Уничтожь себя или сойдёшь с ума

1. Третий лишний

Что же уменьшит боль в этом году?

Я уже превозношу себя как козу

Жертвенную, но фейд почему-то синий

И мне объяснили, что я третий лишний.

Двадцать строчек вмещают в себя

Столько боли и чуть злости тельца.

Я думал, что переверну свою игру,

Но вместо этого год камнем ко дну.

Это какая-то шиза, ну что же, let's go.

Переверни свою смерть и банджо

Окажется где-то поглубже, чем слова,

Чем твоя проклятая любовь и глаза.

Уже услышал достаточно, чтобы рвать

И разрушать свои Герионовы сердца.

Голос снова теряется в хоре овец

И слушая, мне всё-равно, кто лжец

И не пофигу на свою больную печаль.

Тьма наступает, когда падает твоя шаль.

Ну что же, Третий лишний, игра до утра.

Уничтожь себя или сойдёшь с ума!

2. 2-2-1, Ауе!

Может будешь ты петь, а я нет?

Всяк останусь здесь на миллионы лет.

Было это в Питере, на набережной Мойки.

Мы, как будто, дрыхли на кошачьей койке.

Из дому ползёт неведомый Демьян.

От горячки белой промычит, что пьян.

Вон, из тех, что бросили в свинью

Динамита полную судейскую скамью.

В пасти пропадает снега бирюза.

Таящая ненависти белая роса.

Сверху выпадает с праздника сифон.

Видимо, сантехники едут вновь в дурдом.

Сказки запредельные детям расскажу.

Пусть уже помолятся, а не: «Я сдаю»!

В прошлом новогоднем мы оставим всё.

Кто-то даже бросил жизнь и пару жён.

Потемнела улица и гремит шабаш.

Нам здесь не куражиться вечно под «Гараж».

Баба Нюра из дверей вытиснула бок.

Ух, старушка сбросила за двадцатый год!

От метро и до Невы вновь стоят менты.

Аки встань, так и не долго до тюрьмы.

Нам стреляться бы, словно Свидригайлов,

Ведь когда прижала жизнь, есть как есть — не маза.

Достаёт Ключевку наш браток — Василич.

Щас слегка попаримся — расхитим могилы.

Так с утра мы встретили двадцать первый год.

Коль нужна картинка-на, ну она и вот.

Было это в Питере, на набережной Мойки.

Я бы повторил, не сломали б синие все моськи.

3. Верх

В Петербурге стояла стена

Пред которой лежал человек.

Не мёртв, не высушен, не пьян

Всей этой жизнью собак.

Потерян, найден, но: «Привет!

Мы остаёмся зимовать».

С тобой останутся волхвы,

А человек лежит и бредит

Лежит, и снова умирает.

О моря пенистой волны.

О тайном звуке белой меди.

О чувствах и о рае.

Над ним бы вились в вышине

Стая светящих журавлей,

Но так бы было раньше.

Сейчас летают мухи к голове

И совы вместо лебедей.

Ведь так идут на марше?

Они не улетят от тела.

Хоть человек идёт и пьёт.

Ну, а они живут уже вдали от чащи.

Ну, а они уже давно не Вася/Гена

И не летят и на Симпозиума слёт.

Такое наше право — лежит и пашет.

Таким лежащим мог бы быть,

И я, и вы, и он, она, они

И все гребцы плывущих в этой были.

Здесь человека положить

На гроб, связать, а гроб — в камин.

Вот так сжигают нашу жизнь,

Ну, а любовь — дисфункция.

Добро пожаловать, мой друг

В, похоже, дивный новый мир.

Где столько страха в конституции,

Пока черкаш ты чуешь: «Нюх!» —

И дохнет в норке лемминг.

Совы вьются, мухи чуют

Остатки чести, волшебства,

И столько, император, кичи

В остатках букв лишь: «Воюй»!

Такая мёртвая в листве страна,

Где только кирзачи.

И есть любовь — всё это клетка.

Мы вместе, пока белый пух

Не сядет в окончанье смеха.

Мы веки рождаемся с меткой

И годы ждём царственных мух,

Пока кто-то лежит у стены.

4. Злой

Я проснулся в холодной комнате.

Там, где спал я в холодной проглади.

Свет неоновый бегал по грязным улицам.

Это шаткая жизнь в башке, на пути молится.

Когда я выпустил всю пыль

Вокруг остался только дым.

О, ты бы видел, mon amis,

Как друг мой царственно горит.

Поет менялся — пыль плыла по стенам.

Ночь изувечила, а биполярочка — измена.

Перерождайся, тебе скоро к Богу, вверх

И поклянись-ка напоследок... Можно всех...

Я проснулся в комнате с тёплым светом.

Там, где уже умер под марафетом.

Годы как окраины — всё циклично от скрижаля.

Гром не утихает даже вечерами, милая.

Милая, ты всё ещё здесь, на параболах

И всё ещё люблю тебя в мерных эпитафиях.

Как оставить тебя, толкущую жизнь слезами,

Милую Родину плачущую под образами.

Не быть с либералами, быть за себя,

Иногда примыкая к враждующим сторонам.

Это мы меняем святые белые будни

На кусочек масла, хлеба и будку.

Если хочешь, поменяю — ты мой свет и крест,

Только помни, повторят всё за нас теперь.

Всё, аленький бомонд прозрел и понял,

Теперь пошли есть кулаки и метать бисер боли.

Какая-то вторая часть меня давно уже сожрала.

Я винтик боли и тепла, а не неведомая жалость.

Пойдём—пойдём подальше в котлован себя.

Или напомнить про звезду и бутовы поля?

И, может, мы сможем жить при любой власти,

Но счастлив здесь будешь только украдкой.

Не там, где ангелы мира сего только борцы,

Но не при той, где у крысы в башке лишь дворцы.

Уже прости, так вяло пишутся стихи,

Когда тоскливо думаешь, и срок: прощай—прости,

Ты всё ещё брыкаешься. Кто где-то рядом есть?

И ломятся последние, желающие (с/м)есть.

Это время, что ты не сможешь никогда повторить,

А мы век будем подле стелить, да брить.

И если так считают люди, то пусть я буду злой.

Для них, для всех — мне всё не так, not toy.

Я проснулся в холодной комнате.

Там, где спал я в холодной проглади.

Я проснулся в комнате с тёплым светом.

Там, где уже умер под марафетом.

5. Ария героя рабочего класса

Я родился в ничейной стране.

В переливах великих историй.

Там, где слева ворох идей,

Справа же — человек на ладони.

Здесь художник не свык

Вертеть шашечки флагом.

Да и вождь не всё скрыл

Покрывалом с красным стягом.

Простота слов до конца

Отзывалась в музыке вальсов.

Что империям пустота,

То для нас полигоны альянсов.

Я родился в ничейной стране,

Стяги красных влекли Ленин

И Чан Кайши по мечте

О своих в чете звеньев.

Там, где грызлось иго орды.

Там осталось, навеки окрепло.

И его прокормили усилием злых,

Пока в их же мирах всё ослепло.

Страхи бунтов правых идей

Мы бежали от прокажённых.

К Колыме и по шаткой стене

Добирались до пушек чугунных.

Нас всё звали на высоту.

Высоту заводских крепостей.

Я остался бояться внизу,

Так сказать, побоялся лететь.

Я пол жизни слушал все песни,

Был рабочим и милым к рабочим.

Мы все знали правильно тексты,

Не гуляя и ум не мороча.

Мы все знали правильно тексты.

Они звали к лучшим мирам,

Где забудутся странные квесты,

Обещая, что будет война.

Мы могли бы вернуться,

Но штык с пистолетом

Не дадут крутануться

В запрещённых штиблетах.

Мы все знали о цели и о любви,

Верили голосам в телеграфах

И читали газеты о них —

О Стахановцах и полиграфах.

Я родился в ничейной стране,

Раздираемой бешеным счастьем,

Создающейся супер-свиней.

Так сказали в радио передаче.

6. Ho.ru(s)

Когда гремели для тебя бубны свободы.

Когда ты думала, что что-то по любви.

Когда остались только сладости сверчки

Ты воцарись своих желаний в лоне.

Ты в лоне сверхидей

Оставила надежду

В South park’е между

Холодных Пиреней.

Игра осталась честной.

Ты также знаешь

И о стягах — ещё лаешь,

Да и о братстве местном. (You)

Ну, а пока, Земля

Качается и бьётся,

Один к другому жмётся

Только ближе, как всегда.

Намёки на интрижки

Нового безумства.

Тебе поддали карапуза

На страницы книжки.

Я найду странички

Русской притчи,

Что несёт в верха

Силу и армии меха.

Гостиный двор

Крошится ребром

Дикарской шайки

Выданной, бл*ть, пайки.

Как конец кордебалета,

Так на выход, Летов.

Мы все психи

Только за стихи.

Ты убьёшь во мне

Себя, а честь

Живёт и до зимы,

Так, почему же ты...

Так почему же ты, когда гремела жизнь

И мы глядели вниз, на образа и шик

Других людей, живущих в бездне,

Не думала, что дальше проще вместе?

7. Гранат

На картине горят гарнизоны солдат,

Искривляются танки, снуёт батальон.

И, рисуя по белому, белый аббат

За спиной и меня на цепи медальон.

На картине оставлю разбитый гранат.

В оспинах сразу же столько эмоций —

Изменяют весь мир под огнём Арарат,

Или силятся видеть во время полюций.

Что же горд ты, как старый кочевник?

Ты — глупейший остаток старых идей.

Но за скорой победой стены смерчей

И нам будет с тобою работа сто дней.

Я оставлю только гранат на картине.

Ты найдёшь в этом столько смертей.

Столько самых подёрнутых тиной,

Обветшалых, израненных мною недель.

Ты оставил для каждого место.

Столько душ разливается вновь.

Перед нами открытая пробка и эстус.

Всё ж, тебе невтерпёж снова в топь.

Так нектар разливается в венах

И бурлит по умам чувственный ритм.

Закопай меня в чувственных склепах!

Я разбитый гранат оставляю на стих.

Только злость забурлит и забрезжит,

Что в тебе не уснёт никогда, ни зачем.

Чувства и паскудная самая бездна,

Что отдали тебе никогда нипочём.

8. Так как есть

Можем писать бесконечно и долго.

Можем раскрашивать серые сны.

Можем мечтать, как пройдём ходку.

Можем наврать, бесконечно дружны.

Я что угодно спишу из кусочков,

Всё, что захочешь, даже любовь.

Хотя, если не помнишь цветочков,

Ягодки сам же и вылеплю в злость.

Девушка вышла из дома одна.

Без шапочки, без старого партбилета.

Гостинцев в дорогу с собой не несла

И говорила, что март цвета лета.

Ну да, побежала по тропам туда,

Где не так чувствуешь жутко-опасно.

Скоро узнаешь, где же устроит привал

Шальная судьба, но только наглядно.

На клумбах цветёт мёртвая зелень

И пахнет, и пахнет, и пахнет тоской.

По улицам ходят и ходят яркие тени

И слежка за ними, как волк за козой.

Девушка чует пасмурный город,

Его горький пепел, партии месть,

А от закона осталась мрази морось.

Всё происходит так как есть.

В пустой прогулке много смысла,

Среди застроенных, заваленных дорог

Жилых районов смерти и покатится

Катку по головам людей сквозь переход.

А на газонах трупы, трупы людей.

Хорошо умирает пехота, а за правду

Нет хоров, да ярких, да сильных идей.

Только крик панихиды за славу.

Жизнь улетела по наклонной в небеса,

А может с дерева в вулкан, не знаю,

Я свечку не держал и сам за все дела,

Что вместо императора дошли до Мая.

Пока что, девушка пришла, закончила.

Ушла из дома и вернулась в дом,

Всю жизнь закончила, где и начала

И бил набат и разрушался первый ном.

Её убили. Всё в тот же день и ночь.

Она вернулась, плюнула на всех

И получила штык и дело, даже дочь

Оставила что есть терять свой мех.

Оставь себе чужую сказку и бабло.

Как страшный приговор и партии месть,

Как в воздух обращается добро

Всё происходит так как есть.

9. Крушение V.2

Нежно,

Под конусом небес;

Лететь...

Давно гремит Арго.

Стремглав,

Он катится из гор —

Пилот

Надеется на знак

Апостола,

Убредшего в века,

По бородам

Гора исполнила.

Стоп.

Взрывается судьба —

Зима —

Остался только звон.

Любовь

Тебя уже не ждёт.

Встаёт

Солнце пустот.

10. Зилот

И вот, и вот и вновь, и вновь,

Мне в руки натекла больная кровь,

Отравленная горечью побед.

Отравлена любовью горечь рек.

И не найти уже сейчас

Апостола, что очертя дал: «Фас!».

Команда столь проста была,

Да ты осталась и не поняла.

Одинок снова и в телефоне

Гудки и тихое «ami d’enfance»

Не оставляет ничего весёлого

В ехидной сказочке, которая

Одна с болью моей на пополам

Сломалась и нет звонка, сезам.

Твоя любовь бы заменила многое,

Но остаётся рядом только тёртое,

Изжованное, сблёванное зло.

Ты думал хочется войны по бусидо?

Так это слишком просто.

Я в тишине всё въевшееся в кости

Открыл в себе и написал альбом.

И если ты услышишь нервный стон,

Когда его читаешь тихо в слух,

Тогда проникся громкой болью слуг

И всех рабов под стягом новой силы.

И никогда не чувствуя в душе ахилы

Ты смутно знал всегда, что мир,

Построенный в остатках от зари,

Что этот мир вполне хорош и без

Одной любви для каждого и всем.

Признай себе, влезая в глубь болот:

«Так чьей же власти ты зилот?»

11. Путь

Ты погружаешься глубже.

Уже исчезают стены

И виден лишь бесконечный улей.

Самой старой гангрены,

Которую ты не изведёшь.

Никогда. А ночи всё темнее.

Смеркается мир вокруг

И ты смеёшься в ухо мне.

Азарт растворился. Круг

И больше никто не утонет.

А ты просто тони в своих мыслях.

Мы прячемся, улетаем,

Теряемся в мемах,

Возрождаемся и убегаем

В дебри общества.

Закрываемся наглухо

В психо-коробках

И саморазрушаемся начисто.

Теряем смысл трёх сосен

И выбираем матчество.

Поддаёмся первому ветру перемен.

Бьёмся на площадях,

Вдыхаем семнадцатилетний тлен,

Молимся, надеясь доказать.

Что встали с колен.

И ты готова быть зилотом,

Всегда отстаивая лесть рабов

И слепость будущего золота.

Ты готова, пока не пойдёшь на дно,

А жизнь не примет новый оборот.

До конца ждать осени в листьях

И хрустящего белого снега.

Любви и дружбы в куполах и шпилях.

Задыхаясь в собственной неге.

Ну, так просто! Тони в своих мыслях!

Или твой выход из мира

Потерялся и люди смеются.

Они исчезают, как сила Рима,

Но с другой стороны вьюга.

Тони! Тони! Тони! Просто тони.

Им сверху виднее, когда

Нам умереть. Засыпай, живее.

После стольких лет. Всегда

И ещё глубже и ещё смелее.

Путь пройден, но новый впереди.

12. Ƶеро

Больше нет слов — ничего не осталось.

Это стремление, выгорание, Маслоу.

Дальше теплятся слабые оправдания,

Но возвращение в дом — это правило.

Каждое слово — меха-игла прокаина.

Жизнь хоть не сказка, но везде «Мимо!»

Ненависть, одиночество и отчаяние

Проживаются, вытесняют знания.

Только это всё превращается в ноль.

Я, столь уставший, возвращаюсь домой.

Возвращаюсь, бросаю всё, что нашёл,

Как капитан—infinity гуртом этанол.

Перевозятся одиночество и отчаяние.

Рядом наши проблемы, наше молчание.

Осклабляются рожицы, да рваные швы,

Но сгорят в самолёте зла земные жиры.

Ты ломаешь себя и вскипаешь отчаянно

Зависая между белеющей дали краями.

Уничтожь уж последнее слово себя,

Или просто дай место в любви для тебя.