Узорник

Венец

Ведьмой была она и приходила ночами,

Юная, без лица, с белыми волосами,

Пальцами жутких снов рвала мою плоть на части,

Дрожь била тело во сне, проснуться было счастьем.

Музой была она и приходила ночами,

Глаз голубых магнит под белыми волосами,

Ночи счастья без снов с нею были не часты,

Мы засыпали утром, утомленные счастьем.

Брояница на руке - сменилась веригами веры,

Не стало первой, второй, вторая не стала первой.

И в мире счастья моем лишь отголосок тоски:

Я помню как пальцы ее

Плели венок у реки...

Там где...

Лебедь крылами землю укутал:

Злыми снегами дороги запутал.

Матово-белый и сумрачный свет —

Всюду размазан, как снежный паштет.

Шарик пинг-понга — белый снежок

С ветки роняет стылый дубок.

Тихо уснула природа и люди,

Снег — абсолютно немое орудие.

Гроболаска

Забудь о всем,забудь

Куда нас ждут - мы не придем

Иной у нас есть путь!

В гробах лежать -

Удел простых, их участь, их предел.

Наш мозг родит и сотворит

Копированье тел.

Пусть у Петра и будет ключ

Но нам замок не тот!

Не в ад, не в райский ваш чертог

А в цифровой наш код!

Простой нейронный картогрАф

Закинет нас в эфир,

А углеродный наш каркас

Покинет этот мир.

Оптическое

Запутинились все тропы,

Нет инсайта в крови,

Через призму бинокля

Микромир не уловить.

Сахар падает. Слово зыбкое.

Через сито жизнь прогрохочет:

Мимоднистая, тенью липкою.

Милость бездны и крайность ночи.

Совсем июльский лес

Жара вцепилась в древний бор, Тропою пыльного песка, Под сосен смолянистый флёр, Бреду к прохладе родника.

Жужжание пчел и гул цикад, Потушат шаркающий шаг, И леса безразличный взгляд, Гнетёт меня как саркофаг.

Тут нет прохлады. Нет воды. Лишь пот течёт в покой хвои, И сзади на песке следы - Последние следы мои.

Элевация ST

На лыжах бегала коньком,

В костюмчике зелёном,

Любила плавать, бродить пешком,

И покоряла склоны.

Секунды сыпались, как песок,

Часы отмеряли годы.

А жизнь свой уменьшала срок —

По строгим канонам природы.

И вот на старт! Финальный забег —

В чёрной тайге, в снег белый,

Вскрыв своим весом тяжёлый наст,

Рухнуло её тело…

…драгоценной Р.В.Д.

Манок

Да будут тела их наполнены теплою кровью, И крови той будет по самую маковку, всклянь, Не пей их, их вкус отдает и железом и солью, Прими мой закон, свято чти эту бренную грань…

Он помнил завет, повторял его слово за словом, На память, за тысячи лет потерял даже счет, Он знал кто велел, воплотив это гласом суровым, Он знал, кто к нарушившим слово придет.

Не жаждой томим, а измучен нелепым запретом, К планете, где ходят и дышат сосуды из тел, В стремленье увидеть Его, как тогда, в этом часе рассветном Послушник за счастьем быстрей тахионов летел

Достиг, разорвав по пути горизонты событий, Накрыл всю планету и каждый кто жил там истлел, Он пил из существ, для него тот нектар был открытием, Узнал вкус железа и соли - не зная предел.

И Некто пришел, тихо тронув струну мирозданья, И Некто спросил – для чего ты их крови вкусил? Послушник застыл – ведь исполнилось встречи желанье, Мечтал он увидеть. И жажду свою утолил.

И Некто смотрел, понимая все даже без слова, Но слово сказал, и оно потрясло небосвод, И в плаче забился послушник под взглядом багровым, И слово звучало, и словом тем было «исход…»

Круги

...в память о роке

Испанский грипп прошел по миру пятой, Гробами в семьи принес людям покой, Лишь в вики многие читали о нем, Когда в тела змеёю проникал ковид.

Ты видел это, ведь ты дома сидел, Под нож мир старый - больше ты не у дел, Я видел это, это не было сном, Штыком свободы в нас огонь вакцины залит.

Ресурсы времени убил, потерял, Ты вышел к солнцу, сигарету достал, Ты видел траву, видел прочий рандом, Ты наблюдал, смешав и воздух и отравы оксид.

Залился дымом в бронхи новый твой день, В мозгах завеса - безразличия тень, Ты будешь долго, долго жить этим днем, Неважно даже что вокруг всё стонет - горит.

Пусть где-то в далях и бушует война, И жизнь не сказка, но она нам дана, Мы эту повесть вместе все проживем, И колыбель забвенья нежно нас от эмоций хранит.

Жук

(посвящение АК)

Половину дерева вижу за окном, Под его корою лаз прорыт жуком, И зимою стылой жук там крепко спит, Потому то дерево дятлов всех манит! Прилетают серые с черной головой И стальными клювами рушат мой покой! Птицы жрут личинки, дерево крошат, Белый снег под окнами весь корой убрат… Я за дятлов счастлив - вкусен их обед Но в стучанье этом мне покоя нет! Вот настанет лето - я топор куплю, Инструментом этим дерево срублю. Яблонь серебристых рощу насажу, Летом будут пчелы там петь свое «жужу»! Всё же лучше яблоки сосен за окном, Мы с отцом из яблок, сидр заведем. После кружки сидра очень сладко спать, Дятел за оградой будет нам стучать. А во сне мне снился очень странный жук, Отдав дань сансаре вышел он на круг, Возродился в теле: в этот раз в моем. Дятлов - ненавижу! Дерево - снесем!

Бафни пэта. Ода наглости.

Бархатцем пышным на сером диване,

Наглый бобтэйл лежит,

Желтыми, злыми, тупыми глазами,

Он на хозяев глядит.

Сядь к нему ближе, попробуй погладить,

Вспыхнет он злостью шальной,

Как ты посмел его шерстку разладить,

Бесцеремонной рукой!

Вот парадокс! Просто деньги на ветер!

Зафигом нужен мне кот?

Корма я дам - он заложен в бюджете,

Пусть этот злыдень пожрет!

Компульсии

Они говорят: «Фолиант!» Берут трубку: «У аппарата!» К платкам прицепляют шёлковый бант! А я — обезьяна с гранатой.

Снося эстетику вычурных слов, Я просто скажу: «Книга». Лишь деньги считаю основой основ, Для чужих в кармане — фига.

Душа не товар, её не продашь, За красивость слов мало платят, А я работаю и ем гуляш, Не жду, когда холку погладят.

Я больше ценю уютный кров, Чем невидимый храм души, Душа не оплатит моих счетов, Пусть лучше в кармане гроши.

Но такое бывает во тьме ночей: Безразлично гляжу на стены, И чувство приходит, что жизнь — ручей В трубах гидросистемы.

В свет!

В маленьких ботинках, рухлыми шагами Через душный воздух, к лекарю идешь, Враг в тебе проснулся – зло, что всегда с нами, И твоим оружием будет гамма-нож.

Сто девяносто точек излучения, Фотоны гонит кобальт-60. Он дарит перспективу исцеления, Надежду в то, что муки прекратят.

Здесь страх замешан на лучах надежды, Что вспыхнут в теле маленькой звездой, Пройдя незримо черепа одежды, Сотрут внедренный код, исправят сбой.

Тут каждый в клетке; в каждой клетке – вера, Без веры не поможет ремесло, Пусть вера в радий, пусть в огонь химеры, Лишь вера изменяет существо…

Влечение Руси

Я не волгарь, я сибиряк, Но в ночь седьмого января Приснился Кремль, красный стяг – Его так чётко видел я!

Со стрелки Волги и Оки, Где в синеву прекрасных вод, Влились багряной крови соки, Нарушив вековой дресс-код.

Потом – как будто я в Кремле, Как будто бурый кирпич в инее… Лежал в гробу, как в гамаке, Сотканном из степных полыней…

И мать Кристина на меня смотрела, И пряник в блюдце на столе лежал, Пила из пиалы над моим телом, И взгляд её манил и обжигал.

В глазах – река, цвет Волги, жажда знания, В них свет, в них тьма, в них стылый полумрак, Игра теней сменяется в ее моргании, А я в молчании ждал: мне будет знак.

Вдруг стены рухнули – и в тот же миг проснулся: Вот комната, постель, и я живой. Но в атмосферу хочется вернуться… Я сибиряк! Но Волга!!! Я сын твой!

Стрежень

Река взбесилась, завертела воды,

Быстринами вокруг скоплений глыб,

Гремела басом, в поисках свободы,

Пытаясь ошкурить незыблемый гранит.

Топила и денисовцев и скифов,

И прочих – до которых дела нет,

Играла их костями в текстах мифов,

И волнами крутила пируэт.

Вцепился в мой каяк незримою рукой,

Злой дух, что повелитель тех стремнин,

Но крест со мной, Спаситель мой со мной,

Мне не дано познать покой глубин…

Очки

Не ходи по пожарной лестнице, Там сегодня кто-то повесился, И ещё там живёт в пустоте темнота – В темноте обитает страх. Нету там алкаша, нет приюта бомжа, Там одна лишь тяжесть в ногах.

Не ходи по пожарной лестнице, Там сегодня нет света месяца, Там эфир пустоты руною темноты, Клеймо выжжет в твоих зрачках. И куда ни пошел бы ты: Было тело, а станет прах.

Ты открыл свою дверь на лестницу, Крайней ночью апреля месяца, Сладкий запах тут всюду царит, Стрелки встали во всех часах, Прикусив свой язык, в петле труп твой висит, В ацетатных чёрных очках…

Геометрическое

Устав утвердили — Землю стесали, До пирамиды четырёхугольной. И по ребру — пока не поймали, Сбежал каравай хлебосольный.

Когда была шаром светло-синим, Подчиняясь логике пространства, То не радовала строгость линий И угловатых коробок чванство.

Раньше под солнцем растили зерно, Но теперь, в другой геометрии, Шары под запретом — всё решено! Живём по линиям тёмной симметрии!

Глаза вам лгут: не круг — квадрат, Ну, может, треугольник в тени! Ты будешь счастлив, будешь рад — Кушай свекольник! Работай! Живи!

Чужд

Этот мир мне предельно чужд –

Тут всё делят на ноль без остатка.

Вечно зелен самшитовый куст -

Среди серых пейзажей заплатка.

Запечатают тело земной чернотой,

Чтоб понять, что ушел навсегда.

И согреет грунты протоплазменный слой,

Память вскоре обгложут года.

Мой предел

Чеканю шаг, фиксирую картины: Вот на газоне одинокий прут рябины, Громоотводом тянет ствол к верхам — Он грезит загарпунить облака.

На тёмном небе дымными мазками, Небесный пар луну купает в бане, Она краснеет, рдеет от услады — Ей так идут багряные наряды.

Пульсирует мой шаг среди декора, На улицах — в бетонных коридорах, Иду вперёд сквозь летние сюжеты, Привычным гулом города отпетый…

Прогресс. Миф I

Украли солнышко – и грянул вечер,

И приволок он мёртвую ночь,

И в ночи открылись глаза,

И губы курили жир овечий,

И соткали из дыма дочь,

И она взяла имя гроза.

И взирали на нее предтечи,

Белыми, гниющими своими глазами,

И взгляд их был недоверчив:

Справится ли она с нами?

Прогресс. Миф II

Они отсыпали людям знаний,

И ели люди эту дурь тоннами,

И взрастили монолиты зданий –

Банок консервных бетонных.

И тысячи глазниц этих банок,

Поразили мир живых слепотой.

И люди в неге пуховых лежанок,

Забвению предали крест свой.

Прогресс. Миф III

Созывал всех Ген-ангелов мира,

Они дополнили мои опоры,

Прыгал на трёх ногах в турнирах,

По добыванию остатков флоры.

И шпагой вплетался мой мицелий,

Колонизируя субстраты фауны,

Живое прело, кости белели,

Перегрузившись избытком данных.

И били молнии, но сеть не разрушить,

А время сточило все гробницы.

Но грибница раньше вползла на сушу,

И её удел — стереть ваши лица.

Двойной куриный

Двойной куриный — в память о тебе.

Холестерин вольётся мне в сосуды.

Сбежав от боли, спряталась во мгле.

В моих нейронах — все твои этюды.

И было так: впустила в свой чертог,

Ловили мы эклерные мгновенья,

Но быть тебе погибелью нарек

вес бытия своим прикосновеньем.

Двойной куриный — съеден и забыт,

Мы симбиоты, ангелы разлада,

Ты гасишь жизни любящих твой лик,

Я искажаю души тех, кто рядом…

Наследие

Двойной куриный — в память о тебе.

Холестерин вольётся мне в сосуды.

Сбежав от боли, спряталась во мгле.

В моих нейронах — все твои этюды.

И было так: впустила в свой чертог,

Ловили мы эклерные мгновенья,

Но быть тебе погибелью нарек

вес бытия своим прикосновеньем.

Двойной куриный — съеден и забыт,

Мы симбиоты, ангелы разлада,

Ты гасишь жизни любящих твой лик,

Я искажаю души тех, кто рядом…

Пульсы верности

От волшебного сна ты очнулась едва,

Из остатков волос моих куклу сплела,

И под малым светилом её ты сожгла.

На нагую луну, что купалась в лучах,

Ворожила в слезах, позабыв о богах,

В пыль сотрите его, изожгите в печах!..

Не поможет тебе этот бурный прилив,

Пронеся сквозь года этот дикий мотив.

В тень забвенья уйдёшь,

не простясь… не простив…

Кленовый рай

В кленовой поросли, на ветках дерева,

Всегда играли мы так незатейливо,

И наблюдали там, сквозь зелень вялую,

За тропкой тайною, за одичалою.

В руках рогаточка, у друга дротики,

Прохожих ждали мы — как мышек котики,

И не боялись мы, нам было весело,

Потом мы выросли, и жизнь всё взвесила.

Те, что за стеклом

Перо голубя на асфальте,

Или красный снегирь на снегу —

Звенящим воздушным вальсом

Закрутили птицы пургу.

И птицегляды объективами

Ловят удачный кадр,

Ведь пернатые так красивы —

Совершенство бывает рядом.

И, наблюдая за неуёмными,

Забываем напрочь о том,

Что глаза их углями тёмными

Через стёкла смотрят в наш дом.

И, подходя к окошечку,

Ты упроси эту птицу:

«Улетай по-хорошему,

Душа моя тебе не сгодится…»

Прогулка

Вот парк, дорожки, фонари,

Диодный свет, слепящий глаз,

Вокруг клубятся комары,

Стремясь на углекислый газ.

Вот парк, мой шаг рождает скрип,

И звуков — десять тысяч в день,

Износ дорожек не велик,

Их больше сгложет моя тень.

Вот парк, и вот мои мечты,

К которым не дано дойти.

В мечтах моих Твои лучи…

Лишь звук шагов пронзает дни….

В черничные леса

В медовый месяц – через Рубикон,

Уйти в затвор, в леса, где нет людей,

Поклоны класть спокойно у икон,

В скиту, под куполом густых ветвей.

В молитвах ждать извечную супругу,

Ей имя – Навь, она всегда спешит,

Как тень от облачка бежит по лугу,

Да успокоит душу. Приютит.

В черничные леса

В медовый месяц – через Рубикон,

Уйти в затвор, в леса, где нет людей,

Поклоны класть спокойно у икон,

В скиту, под куполом густых ветвей.

В молитвах ждать извечную супругу,

Ей имя – Навь, она всегда спешит,

Как тень от облачка бежит по лугу,

Да успокоит душу. Приютит.

На моих весах

Ешь травы, ешь мясо и каши вари,

Колбасы и сахар ты в рот не бери,

Под этим девизом ты станешь иным:

Успешным, активным, красивым, худым.

Ты соли мешок в свой ковчег не кладешь,

Аскезой и спортом к гран-при ты придёшь,

Улыбка застынет и твёрдость в шагах,

Но время спешит, приближая твой крах.

Откажут системы одна за другой,

Чек-поинта нет, надвигается сбой.

И станет ковчег твой на якорь души,

И мысли нахлынут, жизнь взвесишь в тиши.

Вот справа на чаше весов нам видны,

Лишь травы и мясо, и каши одни,

А слева — стотонные книги листы,

Где вера не в тело, где ценность — не ты.

Памяти Иеромонаха Романа

Последним месяцем весны,

В воздушной гавани,

Дней числа были сочтены,

Ушёл он в плаванье!

Писал он песни и стихи,

И верил истово,

Срывал покровы шелухи,

Дарил нам искорку.

Прости и помилуй.

Советник

Пол сознательной жизни отдано Кабинетам и креслам чёрным, Сердце было отчизне продано, Блистал в форме и был упорным.

За похлёбку идеи преданы. И за памперсы для наследника. Чтобы вкусы все были изведаны - Я ушел в мир в чине советника.

И на ниточках, и в прибытке, Потакая людской надменности, Принял я все свои ошибки: Сытость - высшая форма бедности.

Васильки

По снежной скорлупе и через топи, За годом – год, он вёл с собой козла. И духи – его верные холопы – Текли рекой, в воде таилась мгла.

…Козёл горел, чадил палёный волос, И едкий дым курился к небесам. Безумием хлестал по соснам голос: Орал шаман, вливая в лес баса.

И тьму заклял вещун в земле сибиров, И растревожил мрак в глуби пещер. Взревело и зарыкало надрывно – Проснулся повелитель чащи – бер.

Проснулся бер, откликнулся на зов – Порвал шамана в мелкие куски. Бор зашумел - свободен от оков, А тьму навек впитали васильки.

Буквоед

На мавзолеях верхних этажей,

Царь – бургер, слуги — кинотеатры,

А в уголке — вдали от их огней,

Книжная лавка надежно припрятана.

Там бродит ретроградный буквоед, Он хочет помнить роскошь осязания, Оставив кассе скудный свой бюджет, Он покупает ветошь чьих-то знаний.

Считает он себя умней людей, Через круги очков на них «взирает». Но есть иные, он для них — плебей: Ведь голубей почтовых не пускает…