А ведь просто врала, Что вожусь с этим ронином из Окинавы, И вдобавок жила С худородным смотрителем горной заставы.

Так хотелось взрослеть, И плела небылицы три месяца кряду. А теперь – умереть! С ежедневною сменой вечерних нарядов…

Только здесь узнала, как зовут Те цветы в овраге возле замка, Где часы кузнечики стригут, Да порой мелькает мышь-смуглянка.

Я привыкла к роскоши садов, Но она прилично утомляла, Как десятки кремовых тортов, Как в жару из пуха одеяла.

Только здесь пусты глухие дни! И бедна природная картина. Но сияют синие огни, Как и прежде, ярко и невинно.

Словно флейта, стебель узловат, А цветки, как клапаны, мелькают. Я вдохну тончайший аромат Снизу вверх – как музыку играют.

Только здесь влюбилась в простоту Без легенд и вычурных историй. В долгий путь! И осенью цветут Дети неба с именем «цикорий».

Воспоминание:

Чуть привыкнешь – сразу скукота, Если нет изъяна и помарки. Над садами радуга, и та Из витринных – никакой загадки.

Только здесь мне хочется завыть, Как okami*, злобно и тоскливо. Эти клумбы могут убедить, Что и всюду чисто и красиво.

Хоть бы куст крапивы под ногой! Гнутый стебель, трещины у вишни… Не найти. В саду такой покой, Что и жизнь становится излишней. _________________________________

* оkami, оками (япон.) – здесь: волчица

Вот и месяц прошел, как меня наказали За игру, за измены, за то, что жила. А дневная Богиня опять вне печали, В свой черед и Ночная вовсю расцвела.

Никаких перемен ни в стране, ни в природе, Словно я, как цикада, отпела сполна, Словно было притворным унынье в народе При намеках на то, что принцесса больна…

Вот и месяц прошел – ни гонца, ни монаха, Ни с какой стороны не потянется след. Я поспешно взяла одеяния страха, Но актриса к чему, если зрителей нет?

Есть вот башни покой у деревни убогой, И служанка, и деньги. Провизия есть. А вокруг пустота. Никакою дорогой Не вернуться! Забыта. Прекрасная месть.

Вот и месяц прошел, и другой наступает. Жизнь зовет ей служить, обещая успех. Вор крадет. Бонза молится. Лучник стреляет. Я умела любить, но себя – больше всех.

Воспоминание:

Словно рыбка с водою, хожу. В доме со смеху все отвернулись. Я достоинство гордо держу И, как яблоки, щеки надулись.

Вот и месяц прошел – я молчу От постели и вновь до постели. Извиняться еще не хочу, Но ухмылки уже надоели.

Кто виновен – забыли давно, Разберутся родители сами. Не торопятся. Носом – в окно, Рот с водой, а глаза со слезами…

Сразу тихо, когда опустила окно, И на стенах сверчки замолчали. Я сама верещать научилась давно, Болтовня разгоняла печали.

Россыпь звуков, слетавших с накрашенных уст, Сотворила хорошую майю. Без вибрации мир и абсурден, и пуст, Говорю – и легко наполняю.

Сразу тихо, когда надоело молоть, Точно мельница, воздуха зерна. А без грубых мужчин моя нежная плоть, Как ни странно, совсем иллюзорна.

И межстенный японский коричневый гном Тоже пением манит подругу… Глушь. И башни копье. Не тюрьма и не дом. Дао дуры – хожденье по кругу.

Сразу тихо, когда прекратила реветь И тревожить набухшее лоно. Засыпаю… Возможно, привидится смерть, И дыханье прервется без стона.

Воспоминание:

Отвалился, насытившись, на бок, Как медведь, и с рубцами на коже. Мед у пчел и у девушек сладок, А укусы-царапинки – тоже.

Сразу тихо… и даже дыханье Успокоилось мало-помалу. Ночь проводим и дальше в молчаньи – Тело телу довольно сказало.

Воспитание… как ты напрасно! Жизни суть оказалась больною: Сладострастье настолько всевластно, Что бессмысленно все остальное.

Вот и свежее утро – слепящее, словно Пощечина с лету. Занавески как будто расправила ровно… Скрываю зевоту.

Неизвестные птицы в неведомых кущах Бормочут гнусаво. А изгнаннице тридцать… и сеточки гуще И слева, и справа.

Вот и свежее утро. А солнце на взлете С яичницей схоже. Есть «Небесная сутра»… Но мысли – о плоти, О завтраке тоже.

Чем заняться вначале, коль все уж готово Для скуки безмерной? Иноверцы вещали о важности слова О свете. А верно?

Вот и свежее утро, но путает темя Глазунью и Бога. Когда кто-то премудро раздаривал время, То дал его много.

В изгнании-2: Пропавшая зима

Японская повесть в стихах (продолжение)

Снова ночь без Луны. Как обычно В эту пору у самой зимы. Мне подобная участь привычна: Кто они в небесах – и кто мы?

Снова ночь без Луны. Без Серены? (Речь чужую забыла вполне). То ли птица с повадкой мурены, То ли дева на желтом челне…

Снова ночь без Луны. Только hoshi*, Как приборы на знатный банкет, Разместились на черном подносе. Но доставить желающих нет.

Снова ночь без Луны. Но тревоги Не найти, будто сняли клинком! Освещение нужно дороге, А у нас – никуда с тупиком.

Снова ночь без Луны. Без соседства С высотой и душой напоказ. «Холодает. Теплее одеться», – Все и мысли. А телу как раз. __________________________

* hoshi, хоси (япон.) – звезды

В этом облаке что-то от снов О полетах. Воздушные перья. Столько помню возвышенных слов! Но сегодня особенный зверь я.

Вся духовность исчезла, как вздох, Испарилась дымком или дымкой. А случайное «ах!» или «ох!» Средь эмоций живет невидимкой.

В этом облаке пуха полно, Бездна сливок, и сахара горы. А еще ощутимо вино Из коллекции «Чань. Крем-ликеры».

Что со мною? Откуда пришла Эта глупая, томная клуша? Позы: «С чашкой». «Ничком». «У стола». Мысли: выпить, проспаться, покушать…

В этом облаке что-то не то: Лезет пошлость за низостью следом. Исчезай! Дай мне шанс, как в лото, Отыграться! Под сумрачным небом.

Размышление:

Раскатали рулон… Одеяло, матрас – Вместо выси. От скал и до моря. Робко выскользнул солнечный луч и погас, Устыдившись. Запрятался с горя.

В этом облаке словно ушла акварель В мутно-серый, в испачканный белый. Не раскрасить Небесному Лучнику цель, Только вымажет светлые стрелы.

Лишь уставшая девка с пустой головой Долго смотрит в глухие покровы. Вдруг прореха? А там с кулачок голубой? В первозданном значении слова.

Вспышки света на стенах. Как будто Луна Совершила обстрел сквозь бойницу окна, Рассердившись на башню за что-то. И гремит в небесах, угрожая взорвать Все в округе! Однако идти закрывать Двери-окна совсем неохота.

Объявилась, красотка. И сразу на нас Ополчилась. Сквозь тучи желтеющий глаз Смотрит нервно, таинственно, злобно. Я впервые не чую почтения к ней. Мне меж сложенных ровно столетних камней Безопасно, тепло и удобно.

Вспышки света сильней, и рокочет вблизи Откровенным намеком: «Химэ, не дерзи! Да и кто ты? Изменница, плакса!» Я пишу иероглиф «росток» на листе, Но отвыкшие пальцы дрожат в тесноте – С кисти валится вязкая клякса.

Я и вправду слаба и виновна кругом, Но за месяц создала ухоженный дом, Бывший мусорный, скорбный, забытый. Я вложила любовь в эти балки и тёс И хотя одинока – вне гроз и угроз! Древний род под надежной защитой.

Вспышки света и тени – гурьбой на окно. Обе стороны Мира сейчас заодно На меня наступают, пугая. Я спокойно снимаю одежды тиски, Прогоняю дрожанье нажимом руки И в ненастье вступаю нагая…

Размышление:

Дождевая вода холодна И всегда неприятна. Она, Будто пена, Оставляет следы-пузырьки. А меня занесло в ручейки По колено.

Вспышки света бледней, словно я В заповедные вторглась края, Помешала. Резко делаю скошенный шаг – И испуг: ну, а если в овраг?! Не упала.

То ли вызов не принят судьбой, То ли просто манкируют мной Постояльцы Из высот? Мерно капли блестят Да по телу беспечно стучат Ливня пальцы.

Почему пришли – не понимаю. Поклонились низко, от души. Растерялась, словно перед таю* Рядовая дзёро** за гроши. Покраснела и сошла со склона, Обхватила плечи – и держу. А служанка на балконе сонно Созерцает горе-госпожу.

Нет, не к ней. Ко мне. «Помочь не нужно?» Спохватились месяцы спустя! «Вам туда», – киваю равнодушно На фасад, где листья шелестят. Где акаций лодочки желтеют, И вьюнков пестреют кружева. Осень тоже украшать умеет, Но небрежно. Напоказ. Едва.

Почему пришли? Почем услуги? И скребут, и моют, и метут! Словно эти други и подруги Подзабыли, что прелесть – труд. И моя копуша спохватилась, Что команд не слышно за окном. Колобком по лесенке скатилась И давай указывать перстом…

Вот и вечер. Факелов наросты Распустили красные цветы. В небо шустро выпорхнули звезды, Облепив ветвистые кусты Облаков в пустом небесном поле… Сзади шорох. Кончили. Идут. «Все готово! Госпоже в неволе Обеспечен маленький уют».

Почему пришли? Не взяли плату. Отчего почтительно ушли? Ночь встряхнула темную юкату – И пропали звезды-мотыли. Я устало направляюсь к башне, Целый день стояла… нету ног. Да, комфорт. Конечно, не домашний. И письмо. Наместника сынок.

Размышление:

Даже коврик в иноземном стиле! И драконы толпами теснятся. Я вращаю свиток: или – или… Опасаюсь. Можно заиграться.

Почему пришли… Плохая сценка, И не раз встречалась в легких пьесах. Это просто может быть проверка (Как она? Ах, сразу о повесах…)

Правда, слог и грамотность не очень. «Кану» знает, «кандзи»*** не в почете. Ах, и что там мудренее ночи? На бочок – и в сладостной зевоте… _________________________________

* таю (япон.) – гейша высшего ранга ** дзёро (япон.) – гейша низшего ранга *** кана – японское слоговое письмо; кандзи – иероглифы

Закружилась листва, Словно ветром взбиваемый мусс. А хозяйка крива, И беспомощен пестика груз.

И болтает его В лесопарковой ступке без стен… Лето-сан, ты мертво, На подходе и осени тлен.

Закружилась листва, Точно вправду сама по себе, И ко мне! Я жива, Только тело слабей и слабей.

И его увлечет Вместе с прелью на те берега, Где на зимний приход Злую службу отслужат снега.

Закружилась листва, Я засыпана ей на холме, Лишь торчит голова… Странный сон. По-японски «yume».

Размышление:

Я заснула, проснулась, забылась опять, А очнулась от солнца. В ярком свете моя воспарила кровать До квадрата оконца.

Закружилась листва… На такой высоте? Почему голубая? Будто неба осколки упали, и те Заиграли, мерцая.

Ослепляют и жгут! Мне б опять в полумрак. Рукавами прикрылась. Но под ними так душно! А сдвинуть никак… Я и впрямь пробудилась?

А служанка снова ест и пьет. Из деревни парня приманила. Не зови – и глазом не ведет, Словно уши воском заложила.

Только зубки щелкают, как пасть, «Хвать-похвать!» – да пиво в горло льется. Я краснею: эдак низко пасть! Накажу. Воспитывать придется.

А служанка снова пьет и ест! Паренек с продуктами сияет. Засиделся, бедный, без невест: Подкормить… а там и огуляет.

Ведь моя бездельница-краса С недотрогой бледною не схожа! Я порой боялась: вдруг лиса? И заманит за полночь на ложе?

А служанка… Правда, хороша! Поработать малость над портретом И раздеть, и вымыть, не спеша… Ах, о чем я, Боги? Да об этом.

Размышление (нервное):

В двух шагах стою – и хоть бы хны! Тонких запах недешевой хны, Крем на коже. И сережки с бусами… Ага! Не мои ли это жемчуга? Нет. Дороже!

А? Служанка? Кто же я тогда?! Миловидна, женственна, горда, Но красавчик Дармоедку тянет в буерак. Я топчусь, невидимая, как Девчик-с-пальчик.

И слова, и образы плохи. Удалились. Слышится: «Хи-хи…» Вот – начало. Пальцем – щелк! Как пыточным кнутом: Объявись мне только с животом! Испугала…

Сколько можно сакэ! И желания нет, А все пялюсь в бокала глубины. На столе ожерелье из вишен, браслет Из цукатов, цепочки малины…

Voila натюрморт в стиле Запада? Ах, Нет дичины, листвы маловато! Капли алой смородины стынут в углах – Чем не серьги? Поярче граната.

Сколько можно сакэ? Так меня ж «не взяло»! Рассужденье достойно куплета. А ведь раньше плескала вином о стекло, Если носик не чуял «букета».

Вот букет. Из цветов. И его аромат Забивает напиток из риса. Плюс густое ambre источает салат В дольках перчика, редьки, редиса…

Сколько можно глотать… Не берет. Но ведь я Отдаюсь! Нате душу и тело. Но сакэ не мужчина. А сущность моя Во всех видах – увы – постарела.

Размышление:

А напитки из слив, несомненно, приятнее нам. Виноградное зелье – тем боле. Воспитание Запада… Галльский язык… «Ах, мадам И месье!» (Кроме «братства» и «воли»).

Сколько можно! Сакэ? Слишком много народного в нем. Даже выдержка, золота пятна Не прогонят досадные мысли, что низменно пьем Вместе с ними. С кем сесть неприятно.

Представляю людей в общей бане! Они в суете Лезут скопом в горячую воду… Да, иные миры. Ведь о вкусах не спорят лишь те, У кого их и не было сроду.

Если осень плохая, Если мучает душу дождей нескончаемый душ, Если серая стая В тщетных поисках суши стремится в нагорную глушь;

Если воздуха дух Так настоян на влаге, что душит дыхание в горле; Если кличет петух Вслед рычащим собакам в унылой деревне (не вор ли?);

Если осень забыла, Что должна подготовить природу для зимнего сна, И ручьи замутила, И дает колобродить ветрам, словно следом – весна;

Если хаос и гвалт, И бунтарский размах от заснеженных гор до пролива; Если нудно звенят Колокольни в домах для молитв, где спасают шумливо;

Если осень не хочет, Если ей не по нраву размеренный, тихий уход, Размешай дни и ночи, Будто в супе приправу, в дому – и ни шагу вперед…

Размышление:

Подзабыла ход времени. Вру. Замечаю и в мокрые будни, Как багровым мазнут поутру Да плеснут чернотой пополудни.

Если б осень была, как в стихах Легендарной И-Ань! Тихо, жёлто… Предрекаю поэзии крах От вранья благородного сорта.

Я неправедной прозы полна, Бьется образ о логики стенки. Если жизнь не светла, не красна, Значит, серый. Отливы, оттенки…

Потеплело вчера ввечеру, а сегодня и сухо, И солнца немного. Снова пришлые люди в бору славят долго и глухо Единого Бога.

Были в башне… но тянет ко сну: за словесные гроши Унять человека! Я закончила резать сосну – получился хороший Задумчивый нэко.

Потеплело вчера. Дождалась. А у входа есть ниша Большая – по плечи. Там девчонка давно убралась, и уют духу свыше Вполне обеспечен.

Будет важно стоять добрый кот, отгоняя плохое, (Ямабуси с каппой)*. Ушки, усики, крупный живот, и с поднятой рукою… Обмолвилась. С лапой.

Потеплело. Пронзительный свет. Я у ниши склонилась И – дважды в ладошки! Он заметит меня или нет? И проявит ли милость? Суть «ками». Не кошки.

Размышление:

Облака растеклись И легли тонким слоем воздушного меда. К нам целебная высь Поначалу – покоем, лишь после – свобода.

Потеплело вчера. Я стою на лугу и раскинула руки, Словно крылья, пчела, Но взлететь не смогу – нет волшебной науки.

Остается смотреть, Как блестят под лучами небесные соты. Скоро снежная сеть Будет падать ночами. Удачной охоты! _______________________________

* ямабуси – бродячий монах, часто разбойник; каппа – водяной с вредным характером

Как же тихо в лесу, если молча стоять Возле тополя, ели… И еле Под юкатой два холмика в такт поднимать- Опускать… Не дыханье – качели.

Взор недвижен – учили. Сплошной этикет Обращений, поклонов, походок: «Не вращайте глазами-плечами! В ответ Отведите слегка подбородок!»

Как же тихо в лесу. И ответишь кому, Если к барышне нет интереса? Единенье с природой… К Руссо и в тюрьму – Два контрастных, но схожих процесса.

Если юная жизнь разменялась в игре С высшим обществом бренного мира, То заметить замену в затменьях, в заре И в закатах… Забудьте, Акира.

Как же тихо в лесу. Паутинная нить Тянет вглубь… Ненадежна дорога. Примириться и в путь? Затаиться и мстить? Я подумаю. Времени много.

Размышление:

Вечер вечно тревожит. Как будто следят Сотни глаз за тобою. Засада. Красной тряпкою с запада дразнит закат, Как бычков: вы же типы, не стадо!

Как же тихо… В лесу от закатных проказ Настроение портится хуже. Да, я – личность. И воли приличный запас, И на редкость бодлива к тому же.

Хищно яблока ломтик срываю с ножа, Между бедер желанье простое… Ни один моралист не воскликнет: «Душа!» А вот тело – извольте. Литое.

Просвистела стрела над прической И ушла в камыши невидимкой. Сам наместник с охотой. Неброской. Я сверкнула серебряной шпилькой.

Вместе с сыном и парой обслуги (Самострелы висят у колена). И девица. Ни в дочь, ни в подруги Не годится – до жути надменна.

Просвистела стрела… Не она ли? Нет. Зевает в пространственный купол… А сынок откровенно в печали, Но взглянул – точно жадно ощупал!

Потирает дрожащие руки, Как монах в ожиданьи загула. Спохватившись, склонился до луки – Я серебряной шпилькой качнула.

Просвистела стрела. Интересно! Нужно вспомнить былые уроки. А пока и тревожно, и лестно: Я всегда понимала намеки…

Размышление:

Любопытная самка. И я, и она Не почтили вниманьем друг дружку сполна. Привлекательна в меру, не слишком умна – Лаконичный портрет незнакомки.

Просвистела стрела – и тоска умерла! Или ранена так, что едва доползла К дому этой компании (где и жила), И тихонько скулит на циновке.

Но лицо я запомню. Медвяно-смугла, И широкая кость в подбородок легла, И шмелиных бровей два подбритых угла… С Окинавы. В ее упаковке.

Я забыла о многом. Но взгляды мужчин! И особенно тех, для которых – предел. Это страшное чувство. Один на один И сомнет, и замучит… Когда бы посмел.

Ни малейших приличий, ни разума нет. Чем красивее дева и круче бедро, Тем сильнее их тянет в животный дуэт: Петушок на хохлатке… В пыли… Пух, перо…

Я забыла о многом, но это – никак. (Захмелела прилично. Увел от подруг. В шалаше… По лицу… Руки связаны… Мрак… Сын достойных знакомых. Тихоня. И вдруг!..)

Никому не сказала. А счеты свела, Став постарше. Жестоко. И жалости нет И сегодня. Хотя без смущений прошла И дуэты, и триптих, и даже квартет…

Я забыла о многом в угоду душе Столь ранимой принцесски. Но та не поймет: Почему же при мысли о том шалаше Я легко увлажняюсь? Нет, это не пот…

Размышление:

Бесконечно живуч Миф о женской греховности, словно забыли Те, кто создал «под ключ» Две религии, что не убили – любили!

Я о сущности прав Тех, кто судит, считая мужчину – вельможей, Ибо голос и нрав Вместе с ростом и весом с медвежьими схожи…

Если похоть – печать В некой книге греха, словно сырость – в овраге, То пора отвечать Тем, кто оттиски ставит. Не только бумаге.

Я пригнулась, двинулась вперед, Обернулась и махнула резко. Все забыла! Ножка не идет, А плечо, как лишняя подвеска.

На клинок потрачен аметист. Я сжимаю черный вакидзачи*: Иероглиф «nin»! Короткий свист И второй. Несложные задачи.

Я пригнулась. Выпад, круговой! Гарда вверх… Обеими руками… Выпрямляюсь – и над головой Ходит сталь широкими кругами.

Точно каппа, взмокла. Поворот!.. Девка где? Вода еще не грета. Как бежит! Меч видела, и вот Испугалась! Славная примета.

Я пригнулась. Кровь под языком, Прикусила. Не люблю – брезглива И смела не слишком. Но легко Нападаю сзади. Без мотива.

Размышление:

Это с детства. Ползала, как ёж, Близ чужих. Колола и кусала. Не всерьез, но сколько мерзких рож Из кривляний милых вырастало!

Я пригнулась под рукой отца, Затаилась, спрятала пороки. А звериный облик из лица Вырастал при виде одиноких.

«Nin» – личина? Личность? Две черты, Два удара наискось мечами. Две души у женщины. Просты Только мысли. Чувства – лишь ночами. ________________________________

* вакидзачи – второй короткий самурайский меч

Кто-то помнит меня, словно стала легендой, Или сняли опалу на несколько дней. У порога корзинка с оранжевой лентой И надушенным бантом. На мой юбилей?

Но откуда? Тревожить служанку-врунишку Ни к чему – лишь махнет лепестками ресниц. Осторожно снимаю плетеную крышку: Может, просто к обеду немножко яиц.

Кто-то помнит меня, знает вкусы, причуды! На атласной подушке, в венке тубероз – Лапки в белых браслетах, глаза-изумруды, Черный колер с искрою и кремовый нос…

Развалился с ленцой, но грозит коготками, Выпуская-вбирая: давай, обними! Я рискнула – и мягко легли под руками Пирамидки ушей. По-японски «mimi».

Кто-то точно нашел. А пришелец из детства Выгнул спинку и выдал капризное «ня!» Я заплакала тихо, без тени кокетства: На холодной земле кто-то помнит меня…

Размышление:

Туберозы из свежих. Они Устояли и в бархатных лапах. Я любила их в юные дни В знак протеста. Малютки, но запах!

Кто-то вспомнил, а прежде и знал! В башню вечер забрался украдкой, И котенок в руках задремал, Притворившись пушистой перчаткой.

Нежный нэко… Дурманы цветов… Я на небо гляжу одиноко, Но сквозь зыбкое звезд решето Льется мрак – и ни капли намека.

Стать другою сомнительно! Месяц назад Что ни день – то набор из истерик. Как у рыбы метается гаснущий взгляд Через сети на лодку и берег,

Где едино – не жить, где не имя – улов, Так и я исходила от страха. Всюду призрак темницы: из разных углов Лезли пика, петля или плаха…

Стать другою, отбившись навек от своих? Выживание – стимул хороший. Ах, опоры! «Родитель», «учитель», «жених» – Смысл, как фартук, измят и заношен.

Но впервые я сделала что-то сама, И поддержку от башни имею. Может, «ками» живет? Иероглиф клейма Неизвестен, но мощный… Посмею

Стать другою? Немножко, хотя бы на треть! Есть усилие, есть и подмога. Представляю, как рвется житейская сеть – Рыбка в море! Волною дорога…

Размышление:

Я забыла: свободы забава Из коварных, хоть выглядит чдно. Но поскачешь в экстазе направо – Никого. Ты налево – безлюдно…

Стать другою? А кто же оценит? Ты сама? Вот породы ловушка: То философ-самец не на сцене, А девицу играет подружка!

Мы другие. Ведь Дао, Наука – Для мужчин словно возглас: «По коням!» А у женщин «свобода» и «скука» Одинаково значат. Синоним.

Мне сегодня внушали: не трогай земные Богатства – опасно! Объявились – не звали. Как будто связные С Богами. Негласно.

До обеда красиво беседы вершили В ладу безупречном. Я – кинжалом шутливо в соседа… Решили: Ей рано о Вечном.

Мне сегодня сказали о бренности тела (Подобно пушинке!) Я кивала в печали… А бренность летела И гасла. Снежинки?

Наконец-то! Их много, посыпались разом, И гости солидно Потянулись в дорогу. А то ведь и разум Замерзнет. Обидно.

Мне о разуме слова не молвили даже Чужие особы. Неприметными лазами зимние стражи Проникли. В тепло бы!

Ху (поэма)

Потянуло под утро с реки холодком. Я дрожу в уголке на лежанке. Отключили опять от тепла этот дом За долги или просто по пьянке. Подоткнуться с обеих сторон нелегко: Руки сонные вялы и слабы. Одеялко тибетское слишком тонко, Да и кровь у меня, как у жабы.

Не подняться еще, но уже не заснуть. Тело, словно в цепях, цепенеет. Согреваю дыханием плечи и грудь Там, где звенья всего холоднее. К подбородку коленки – и снова дышать Одноглавым печальным драконом… С каждым новым рассветом минуток на пять Я опять становлюсь эмбрионом.

Ах, изнеженность плоти! Вот с юга сосед, Имя «Ван», остальное не помню. Спит на досках в халате, в костюме чуть свет, Чай, лапша – и бегом за торговлю. Улыбается вечно кривой желтизной, Похвалил его кто иль обидел. Стоицизм по-китайски – природный, родной, Он «Конфуция» сроду не видел.

А вот я прочитал «Лао-цзы» и «Мо-цзы»… Или сходное с ним по звучанью. Аж две полки в шкафу занимают отцы- Основатели «дзена» и «чаня»! Поумнел, полысел, сдал экзамен на чин, О фарфоре писал сочиненья… Но из ста мудрецов не открыл ни один Тайну утром вставать без мученья.

Как вещал там монах? «С неподвижным лицом Поднимаетесь медленно, плавно…» Раз пятнадцать пытаюсь, но тотчас пловцом В одеяло ныряю – прохладно! Может, резко вскочить, напружинив живот, Как гимнаст, безмятежно и ловко? Но куда? Справа столик с лекарством, комод, Слева ширма, внизу мышеловка…

Желтый пальчик свечи ночь свернул в полумрак, Тени прыгнули в комнату дружно. Весь процесс уложился в слова «кое-как»; Иероглифов, право, не нужно. В старом ватном халате с наклейкою «Хай!» (Сувенир из поездки в Киото), Я стою у буфета и пью «маотай», В сорок два алкоголь-оборота.

Три глоточка, не больше. Иначе вразнос Полетит организм спозаранку. Сам собою рукав наползает на нос Для занюха. Привычно, в молчанку. Как мучительно ждать приглашенья к столу! (Свет дадут ровно в семь, без обмана). Керосинка пуста, и краснеет в углу Неисправная емкость пропана…

Впрочем, кто пригласит? Мы с подругой давно Разошлись, словно пристань и лодка. У хорошенькой гейши в программе вино И дурманы, а после – наводка… Не пойдет. Не хотелось бы. Не с кем. Ни-ни. Отрицанья банальны и ясны. Мрачны в бедной провинции ночи и дни, А в богатой еще и опасны.

Все известно хунхузам*! А после гадай, Кто навыл на тебя, намяукал? Но для них я, пожалуй, большой шалопай, Из богатства – коллекция кукол. Вот любимый предмет «Виноград и Лиса». Ишь, ты, рыжая, выгнула спинку! Но какая от пыли на ней полоса! И на лапке нашел паутинку…

За работу! Иду, утеплившись под стать Настоятелю горного храма. Нынче выпало мне малый двор убирать От почти бесконечного хлама. Возрождаются в склянках, флаконах, мешках Детки новой химеры-вискозы, И уже нереальны в лиловых тонах Листья клена и ветки березы…

Тишина почему-то. Собаки молчат, И соседи не греют моторы. Отставляю метлу, и руками подряд Собираю вискозные споры. Как размножились за ночь! Как будто вокруг Мегаполисы, вроде Шанхая. Третий короб загружен дарами пьянчуг И презенты еще у сарая…

Выхожу за ограду. Один. В темноту. Там овраги спускаются к лесу. Помню, тезка-поэт говорил про тщету, Мир-де внемлет… Да, Желтому Бесу. Не ищите в буддизме его и в синто, Вне религий любовь к авантажу. Не пройти, не ступить без рекламных щитов, Вся планета – в развес, в распродажу…

Я к колодцу бреду за водой ключевой, (Дома включат не раньше обеда). Справа мне обещают «процент годовой», Слева «секс в телефоне» (беседа). Сзади дорого орган желают купить, Ну, а спереди – вырастить втрое… Разрываю фонарика желтую нить – Тучи скрылись, и я под луною.

До чего ж хороша! Разлеглась в вышине И колючие звезды считает. Ах, опасно бродить при осенней луне: Слишком многих она привлекает. Вон у сруба девица со гнутым ведром. Пережду – как-то выглядит странно. Неужели под юбкой махнула хвостом?! Нет, почудилось. Утро туманно…

Вроде, нос изогнулся и вырос длинней? (Мало выпил для эдакой чуши…) Ох! Косынка упала, и прямо под ней Заострились мохнатые уши! Из-под верхней губы показались… нет-нет, Близорукость – виновница шаржа! Всюду тени и дымка – какой там рассвет, Ночь глухая… Четвертая стража…

Если б так! Но светло! Ни тумана, ни туч! Отбежала… Стоит за сосною. Не глаза, а какой-то липучий сургуч – Так и тянут к себе, за собою! Я уже у колодца? Когда же успел? У сосны… У лощины в начале. А оттуда сквозят на меня, как в прицел, Двух янтарных зрачков вертикали…

Резкий холод у сердца, и больно вискам… Но в рубашку у ворота вшиты Амулет «ба-гуа» – восемь мощных триграмм – И камея змеи для защиты. Разглядела, отпрыгнула снова к тропе Усмехнулась губами, беззвучно, И направилась чинно к ближайшей избе. Не сыграло. И девушке скучно…

Как-то слишком легко, равнодушно ушла Королева обманов старинных! Так, скорее домой – без воды и тепла, Но без этих улыбок звериных. Отдохну вместе с куклами стиля ампир, Лишь сверчок тишину потревожит. Выходить в одиночку в ночной антимир Надо реже. В компании – тоже.

Как же трудно с живыми! Не только с людьми, Под вопросом и звери, и птицы. А вот эти… другие… медком не корми, Выставляют при встрече мизинцы! Подойди и дотронься – и станем друзья До конца… до полуночи лунной. С искусителем в принципе ладить нельзя, Даже если под ручку с Фортуной.

Ведь когда-то меня откровенно влекло Необычное, дерзкое, злое! С виду контур алмазный, на деле – стекло: Сбой – осколки – и в них головою. И намучившись с болью своей и чужой, И познав естество авантюры, Я укрылся в проблемный житейский покой, Предпочтя фигурантам – фигуры

Из смолы и пластмассы. Лиса, виноград, «Rozen Maiden» и прочие схемы… Но стабильного духа обманчив фасад – В кухне разума те же проблемы. А за ними, кряхтя, возникает опять Наваждения старая сводня. Бриллиантовый сон – не хотите ли взять? Или вас заберут – как сегодня…

Сорвалось! Я у дома. И первый этаж, Словно в праздник, стреляет огнями. Там надежная проза, а сзади мираж, Древний ужас с ночными тенями. Пусть дворы убирает улыбчивый Ван, Местный с местною нечистью сладит… Вот я в спальне. В столовой. Теперь на диван С чашкой кофе и парой оладий.

А сейчас вытру пыль на античной лисе, («Ху» в Китае, «кицунэ» в Ямато). Правда, прочие куклы обидятся все – Я за ними слежу плоховато. Так ведь самое время с чего-то начать! Как обычно, мужская заминка: Размышляю, где чистую тряпочку взять? Есть, в кармане! Но это – косынка… _________________________________

* хунхуз (китай.) – грабитель

Остановка в Циндао (поэма)

Отдохну на скамейке. Один на один С томным вечером в духе Бусона. Кто так пахнет? Вербена, гортензия, тмин? Напишу, что «юри». Для фасона. Ведь работаю в пышном нихонском саду У спеца из военного круга! Вызвал Западный князь в позапрошлом году Для защиты от княжества с Юга.

До сих пор не напали. Боятся, видать, Самурайской отчаянной силы! Чт хорошего в Чайне? Чванливая знать, Чинодралы, солдаты-громилы… То ли дело за морем! Великий народ! Дисциплина, культура в Ямато! Мерно рота за ротой шагает вперед… Ах, пардон. Я ведь сам из Кронштадта.

Но страдал под столицей. Известна молва Про татаро-московское иго? Ну, о тюрках забудем, а то, что на «ква», С мутным флагом под небом индиго (Это больше для рифмы), живет, как жираф Среди зайцев. Не образ – планида! В рамках нищей державы – крутой Голиаф При отсутствии полном Давида…

Побарахтавшись вдоволь в родном мираже, Я отчалил в туманные дали. Преуспеть на последнем лихом дележе Не пришлось: ни погон, ни медали, Ни влиятельных связей, ни верных мирян, Ни болезного дядюшки в Штатах… И страшнее костюмное хамство славян Чем восточная наглость в халатах.

Что хорошего в Чайне – так это Ступень Как основа гармонии вида Блудных homo. В Европе худеет шагрень Грешных жизней! А здесь – пирамида, Равнодушная лестница роста основ. Но чем выше, тем суше вельможа, Ибо круче ответственность важных чинов. Твердь ступеньки – не вязкая кожа.

За Амуром вполне сочетаются спесь И учтивая преданность делу. Есть и взятки (а «к стенке»?), и низкая лесть, Но поставлен заслон беспределу: Кобру мафии душат мангусты властей! По одежке в «совке» лишь встречают, Там бесплатно служить не хотят – хоть убей, А за деньги подчас не желают.

Если б жить да в Ямато… (грущу в тишине). Моно-нация, двайта религий Непорочных по сути. И вечно в цене Мир природы – живой, многоликий. Сортируют там мусор пред тем, как убрать! Вот «тицудзё»*! Представьте, возможно. Но за въезд надо в жены японочку взять, Что для варвара несколько сложно.

Ну, и правильно. Ежели всякий наглец К островам благодатным полезет, То порядку придет неизбежный песец, Но без белого меха. И «reset», Если Боги позволят. Поэтому я Вечерами у Желтого моря Лишь мечтаю увидеть Нихона края, Понапрасну с судьбою не споря.

Все не так уж и скверно. Работу нашел, И хозяин вполне благородный (Плюс казенное платье, оплаченный стол Да такой, что и «стул» превосходный…) Предпочли евразийскую личность! Ну что ж, Хоть и чтит нераздельного Бога, Но почтенного возраста, внешне пригож И для русского пьющий немного…

Тут случайно ошиблись: я бережно чтил Лишь возвышенный подвиг Исуса! Но особенный взгляд на него предложил Не Матфей, а Мартин. Суть искуса Скучным бытом пришла с голливудских полей, Не пугаясь химеры кощунства. Камень жизненной правды обычно слабей Чуть заточенной бронзы искусства.

Только свет золотой галилейской звезды Не пробил суеты паутину! Опыт точит устои почище воды, Превращая заветы – в рутину. Пишем "In God we trust" на купюрах… Грешим, Дабы каяться – вся и забота. Посещение храма – такой же режим, Как питание, отдых, работа…

Что плохого в России – рассеянный вид У всего. Быстрота как обуза Для рабочих, чиновных, властей и харит Из любого мирского союза. Не живем – отбываем пожизненный срок В шутовском государстве-мутанте. Вседержитель – Облонский, Обломов – пророк (Это в лучшем еще варианте).

Ну, и что остается? Естественно, пить, Сколь дает кошелек и желудок. Удовольствия мало, но можно забыть Про ненужный под скальпом рассудок. Словно Бог выдал ссуду, забыв указать, На какую положено полку… Нет, властям до лампады. Себе? Но опять Без надежды. Без веры. И толку?

Никакого, обычно. «Иди и воруй!», – Всенародное средство от скуки. Вот понятная цель! Убегай и рискуй, Все мы Стеньки-Емелькины внуки! Режем вены стеклом… пересылка… централ… Вертухай… медвежатник… ярыжка… А в печальном итоге, как Сильвер сказал, Налакался сивухи – и крышка.

Для начала по штофу на рожу зараз – Это только разгон в нашей Раше! В лучшем случае, после дебильных проказ На рогожу, а утром к параше. Жизнь тихонько окрасится в траурный цвет (По одежке и ножки, и «грабки»), Будешь бело-горячим. Не лучше сюжет «Белый лебедь» иль «белые тапки»…

«Не годица, оннако, насяльник!» О, да, Тут я полностью с чукчей согласен. Первым делом потребно уйти навсегда Нам от «огненных вод». Как прекрасен Алкогольный напиток в изящном судке, Оборотов в тринадцать оценка! Золотистые вина из слив и сакэ Типа «Черный журавль» или «Тэнко»…

Наливаем в наперсток – не выпить, лизнуть, Дабы вкуса возникла фермата. В этом главная прелесть, восточная суть: Там процессы важней результата. А родимое наше «поддать», «забалдеть» С диким градусом, выдох-занюхом – Признак вечного варварства! Правда, терпеть Лучше именно с водкой и луком…

Но помилуйте! Сколько же можно! Петух Уж кукует про век двадцать первый, А славян то привычно берут на испуг, То за шкирку, конкретно. И нервы Уж какое столетье, как струны. Терпи? Перетрет-перемелет сей климат? Да, конечно. И наши могилы в степи, В лесотундре, в полях так и сгинут.

Попросить бы прощенья за резкий цинизм В духе злого слуги Смердякова, Только жизнь, словно снег, тихо падает вниз И уже не поднимется снова. Вот… летел со страной в никуда, и печаль Доконала. Любая эпоха Что Романовых розги, что Сталина сталь Или Путина патока – плохо.

Не вернуться ли в сад – поворот оверштаг В духе грубых кронштадтских матросов? Пьяной лодкой судьба описала зигзаг Между вечных российских торосов И наведалась к Желтому морю! Пардон, Лодка трезвая, лодочник тоже, Но какими словами опишешь циклон, До Китая догнавший? «О, Боже?!»

Или просто: тягучая русская боль От любого движенья и взгляда? В рифму первую прыгает вмиг «алкоголь», Во вторую вползает «досада». Но и с той, и с другой я отчаянно жил, Как с мормонскими женами – сразу… Но довольно: о том намекал-говорил В ранних строфах. Вы помните фразу.

А повтор гонит возраст (две трети долой), Это много, и кровь уж не греет. Тут опять бы банально запеть про покой, Да вот смертною вечностью веет. Утешенье одно: будто в гости к врачу, В дом буддийский порою заносит. Я – монаху: «Обратно в наш бред не хочу!» Он в ответ: «Ну, а кто ж тебя спросит?»

А действительно «нет»? Разумеется, мир Не похож на Эдема аллеи. Ограничим! Философ всегда ювелир, Хоть гранит не алмазы – идеи. Но ведь можно ужать и пространство! Вот дом В окружении старого парка – Зона разума, этики. А за углом Анти-космос. Вселенская свалка.

Я люблю этот рай цикламенов, мимоз, Криптомерий, камелий, акаций, И прелестных «юри»** – кроме шуток, всерьез! – Но не призраков трепетных граций, А лиловых лилей. Нелюбимое «эл» Для японского гласа и слуха! Или правка характера? Мягкости мел На кремень самурайского духа?

Но представьте: у нас средь аллей и цветов (Хоть и то, и другое – декоры), Неприлично махать распальцовкой перстов И крутым быть, как яйца и горы. И циничным не выйдет. И пошлым никак, Словно гонора сброшена фишка. Вот хозяин: и чувства, и волю – в кулак, Но на воле! А здесь, как мальчишка.

Или барышни наши – что Якумо-сан Или Юки-сама. Ну, принцессы В разных холлах, гостиных! И шанс на роман Не у всякого будет повесы. Взгляд надменный. Прически, как башни, стоят. Строгий стиль в кимоно и в юкатах… И пожалуйста – скачут из спаленки в сад Босиком и в домашних халатах!

Беззаботно смеются и спорят… Слова Не слышны. Но меня увидали – Сразу веер к лицу, и в прищур: «Komban wa!»*** Отошли – и опять вне печали. Качка бедер крутых демонстрирует стать, Обнаженные руки и шеи… Ах, и где ж вы лихие мои сорок пять? И достаток? Дома и лакеи?

Сам в последних хожу… Ну, допустим, слуга Или малость повыше: садовник. «Что имеешь – храни!» Что имею? Врага Под названием «мир-уголовник». Коль не в стаю – так в стадо. Сыграв в «не хочу», Полетишь под ножи и копыта. И претензий родному эрзац-палачу Не предъявишь: условия быта!

Чем страдаю еще? Да вот этой судьбой Под названьем «в обслуге навечно». И, однако ж, храню! Пусть не вышел ковбой, Но и хищник не выйдет, конечно. Всё бы ладно… но маленький подлый нюанс: Сократить бытие – не проблема, Но в реальности выйдет большой диссонанс «Воля – фатум». Такая дилемма.

В жизнь нельзя заходить-выбегать от души, Как прижмет-заморочит-приспичит. Или в гуще событий – иль дома в тиши. А иначе немедленный вычет У практически всех оборонных систем! И придется в рисковом полете Вновь налаживать сложный иммунный тандем Из набора реакций. Рискнёте?

Я же напрочь решил: ни в какую игру Не играть с государством и с homo. Вот подрежу листву… подгребу… уберу, Выпью рюмку ямайского рома Перед ужином скромным. Всего лишь одну. Полистаю Басё, Такубоку, Постою на крыльце, погляжу на Луну, Может, сложится русское хокку.

Но тогда монастырь или даже кичман Отличаются чем от такого? Да в натуре немногим. Монах, наркоман И отшельник из града людского – «Все мы братья под Клюквой Развесистой тут!» (То у власть предержащих эмблема). Извините, Исса. В переводе поймут: Ваших братьев достала Система.

И они – кто куда… Только нет стороны, Где бы в рамках простого сюжета Можно жить без вранья, без ворья и войны – Слишком мелкая наша планета! А народу так много… «Плодись, размножайсь!» – (Да извольте. Не труд же – услада). – «А потом потребляете! Что спорите? Ась? Не хватает? А всем и не надо…»

Лечь на время на дно? Но бездушный «тик-так» Беспощаден для тех, кто перечит. Аллергию на хамский уклад, на бардак Хоровод сонных стрелок не лечит. Деньги могут помочь… Типа, в башню уйти (Не из кости слоновой – из шпата!) Но когда у сходивших с дурного пути Хоть какие водились деньжата?

Мне не стать исключеньем из списка. Покой На чуть-чуть обеспечен, похоже. Помирятся князья – и помашут рукой Самурай да и доченьки тоже. Непременно помашут. Воспитанный люд. Разрешат проводить до бульвара Возле порта. У трапа подарят за труд Книгу, четки… И всё. Sayonara!****

А удастся ль тогда удержаться за сад? Есть и отзыв, и опыт работы, Но не факт, что деревья-цветы устоят: Здесь Лопахиных – целые роты. Значит, к Будде идти. Настоятель возьмет, Намекал: подойду… даже нужен… Возле храма всегда слишком много растет – Вот вам завтрак, обед да и ужин.

Прозябание в старости… Да или нет? В руки флаг – повторите, проверьте! Впрочем, жизненный опыт – прескучный предмет: Как пристойнее выглядеть к смерти. А еще кто-то любит шампанское пить, Наслаждаясь рискованной пьесой. И за право увидеть Париж, заплатить Самым ценным готов, а не мессой.

А ведь я не на город поставил – на край Всей Земли! Дальше море и Ками. Русь пошире, конечно: прижмут – отступай, Правда, пятиться можно годами. Что ни век, то набат да призыв к топору… Но довольно. Стемнело. Цикады. И такая Луна! Что же дальше? Умру В свой черед. Но уже без досады.

––––––––––––––––––––––––––––––––––– * тицудзё, titsujo (япон.) – порядок ** «юри», yuri (лилия) и «юреи», yu:rei (призрак) – японские звучания очень похожи *** komban wa, комбан_ва! (япон.) – добрый вечер! **** sayonara, саёнара (япон.) – здесь: прощайте

Остийская дорога (повесть в стихах)

Примечание: я называю эту большую вещь "повестью в стихах", хотя название достаточно условное. Повествовательное развитие действия как таковое отсутствует, а сам текст представляет собой тридцать монологов в десяти главах ("указатели"), которые произносят поочередно три моих лирических героя – из современности, из древнего Рима и из средневековой Японии.

ВЗМАХ РУКОЙ:

Итак, герои вздыбленных эпох. И разных мест, и возрастного сроку. Один в начале главной из дорог, Другой в конце, а третий… скажем, сбоку.

Они живут, как сложится. И смерть Кого-то схватит – тихо и лукаво. Я – их посредник. Медиум. Хотеть Чего-то больше не имею права.

И если вас шокируют слова, А ваши чувства требуют парада, Уж не взыщите! Горькая трава Еще не признак гнили или яда.

А вот упрек: «Что толку сотрясать?..» Куда серьезней нежеланья слушать. Но есть язык – и надобно сказать! Не все же время сплевывать да кушать.

УКАЗАТЕЛЬ ПЕРВЫЙ: НА КИОТО

1. Азия-с, свободное пространство

Известно всем, сколь бегство тяжело… Болит ступня, как будто подковали, Сейчас бы опереться на весло – Нет, поленился сделать на привале У старых сосен. Голые стволы И редкий бурый мох далекой кроны – Ну, чем не признак старости? Увы, Я плохо знаю возраста законы. Тем более, деревьев и цветов, Воспитанных в восточном горном зное. Их души – есть основа из основ, Как объяснил нам Кэндзабуро Оэ. И все же буду древними считать: Традиционно это, поэтично. Хотя японским именем играть Не то, чтобы открыто неприлично, – Не принято. К тому же, если сам Седой чужак, и в гости к Поднебесной. Ведь мэйхуа и сакуры цветам В одном саду не выжить – слишком тесно!

Я долго брел. Так долго, что затер Причины бегства. Из душевной мути Сквозит лишь дикий северный простор, Не то для жития, не то для жути. И пятна страха. Липкие, как мазь От геморроя или от лишая. Реакция на гения, на мразь, На власти, на бесчисленные стаи Подобных «че» и непотребных «че»… Фактически, истерика. Печально. Но оправданий много, так зачем Перечислять? Стесняться лучше тайно. Одно лишь чувство я упомяну: То безнадежность без конца и края. С рождения у общества в плену, От стен столичных вглубь и до Китая Уединиться, спрятаться нельзя! Найдут везде. Припрут, войдут без стука, Помажут взглядом, пальчиком грозя, И улыбнутся: «Собирайся, сука…»

Сезон для зоны! Выпадет зима – То налегке в этапную дорогу, А в оттепель про горе от ума Совет прочтут – и вновь со всеми в ногу. И вдруг барак на тридевять сторон Раскрыл нутро – валите, коль охота! И ноги сами вынесли на склон Больной страны. И грезится Киото…

2. Рим, частная вилла

Известно всем? А верится с трудом, Что более чем буквы, из которых Сей указатель сложен. Не на дом Торговый иль публичный! На просторах Неведомых и страшных размещен Японский город, где драконы правят. Я буду откровенно удивлен, Когда послы из Токио причалят. Не так назвал? Ну, сорри и пардон, Как прогнусавят галлы и британцы. Такое в рифму просится… но он Давно не нужен. Право, иностранцы Совсем заполонили Старый Рим! Никто не скажет им «ариведерчи…» Гостей не жду, а суп простой свари, Да мясо впопыхах не переперчи!

Однако, возраст. Раньше без друзей Не обходилась ни одна вечеря, И до утра! Вина хватает – пей! Жаркого нет? Невелика потеря. Оливки, сыр да хлебец, да инжир… А вот теперь и слуги есть, и яства – Нет аппетита. Зол я на весь мир: Куда ни плюнь – везде большие царства. Повсюду прут слонами «их права», Стадами «нравы», требуя ужиться. Послы, послихи… В Риме им едва Хватает места просто разместиться! И вот японцы. Дом для них и храм Уже готовы. Плюс обслуги стая. Ах, как бы крепко дал я по рукам Тому, кто ими машет, зазывая!

На башнях ночь. Не будет холодать, Тунику с мехом я принес напрасно. Нет аппетита… Уксуса достать? Ты, печень, как? Понятно. Не согласна.

3. Япония, Киото, придорожное заведение

Известно всем – услышали в пивной! Поедут, что ж. Политика, торговля… Налей еще, не пропадет за мной, Уж послезавтра долг отдать готов я. Всего делов – наследство получить: Похоронил, вступил и расплатился! Ах, папа!.. Что? Живой и ходит пить? Коварный старец! В Осаке родился.

Кансайский дух ва-аще неистребим, И он меня мучительно тревожит… Какая ночь! А вот она с другим, И платит больше, и куда моложе. Браслеты, кольца, яшму и коралл – К ее ногам. Хватает, как мурена. Зачем влюбился? Если бы я знал, То избежал губительного плена…

Нет, как сказал! Шикарный оборот! По вдохновенью! Так придумать сложно. Жемчужной нитью расплачусь, идет? Откуда взял? Спросил бы – сколько можно! «Какая ночь», «она», «еще налей» – Опять любовных слов номенклатура. Смотри, луна застряла меж ветвей!.. Такой банал. Почти литература.

УКАЗАТЕЛЬ ВТОРОЙ: НА ИСТОКИ

1. Азия, чуть ближе к Дальнему Востоку

Надо знать или верить. Рубин, бриллиант – Что ценнее, когда без изъянов? Про оправу молчу, ведь любой вариант Подойдет для безродных Иванов. Не для Ванов – о, нет! Те, неведомо как, Берегут самоцветы натуры. А ведь правил века в Поднебесной бардак: Горцы, гунны, монголы, маньчжуры… Столько разных народов! И всех угости. А ведь рис – не пшеничка в лукошке, Не получится в землю метать из горсти Слева-справа от узкой дорожки. Реки лезут в разлив, и планету трясет, Словно старую джонку в ненастье. Ну, а правящий фрукт… Мандариновый сорт Слишком горек при всяческой власти. До каменьев ли тут драгоценных, когда Камнем тянут нужда и усталость? Ни один ювелир не затратит труда На огранку. И даже – на жалость.

Но Чайн-тауны всюду! И желтый секрет Незаметно миры подчиняет, Кроме самых пустых. И Совдепию – нет. Так у нас не живут – промышляют! Срок настанет – полцарства сглотнут. И кирдык Инфантильно-славянскому детству. Не особенно жалко. Вот только б язык Сохранился – могучее средство. Вне варягов и греков Русия! Кресты Нам всучили насильно, в запарке. У политики княжьей резоны просты, А Владимир был крут и без варки. Опоясал, как плетью, от чресел до плеч Азиатское сонное племя Пресвятою повинностью. И не перечь! Притерпелись, на то ведь и время. И привыкли, конечно. Но души хотят То и дело иную эмфазу. Тошно к раю по жизни брести через ад – Нам бы Цель или Смысл. Можно сразу.

За полтысячи лет до Нагорных времен, Что любовь бескорыстная свята Сам Мо-цзы говорил. Но китайской канон Равнодушно решил: рановато! Отложили подальше (и нынче ни-ни!) И Конфуция учат примеры. …Моисеев закон – в фараоновы дни. Если нету ни знанья, ни веры.

2. Рим, набережная Тибра

«Надо знать или верить?» – вдруг кто-то спросил После диспута в школе Хрисиппа. И ведь люди в натуре остались без сил, Очумели от визга и хрипа, Но вот вякнул дурак – и опять за грудки Да во имя законов Природы! Хорошо, что у входа остались клинки, А не то б пострадали, уроды. Я тихонечко вышел, окликнул слугу, Принял плащ, указал на дорогу. Мы спустились к воде. На речном берегу В этот вечер потише немного. Резкий запах травы и моллюсков гнилых Отчего-то людского приятней. Можно просто пройтись, вспоминая других, Говоривших и реже, и внятней.

Благородная Стоя… В достойных словах Эпиктета, Сенеки, Зенона. Ткань ученья – покой. Жаль, что к ней впопыхах Комментарии шьют пустозвоны. Разноцветный наряд хоть кому напоказ: Мужу – пояс, красавице – брошка, А попробуй, надень и пройдись! И тотчас Задохнешься в крючках и в застежках. Но к чему же портному носить-примерять Сотворенную с блеском халтуру? Объявить как стандарт. Мастерскую создать. Дать рекламу. Найти клиентуру. И назваться жрецом Новой Моды. Своих Подмастерьев натаскивать смело… Начинал о великих, а кончил – о них. Наболело, Хрисипп, наболело.

Сзади пара возникла. Намерена спеть. Пьян один, а другой безоружен… Вечный Город окутала звездная сеть, Но улов откровенно не нужен.

3. Япония, Киото, придорожное заведение

Надо знать. Или верить… Прекрасно, смотри, Пофартило шикарно – узнали: У загадочной жизни кривляются три Стороны с виду плоской медали. Две – Природа и мы с бесшабашным умом, Третья – духи надмирные, Ками. И куда же теперь с этим знаньем пойдем, Если Смерть все равно за плечами?

Обретаем мы зрелость годам к двадцати, В тридцать – опыт, семью и проблемы. К сорока позади уж две трети пути, Надо строить резервные схемы На возможность болезни, измены жены… (А заботы горой нарастают!) Чуть пожили еще – и уже не нужны, В зеркала не глядись, испугают.

Понимаешь, сэмпай? Срок, дарованный нам, Есть дурная насмешка, не боле. Начинаешь со знаний, а после – к Богам, Но конец-то один: в алкоголе! Красит небо закат в нежно-розовый крем, Облака, как бисквиты, красивы… Без закуски желудок испорчу совсем? Так налей подешевле – из сливы.

УКАЗАТЕЛЬ ТРЕТИЙ: НА ИМПЕРИЮ

1. Азия, у Беломорканала (по ошибке)

Ни дать ни взять – великая страна От Кольских скал до Ванинского порта. В ее умах свободы семена, Да вот беда – всегда плохого сорта. То всходов ждать приходится года, А то жучков подкинут иноверцы. Еще весной нагрянут холода, А вслед за ними ляхи, галлы, немцы… Всего делов-то – дать им взять Москву И можно Питер, если ломят шведы, И переждать. Покорную главу Кнут не сечет. Отпразднуют победы – И возвратятся к милым берегам, Оставив нам наместников когорту. И в этом суть: имперским фраерам Нельзя до власти – вновь дурного сорту! Будь либерал иль хуже, демократ, Или нацист совковый – при портфеле Он будет вечно пьян и вороват, А в замах сплошь Кащеи да Емели…

Да, желчь играет. Точно хулиган Коробкой спичек – рядом с малышами. Хотя невинность оных les enfant Весьма условна, скажем между нами, Между Европой – Азией. Растлить Чужое племя проще от свободы. Сперва «водою огненной» полить И потравить языческие всходы; Потом наставить пугал там и тут, Слегка окучить кочки с беднотою (В моральном смысле). И они сметут Любой прогресс! И дикою травою Задушат жизнь в Империи. Застой Вполне угоден сорняковой знати. И на заре в душе звучит отбой – Зевнет восток, а северок подхватит. Да как зевнут! От носа до груди Зияют пасти, словно на резине. И смачно плюнут. Сзади, впереди – Везде плевки. И присно, и отныне…

Часы Империй любят грубый ход. Большие стрелки движутся рывками, Секундной нет. Поправку в месяц, в год И не заметишь – разве что веками! И сшибка кланов, ханов и элит, Каким бы шмоном ни кончали ломку, Разумным людям ясно говорит, Что нужно в тень. Меняют обстановку.

2. Рим, запись из дневника

Ни дать, ни взять возможно, если рук Давно лишился. Впрочем, есть же ноги! Ударил левой в гонг – и кличешь слуг. Вошли. Молчишь. Затем (а голос строгий И поначалу тихий и глухой): «Мне сколько ждать? Давно не знали страха?!» Все на колени, ну а ты ногой – Теперь уж правой – да в лицо, с размаха… Так император нынешний живет И так же правит. Покалечен в схватке. Нерон чудил страшнее, и народ, Сравнив господ, решил, что все в порядке. Покуда есть правитель-самодур, (Но не дурак!) – наместник оголтело Не смеет драть с работников семь шкур, А только три: Ему, себе и в дело.

Конечно, есть любимчики. И те Воруют крупно, сладко, без оглядки. Но и они, приблизившись к черте, Теряют сон и смазывают пятки. Нам что с того? Петля или аркан, Слегка ослабнув, все равно сжимает? Легко привыкнешь. Знаешь, что тиран – Он как удав. Иначе не бывает. Начнет душить без счету – все, конец! Но только сверху! Заговор, засада… И никаких плебеев во дворец С их злобным ядом. Нам гадюк не надо. На дай же, Боги, с ужасом узнать, Как правит демос в первобытной силе. Разрушит все, что можно поломать, И восстановит – с кровью. Проходили.

Прочтя, возможно, скажут: «Стар и зол, И не увидел милости Фортуны!» Я признаю – хотел, но не прошел В пятнадцать лет в народные трибуны…

3. Япония, Киото, придорожное заведение

Ни дать? Ни взять? Опомнись! И на кой Такой слуга при важном господине? Туда-сюда протянутой рукой Сучить-сновать естественно мужчине. Клыки не скаль! Эротики аспект Пока замнем – легонько, ненароком… «Yakunin-san»* и западный «respect» – Вот где Ouest сливается с Востоком!

Имперский чин есть главный персонаж Серьезных стран. У нас и в Поднебесной Им недоступен массовый тираж – Лишь штучный выход, медленный и честный. Он мучит «kanji»**. Он шлифует слог. Зубрит законы. Пишет сочиненья О Совершенстве. И любой порог Приподнимает и его значенье!

Ты это знаешь. Чувствуешь нутром, И не пойдешь к нему без подношений. Не сможешь, друг! «Меняемся трудом»? Куда важней – обменом уважений! У нас все проще: ты найдешь вина, А я монетку, если не сбежала. Плесни веселья! Вот тебе Луна И с ней Чан Э…*** Смеется. Не узнала.

УКАЗАТЕЛЬ ЧЕТВЕРТЫЙ: НА БЛИЖНИХ И ДАЛЬНИХ

1. Азия, у города с горьким, в прошлом, названием

Как безрадостно дома. Хотя веселить И не должен никто apriori. Окружающий мир интересней любить, Но вприглядку – сквозь щели в заборе. Часть сумел подсмотреть, часть домыслил слегка, Кое-что рассекретили гости, И любезный сосед, точно кот из мешка, Появляется – ушки и хвостик. Явный признак породы в загривке густом, Зелень глаз и усов обаянье. Нам достаточно, право. А что под хвостом И на лапках – не стоит вниманья. Снова с завистью к щели… Пленительный смех, Сонм движений и граций свободных. Много красок и блеска. По виду – для всех, А не только у служек народных. Блеск особенно важен. Ведь серость и тень Нас преследуют с самого детства От есенинских скорбных глухих деревень До раздутых громад пост-советства…

А беда в аппетите! Всегда на Руси Ели жадно, обильно, помногу. Вкус не так уж и важен. Прокисло? Неси! Забродило? Сойдет на дорогу! Неразборчивость в яствах, увы, перешла В непродуманность строя державы. И к лукавой Москве, как кусты у ствола, Приросли табасары и пшавы, Черемисы, мордва, белоглазая чудь И похожих пород человеки… Только обрам открылась тоскливая суть, Так исчезли, как Китеж. Навеки! А лихих вертухаев нес дикий галоп За Урал, во Сибирь, на край света. Что там скучный Чингиз! Под казацкое «гоп!» Содрогаясь, плясала планета. Донеслись до последнего моря. И вот Стало ясно: наелись от пуза. Кто-то сдуру наметил в Тибет поворот, Но тут, лопнув, свалились рейтузы…

Я шагаю давно. Онемела рука, На весло, как на трость, налегая. Скоро в дымке исчезнет родная река, И объявится Волга чужая. Две сольются в одну. И покатит на юг Русский символ в восточном мундире! «Ганг, мутны твои воды…» Шучу. Но из двух Мать-Ока и могуче, и шире.

2. Рим, храм Эскулапа

Как безрадостно дома? Бывает, Кастор. Те же лица в упор месяцами. Я тогда ухожу на прибрежный простор В непогоду, когда с парусами Не увидишь триремы на шири морской, Только волны да ветра всесилье… Он бесплотен? А ты приглядись за травой И заметишь прозрачные крылья. Ты о городе в целом? Я к Риму привык, Как порой привыкаешь к дурному. Много грязи и гвалта? Да нет – базилик С принадлежностью Богу иному. В наших больше не верят. Как вижу, и ты Гордо носишь скрещенные планки? Указатель «на рай или ад». Все мечты – Не достаться чертям на поджарки…

Запахнул воротник и насупился сам… Плохо держишь удар, бывший стоик! В Иудее когда-то разрушили храм, Начал Тит – плод отмщения горек. Есть заставят веками. Настоянный страх На крови все мозги перемучит. Ты на ведьму еще не охотился? Ах, И не знаешь такую? Научат. Будет страшным уроком: не суйся к чужим И к себе не зови. А столкнулись – Так не в храм, а в кабак! Познакомились в дым, После к девкам, и всё, разминулись. Ближний – только по духу. Их будешь искать Год за годом, но встретить – проблема. А вот средних и дальних устанешь считать! Можно скопом любить. Это лемма.

Хочешь резко ответить? Словесных атак Не сдержать новомодной защите! Для страховки надел? Безопаснее так? Понимаю, Кастор. Извините.

3. Япония, Киото, придорожное заведение

Как безрадостно. Дома. Ну, да! А в гостях Сразу танцы пойдут с веерами? Ты сначала пойми, что тебе второпях Объясняет сосед за горами! Что с презреньем застыл, будто злой истукан, Но с дрожанием выпуклых щечек? Не забудь, дорогой: твой «влиятельный клан» – Три селенья да башня меж кочек!

Есть и меньше, сэмпай, но как спросишь про род, Так уж к Тайра ведет, к Минамото! И фамильный свой флаг за кладовкой найдет, И затянет военное что-то. И катаной горазд с перестуком грозить, Словно враг сторожит у порога… Всюду горы, земли не хватает прожить, Но вот спеси и гонора – много.

Это здесь. А приди на Хоккайдо – и взгляд Затеряется в бездне простора! На дорогу олени выходят. Стоят, Не боятся – прогонишь не скоро. Я б уехал на север, да холодно с ним, И отшельнику там одиноко. А ведь где-то Китай и неведомый Рим… Наливай, и за ближних! Под боком.

УКАЗАТЕЛЬ ПЯТЫЙ: НА ПЛОХУЮ ПОГОДУ

1. Азия, Поволжье

Тяжелый вечер. Колет глаз звезда, Одна – залезла в небо и оттуда Блестит и манит к рифме поезда, Попутный, скорый… Если б! Но откуда? На сотню верст вокруг сплошной развал Деревьев, трав, кустарников, цветочков… О них ботаник Бродский написал В «Эклоге летней» – как в аптеке, точно. И где-то там Остийская тропа, Начавшись в Риме гордо как «дорога». Но здесь же Русь! И кто сюда ступал, Тот это слово проклинал немного. Бреду взагреб с веслом наперевес, Как Одиссей в смятении усталом. Под сенью пыли изнывает лес, Его б дождем накрыть, как одеялом. По всем приметам воздух грозовой. Парит, как в ванной старенькой «хрущобы». И так с неделю, больше! Влажный зной Все чувства душит, кроме нервной злобы.

Но плыть же надо. Каждый новый взмах Кистей-ступней к зюйд-осту приближает. Хотя в минуты слабости в ногах, Усталый ум сомненья посещают. И в самом деле! Что за клад забыт В густых мирах, где правит желтый, медный? Мой глаз широк и зеленью покрыт, А кожи цвет для жизни просто вредный. Изволь прикрыть от солнца и дождей, И от царапин – заживают плохо. И много ясной мимики. А с ней Все напоказ, как на рекламе лоха. Цепляет страх… но надо уходить И навсегда, покуда держит тело. И не в надежде новое любить, А чтобы душу прошлое не съело. Грызет не волком – мышкой в тишине, Но аппетит устойчивый и жадный. …Болит ступня, и боязно вдвойне Попасть под ливень – жуткий, долгожданный.

Ни ветерка, ни веера. Весло Натерло руки до кровавых ранок. Венеру портит мутное стекло Ночных небес – но терпит, ждет служанок. Прокашлял гром – устало, как монах Перед обычной каждодневной службой… Сухой язык. И корка на губах. Ты, сердце, как? Недолго. Сколько нужно.

2. Рим, частная вилла

Тяжелый вечер… Колет глаз звезда, Прокрались в дом сквозь стянутые шторы Ее лучи… О, как же иногда, Когда один, страшны Богини взоры! Она сердита крепко, но за что? Да, я мечтал о чувствах Мельпомены, Но не играл в «небесное лото» – И не Парис, и не было Елены. Но гнев есть гнев. Приходится терпеть Шипы в висках и в шейной ямке коготь… Опять укол! На окна не смотреть! Еще один – зачем-то в левый локоть… Но я смотрю. Зажмуриться нет сил. Чуть шевельнись – и, кажется, погиб ты. Как душно здесь! Как будто поглотил Весь свежий воздух разом зев Харибды.

Давно грозы Великий Город ждет, Чтоб отделить величие от хлева… И гром, и свет! Но почему так жмёт Во всей груди и дико режет слева?! И вдруг прошло. Светлеет голова, Уходят мысли, застывает память. Неужто всё? Последние слова… Их не сказать, а образ не представить. Но я ловлю неведомо к чему Потухшим взглядом луч колючий звездный. Уйти со светом… В свет или во тьму? Ты здесь, Кастор? Увы, смеяться поздно. Я ухожу. Меня манит она, Моя Венера, а тебя – Матфеи… Но я очнулся. Сидя у окна. Лишь синяки на коже ниже шеи.

Не помню, сколько времени прошло. Вошли рабы и, побледнев, застыли: – Вы весь седой! Ах, что произошло?! – Да ничего. Меня предупредили.

3. Япония, Киото, в двух ри от придорожного заведения

Тяжелый… вечер. Колет глаз звезда. Ей так удобно – сверху и отвесно! А каково отшельнику? О, да, Давно вповалку. Впрочем, мне не тесно. Ведь говорил: не разбавляй сакэ! И убедил. Накушался с гостями. И вот земля прикована к руке – Наоборот – ползучими ветвями…

И ноги тоже. Тыквой на плече Способен двигать – правда, до упора. В желудке шум. Закусывал. Но чем? И в животе о том начало спора… Лежу в печали (э, как развезло!) Незавершенным контуром в наброске. Домой хочу. Но мне не повезло: Не пожелал никто везти в повозке.

Пора проститься с мыслью отдохнуть. Звезда исчезла, вместо света – влага. В бассейне спал, а в поле не заснуть: Все небеса, как рваная бумага, И в пятнах туши… Боги, началось! Порывом ветра купол смят бумажный, Летит в меня! И ливень! Я – насквозь… Абсурдный мир. Ведь знаю: встану грязный.

УКАЗАТЕЛЬ ШЕСТОЙ: НА УБЕЖИЩЕ

1. Азия, Зауралье

Плеск волны за кормой равномерен и тих, Обещая покой постоянный. Я сижу у палатки – она на двоих, А соседом – приемник карманный. Про погоду соврать… сообщить перед сном О стараниях рода людского И проблемах. Их много, но все об одном: Утвердиться, развлечься – и снова. У меня же часы без особых забот: Сбросил «кошку» с плавучего дома, Закрепил на коряге свой маленький плот – И торчу посреди водоема Под названием озеро. Ровный овал За увалом из лиственниц серых. Долгожданный для бедного тела привал И мозгов – беспокойных и смелых. Вновь без дела весло, ибо властвует шест На почти трехметровых глубинах. Ежедневная смена стоянки и мест Из числа «туалетных кабинок»…

Здесь меня не найдет ни турист, ни дурак Из породы шальных экстремалов. И охотник, и егерь, и даже рыбак Заскучают на озере малом. Их так много в округе – похожих, пустых В светлом, радостном смысле – наживы. Нрав и душу потешить не легче на них, Чем трудиться на щах из крапивы. У меня веселей: сухари, шоколад И консервы, и чай, и лимоны… Нет? Ни воли, ни мыслей. Вперед и назад – Небо, воды, далекие кроны Разномастных деревьев угрюмых лесов. Под запретом любые движенья, Кроме самых простых. А основа основ – Бесконечный покой и терпенье. Терпеливо сидеть. Терпеливо лежать. Терпеливо дождаться рассвета, А за ним и полуночи. Вскользь наблюдать, Как мешается с осенью лето…

Мимо месяц? Другой? В календарь не гляжу И зарубки не делаю финкой. Но забытый напев: «Ухожу, ухожу» Пробирается в сны паутинкой И прочнеет, как леска. Как шнур. Как канат… Вдруг рывок! Я в поту просыпаюсь И под звездами долго смотрю на закат. На восток не могу. Не решаюсь.

2. Рим, далеко за Фламиниевыми воротами

Плеск волны. За кормою исчезли огни Деревень, окружающих город. Ты, приятель, в четвертый приток поверни. Плащ надень. Там теченье. И холод. Здесь быстрина, сказал. Не лихачь! И правей. Понадежней закутайся – осень. Так. Вернешься за мной через несколько дней… Ты германец? Тогда через восемь. Что я буду здесь делать? Ты малость, дружок, Любопытен! Но это не скверно. У меня перед Вечностью вышел должок… Непонятно? Ну, молод, наверно. Где найти? Пара стадий – и ты у холма, Там пророчица в храме забытом. Навещала меня в прошлый месяц сама, Я сегодня с ответным визитом.

«Хорошо погуляли?» Сынок, ты о чем?! Сам-то веры какой? Новомодной? Ах, не выбрал еще? Вечно с кубком, мечом И девицей – веселый, свободный? Значит, так и живи. И не лезь в суету Под названием «игры морали». Непонятно опять? Просто чти Красоту, Остальное запомнишь едва ли. Не дурак, я не спорю. Не фыркай, как ёж, И не тигр – не напруживай спинку. Вот представь: жизнь прошла, а всё смотришь, как ложь Вместе с правдой танцуют в обнимку. И приходится молча бежать от людей На неделю хотя бы. Иначе… Видел Смерть не в бою? Многократно страшней. А с улыбкою тихой – тем паче.

Извини за невнятность. Слегка утомлен. Под ногами песчаник да глина… Что? Кому этот храм был у нас посвящен? Ты не знаешь ее. Прозерпина.

3. Япония, озеро Бива, к северо-востоку от Киото

Плеск волны за кормой надоел. А «корма» У подруги моей впечатляет! Как обычно, в довесок нехватка ума И рука тяжела. Но летает. Выпить даст и не только… Но даже не смей Изменить ритуал обстановки Из фанерных столов, камышовых скамей На полу, где песок и циновки!

Вместо свечек – миноги сушеные в ряд, А полынь – от вампиров пискливых. Крабы, чайки в законе. Лишь милых цикад Не расслышишь в приливах-отливах. Остров в море и в сердце… По мыслям моим В самый раз – двести метров просторных. На чуть-чуть. Как не любит вне пламени дым, Так и я не могу без придворных.

А рыбачка – не гейша! Поэму читать Ей опасно: в зевоте сломает Сверху челюсть! А нижней: «Стих можно продать?» Ты почешешь… она покивает… И отправишься чистить ячейки в сетях Вместе с ней, вспоминая Киото, Где укроют и вылечат души бродяг И поэтов Расёмон-ворота…

УКАЗАТЕЛЬ СЕДЬМОЙ: НА ПАРАДОКСЫ

1. Азия, бескрайняя степь

Подумать только! Вышел на простор Весь в умных мыслях об афинской школе, А впереди изогнутый забор, Как будто камень в диком чистом поле. Высок изрядно – к небу метра три, Из острых кольев в ржавчине колючек. Пройти бы мимо, но… «а что внутри?» Замок пудовый. Ясно, нужен ключик. Я осмотрелся – Буратины нет, А надпись есть! Обыденная шалость На три известных буквы. И портрет В активном виде. Обнаженный малость. Я не поверил: фаллоса скульптур В степных раздольях не было и близко! Менталитет… И разница культур… Здесь не Эллада и не Сан-Франциско! Кусочек шутки a la russ? У нас К дурным приколам тянется народец. Находим щель и впихиваем глаз: Кольцо крапивы. Посреди колодец.

Подгнивший сруб. Труха. У «журавля» В изломах тело – отмахалась птица. Зато веревка… На конце петля, Еще б намылить – и пожалте бриться! На крыше мох и плесень. Антураж Под стать избушке на куриных ножках. Вот-вот из травки выползет типаж: Клюка, нога. И горб. И злая кошка… И вдруг нещадно захотелось пить! Язык – наждак, а губы, как мочалки. Долой забор! Мне долго не прожить Без подколодной свежей минералки! Но частокол остался невредим, Хоть мой толчок не оказался слабым. Я усмехнулся. Друг, за чем стоим? Здесь нет воды, лишь мусор, гниль да жабы. Шагнул назад – и фаллоса кругляк Вдруг указал другие буквы-пятна: Там было «вам» и восклицанья знак. Соединил – и стало все понятно…

Я двинул дальше, сделав укорот Веслом замку – он оказался крепок. И вновь кроссовки переходят вброд Густые волны васильков, сурепок… Щекам прохладу ветерок принес, А освежиться можно и из лужи. Но, словно муха, мучает вопрос: Зачем же так? Нет, правда, почему же?

2. Рим, сады Лукулла

Подумать только! Целый золотой За час любви? Как странно в этом мире! Надула губки? «Старый и скупой»? А ты ответь – я отстегну четыре. Вот объясни: за что и отчего Мы платим – вам? Хотя иначе надо? Не цокай ножкой, пони! Своего Ты не упустишь. Вон гуляет стадо Вполне созревших римских жеребцов, Всегда готовых бегать за тобою. Итак, гетера тешится с юнцом, Ну, ты и я… Оргазм получат двое, За что ж платить? Какой суровый вид! «Мы на работе сладости не знаем!» Легенду эту жрицы Афродит И сочинили – ну, а мы внимаем.

Как отвернулась! Больше не зови! (А жемчуга подходят этой шее…) Но я продолжу. Органы любви У нас различны, и – мужской нежнее! Порою встать и то уже вопрос, А срок в работе строго поминутно. Еще в мешочке пара абрикос, Чуть прищемил – и очень неуютно… К губам ладонь прижала, и смешки. (Топаз в кольце на пальце будет кстати…) Не забывай про войны! Пареньки Живут недолго. Отчего же платим? Да потому, что кобелиный пыл Нас гонит к самкам! Так природа хочет. Ни подождать, ни подманить нет сил – Спешим, в прыжке, как на тетерку кочет…

А вы смекнули: лезете – плати! Не осуждаю. Женщины слабее. Вот золотой. Дослушала. Лети! Ах, проводить? И впрямь, уже темнее…

3. Япония, Киото, домик на окраине

Подумать только! Хочешь, чтобы я Тебя отвел и получил монеты? Да, малолеток любит наш судья, Видать, законы позволяют это… Но я не сводник с красным фонарем! Ступай сама. Ты с опытом, ведь ясно! «Потешит плоть и выгонит потом»? «Нужна страховка»? То есть, я? Прекрасно…

Козявка, сколько? Нет, не о деньгах. (Ей девять пальцев! Что за время, Боги!) Слегка помог бы, но – увы – в долгах… Ты знаешь, да? И даже про налоги?! Моя расписка!.. Понял. Виноват. Позвольте выпить. Кстати, не хотите? Пора сменить на кимоно халат… «Сойдет и так»? «Болтаю»? Извините.

Представить вас племянницей своей? Держаться скромно, а лицо в печали? Вы скоро мамой станете, ей-ей, Но не в семье. Уже не раз слыхали? А мой процент? Я слишком задолжал! Как вы щедры! Ступенечка у входа… Сюда, под летний зонтик, госпожа! Какая нынче славная погода!

УКАЗАТЕЛЬ ВОСЬМОЙ: НА ПУСТЫНЮ

1. Азия, натурально, Средняя

Где следы на песке? Наважденье, обман. Эти темные пятна на склоне Прямиком заведут на далекий бархан И растают, как перец в бульоне. Обернулся – застынь и задумчиво стой, Созерцай, сколь изящно покрыто Все пространство вокруг золотистой крупой, Но к движению нет аппетита. Из возникших желаний – немедленно сесть, Опуститься, как сахар в стакане, И молить, чтоб сменили блестящую жесть Злых небес на вечерние ткани… Но пустыня накрыла такой дастархан На века! Говоря между нами, Азиатская кухня совсем не плоха, А проблемы как раз с поварами. Племенная система подобна огню: В свете – истинно, в сумраке – ложно, Выжигаем чужое! В итоге, в меню Вин нельзя, а винчестеры можно…

Но с туристом не сладить. Держи не держи, С остротой им приятно и лестно. На гарнир и десерт подавай миражи, За оазис не выплатят – пресно! Как они не хочу, и поэтому путь Проложу по лугам, через реки, Чтоб понятный соблазн «мимоходом взглянуть» Не возник. Мы ведь все – человеки. Чем опасна пустыня? Своей простотой. Это главный капкан для дервишей. Ветер дышит в бурнусы: «Помедли! Постой! Ты нашел, что указано свыше: Одиночество. Верность. Достоинство. Быт Как молитва, суровый и честный. Возле сердца – песок. За спиною – гранит, И простор необъятный небесный. Ты нигде не увидишь такого! Лишь тут, Где ни гор, ни лесов, ни строений Без числа этажей. Да и к Богу ведут Лишь отсюда тропинки забвений…»

Сколько точных банальностей! Бьют наповал Прямо в душу сквозь разума крыши. Я в себе не уверен, поэтому взял И левей Кызылкумов, и выше. Черт связался с младенцем, ученый с ослом, Осторожный с кривою дорожкой. А защита в усмешке! В пустыне с веслом Все равно, что в Японии – с ложкой…

2. Рим, термы Агриппы

Где следы? На песке. А раздумья? В груди. В этой клетке из плоти и кости, Как сказал Гиппократос, в потемках сидит Наша сущность. На радости-злости Жизнь и крутит судьбу, как на брусьях гимнаст: Повороты, растяжки, упоры, А порой кувырки… Лишь сомнениям – пас, Сразу свалишься, встанешь не скоро. Что мне в этой пустыне Нубийской земли? Смесь песка и камней раскаленных, Кучевых облаков паруса-корабли, Взгляды черных рабынь удивленных (Или, может, принцесс?) Но такого добра В рамках Римской империи много. А подумаешь трезво – безводье, жара, Змеи, звери и негры… убого!

Но какая-то сила подземная шла От камней и песчаных наносов, Словно некие Боги, как сор со стола, Отметали излишек вопросов: Как мне жить? И зачем? Что дозволено петь, А о чем даже в мыслях не стоит? И шептала бескрайняя темная твердь: «Оставайся! Очистишься, стоик!» От чего? Я был чист безмятежной душой, Кровь текла по рукам боевая, Что не пачкает тело. Не трус, не герой – Римский парень, как все. Беговая И разгульная жизнь ожидала меня В духе предков под выцветшим стягом. Я не понял, зачем нужно спрыгнуть с коня, И уехал размеренным шагом.

Хохот пьяных гостей. И блажат за окном, То ли тискают, то ли серьезно… Я сжимаю у сердца мешочек с песком. Слишком поздно узнал. Слишком поздно.

3. Япония, Внутреннее море, остров Авадзи

Где следы? На песке их слизнула вода. Ты потеешь с напрасным стараньем. Шлепнешь мокрой ступнею о камень? Тогда Солнце высушит мощным дыханьем. Не усердствуй, подруга, в борьбе за мираж Под названием «Память на время»! То по силам царице. Еще нужен страж И прислуги покорное племя.

Лишь тогда отпечаток хозяйской ноги И польют, и оградку поставят… А потом или тайно загадят враги, Или сами по пьянке раздавят. Но виновных отыщут-назначат. И фить! – Сразу к Небу в комплекции «брутто». Вот такое запомнят надолго. Казнить За испорченный след – это круто!

Как же тошно с тобою… Немую любить – Все равно, что разглядывать море. Шум способна издать. Кое-как объяснить Парой жестов про радость и горе. Девка-дура и остров, и море – пусты, Мой язык сам себя развлекает. Скукота от Киото до Рима… Цветы Не забыть подарить – обожает.

УКАЗАТЕЛЬ ДЕВЯТЫЙ: НА СТАРУЮ ЛЮБОВЬ

1. Азия, миновав Сибирь

Любить легко, когда такой предмет Умеет резко привлекать вниманье. Я никогда не видел бересклет, Но он приятен даже по названью. Плохое «склеп» легко уходит в «клеть», А после в след и в быструю походку; В часть бересты и вереска на треть. А взять «анис»… ну, разве, вспомнишь водку. Мы, как японцы, ценим звучный слог. Вздохнешь: «Эллада…» – словно снял личину. И лишь потом, при выборе дорог, Ум объяснит эмоции причину. Она же в том, что Боги нам нужны. (Я изменил порядок ради ритма: В конце строки «13» быть должны, Конечно, Боги). Смысловая бритва Игры Оккама срежет в простоте Политеизм «до самых до окраин». Но человечки уважают те Дары Земли, у коих есть хозяин.

Хозяев знали эллины в лицо, Вообразили, сделали своими. Вот, описав воздушное кольцо, Проходит Солнце – у него есть имя! Потом выводит звездных дев Луна На черноту небесного экрана. Людским рожденьем ведает она, (А не «Плодись!» по кличу Ватикана). Наяды в реках плещутся, в лесах Живут дриады под зеленым пледом. Их надо чтить – за милость, не за страх, Свободным грекам сатана неведом! Им нет нужды выдумывать чертей: Рога, хвосты оставили животным. Есть царство чувств и есть Аид теней, Сфальшивь всерьез – и перейдешь к бесплотным. Но не пугали, в этом и секрет: Предназначенье выполнил – довольно. Люби Природу и обычный свет, (Не слишком яркий, Павел. Будет больно).

…Античный мир прихлопнули крестом, Его печать расти мешает срезу. Японский сад, цветущее синто – Последний шанс противиться амнезу. Там Боги-духи в мелочи любой Способны жить без важного значенья, А наша Жуть с косою роковой – Простой билет в иное превращенье…

2. Рим, сады Мецената

Любить легко. Условие: она Должна быть старше и не быть замужней. Но в паре весен разность не видна, А десять зим и скучно, и не нужно, Конечно, если мальчик не альфонс (По мненью галлов, прибыльное дело…) Пять летних дум иль шесть осенних грез – Удачный выбор, чтобы страсть кипела При постоянном трепете огня. Без дев таких наш жребий просто жалок! Им ни к чему стреноживать коня И речь толкать в защиту прав весталок, Они – в любви. На уровне гетер. Груз воспитанья для чертенка в юбке Не для большого перечня манер, А чтоб мужчина сдерживал поступки.

Мы можем лгать, но ценим лишь таких! В красивых масках женское упорство. Кричит на слуг… и сразу голос тих, При виде друга – это без притворства. А друг в экстазе! Плоть штурмует лаз И норовит при всех освободиться… Пусть связи год, но, как и в первый раз, Она вне пут! Ее должны добиться! Уговорить… Нащупать слабину… Без потных рук – лишь ловкостью во фразе. От вдохновенной: «Я тебя одну…» До озорной: «А если на террасе?» К чему играть? Не проще ль без затей Схватить в охапку, как в порту шалаву? И не позволит («Придержи коней…»), И сам смущен. Как будто не по праву!

Встречал недавно. С мужем. На висках Все та же медь, но складочки на коже. Ей шестьдесят, и сын давно в войсках. Не от меня. Без всякого: «А может…»

3. Япония, Киото, ворота Расёмон

Любить? Легко! Пусть только намекнет, Что крыша есть, и малость подзаправит. И мой порыв тотчас же вознесет Ее на стол, и обнажит, и вставит Приличный ключ в замочную дыру… Без лишних слов: служанка ли, принцесса – Я всем хорош! Когда слегка умру, Сто голосов вздохнут: вот был повеса…

И все меня как старого дружка С приятцей вспомнят. «Он любил без правил!» – «Почти при муже…» – «Прямо у станка!» Болит скула… Ах, кто бы зубы вставил! Как в челюсть врезать – это не вопрос, А вот лечить – охотников не видно. О чем бишь я? Любовь… И сразу в нос! Бывало, да. За дело. Не обидно.

Я был – для них. Вне возраста и прав (Ну, девяносто мимо… ну, четыре…) Трава в вине, и женщины меж трав – Настойки так не стойки в этом мире! Я, как сакэ, давал порою муть, Когда встряхнешь. Мы все чисты в покое. Мне часто снится Дао, долгий путь, Где под хмельком бредут в обнимку двое…

УКАЗАТЕЛЬ ДЕСЯТЫЙ: НА РИМ

1. Азия, пока наше Приморье

Вот и все. Дальше некуда просто идти: Море, сосны и сопки в тумане. Топит вредная Русь роковые пути По старинке – в чужом океане. Непривычная влажность… и ветер рукой То и дело хватает за плечи, Словно некий посланник. Увы, за спиной Лишь столбов негорящие свечи. Городок невелик. В буржуазном райке Тут спиваются чуточку тише. Это все упрощает. Живешь в уголке, Как кошак в огороженной нише. За юань и покормят. Обед с ноготок Из рыбешки, лепешки, капусты. Ну, а чем занимается данный зверек, Всем до фары. До лампы. До люстры. Беспокоить не станут. Минуешь кабак – Каждый третий привычно кивает. (Загорелый… В тельняшке… По виду моряк. Ах, с веслом? Малость тронут. Бывает).

Это все упрощает. На берег ушел И сидишь на песке до заката. Двести миль по волнам небегущей душой – Там Киото, Сандзё, Ниигата На предельной дистанции. Дальше нельзя По причинам и ясным, и сложным. Немигающим взглядом над бухтой скользя, Отдыхаю. Вне времени. Можно. Я по-своему счастлив. По-вашему – нет. Но, по-моему, вам просто худо: Вплоть до пенсий и выслуги каждый рассвет Поедать бесконечное блюдо Из работ и забот на пути в никуда. (Государствам покорности мало…) Разобиделись? Полно! Я тратил года Точно так же, пока не достало. И ушел. И добрел. Но исполнить мечту До конца не рискну. Не из фальши: Очень быстро восторг перейдет в суету И в проблемы – и кушаем дальше…

Я ритмично купаю Нептуна весло В теплой пене Японского моря. Заслужило – такого кота довело, Осторожность его переспоря Благородным молчанием! Сжился я с ним. Умирать будет тоже не страшно. Рядом плавает в волнах табличка: «На Рим». Что за слово? Откуда? Неважно…

2. Рим, частная вилла

– Вот и всё… – А конкретно? В течение дня, Но не позже закатного света? Эй, сирийка, прибор! Видишь, гость у меня? Без вина. Это время обеда, А в такие часы я обычно не пью… В самом деле? Ведут по-другому? Ну, а как? Завалить вон ее на скамью? Врезать дозу? Предаться содому? Вы бы выбрали это… Простой интерес? «Можно дать, если толком не встанет»? Я обычно под платье к прелестницам лез, Напоследок к мужчинам не тянет. Буду жить по режиму: немного поесть, Прогуляться, понежиться в спальне… Не засну? Вы уверены? Встретимся в шесть. Македонец, проводишь к купальне.

Ах, зевота напала… Зачем собрались? Уведите. Пусть плачут у входа. Ты ошибся, Кастор. Не под землю, не в высь – Монополию держит Природа И на жизнь, и на смерть. Там все просто, поверь, Вне желания тьмы или света. Вот уходишь навек, закрывается дверь, Но другая откроется где-то. Это будешь не Ты, но немножко и Ты, Мы нюансов не знаем покуда… Вижу, ванна готова. Бросайте цветы! Я любил их – с любовью отбуду. Как же радостно знать, что закончил дела, И не должен ни миру, ни Риму… Что такое со мною? Рука подвела? И опять не по вене, а мимо?!

Нет, фракиец, не нужно. Я сам! Я сейчас!.. Потекла. Тонкой струйкой к востоку… Ты все видел, гонец. Передай, что приказ Императора выполнен. К сроку.

3. Япония, Киото, придорожное заведение

Вот и все помешались на этих послах! Как же, сёгун позволил… прозрели! Интересно, сэмпай, ты не чувствуешь страх? А, понятно. Болит две недели Складка кожи меж пальцев на правой ноге… Ну, а лекарь, как сыч, безучастен? И Китаро**** приснился? Стучал: «Ге-ге-ге»? Плохо дело. Помрешь через часик.

Нет, горшком не швыряй, я опять увернусь. Хочешь выцелить – сбоку арбузы! Но послушай сюда: слева Рим, сверху Русь, Справа янкесы, снизу хунхузы С Окинавы и прочих… Глаза к небесам И о прибылях будущих грезим? Ах, сбежать бы от них! Разойтись по лесам. Но не выйдет – навстречу полезем!

И увязнем, как все, в этой свалке страстей, Где жируют Надмирные Воры… Я, пожалуй, уйду из Киото. Сенсэй Звал на север, в далекие горы. Жизнь прошла, не начавшись. Бывает и так, Впереди бесконечная осень… Нет ужасней отравы, чем лунный мышьяк. Очень медленно действует. Очень.

ПРОЩАЛЬНЫЙ ПОКЛОН:

«Вот и всё…» – безнадежная фраза. В финал, Словно лозунг о чести в трактире! Но поправил на «все» – и почти идеал, Пара точек скатилась, как гири.

Вместо перченной водки простое вино? Крепость падает, с нею итоги: «Мене, текел…» – а дальше вы помните. Но Их же вел не Всевышний, а Боги,

Трех героев моих! Киник, стоик и он, Чуть раскосый знаток Эпикура. Я довольно услышал. Но красный неон Указателей гасит цензура.

И сеанс завершен. Я сижу у окна, Нет дорог. Ни конца, ни начала. В стылых лужах веками томится луна… Ей бы в небо! Не может. Устала. __________________________________

* «Yakunin-san» (япон.) – якунин-сан, чиновник ** «kanji» (япон.) – кандзи, иероглифы *** Чан Э (китай.) – красавица, живущая на Луне и хранящая Эликсир бессмертия **** Китаро (япон.) – мальчик-демон

Спасибо за чтение

Вернуться к книге