Украденное небо

Стих 1. Я жил в тиши, где время не течет

Я жил в тиши, где время не течет, Где каждый звук теряется в пыли. Как корабль, утративший отсчет, Стоит в песках, вдали от всей земли. Казалось, мир исчерпан и погас, И мысль моя, как высохший ручей, Не находила ни причин, ни фраз, Ни собственных, ни взятых у людей.

Но что-то изменилось в толще дня. Негромкий шум, похожий на прилив, Возник из тьмы и тронул вдруг меня, Спокойствие забвенья перебив. Так в душной комнате дрожит свеча, Когда незримо отворяют дверь: Еще никто не тронул за плеча, Но ты уже предчувствуешь — теперь.

Она вошла не образом, а тьмой, Что ярче света режет по глазам. И воздух стал тяжелый и живой, Покорный не молитвам, а словам. И этот груз, что давит на виски, Разбил оковы мертвого кольца... Чтобы рука коснулась вдруг строки, Как, прозревая, трогают лица.

Стих 2. Мне тесно здесь

Мне тесно здесь. Не в комнате, не в доме, А в этой разлинованной дали. Как будто нас держали в черноземе, И мы переросли, но не взошли.

Куда ни глянь — везде чужие вехи, Размечен каждый шаг и каждый вздох. Здесь воздух кем-то выдышан в прорехи, Он пуст и сух. В нем не родится Бог.

И мы идем по вытоптанным тропам, Где всё, что можно, сказано давно. Где жизнь течет размеренным сиропом И смотрит в нас, как в темное окно.

А во мне бьется, мечется живое — Огромное, неловкое, своё. Оно не хочет мира и покоя, Оно само — и битва, и копьё. Но мир привык к размерам и лекалам, К удобной, средней, стертой тишине...

И оттого мне неба слишком мало, И оттого так больно жить во мне. Как будто тело — узкая темница, Не для тюрьмы, а просто — по плечам Душе моей, которой не смириться, Тесно в вещах. И тесно мелочам.

Стих 3. Тянуть ладонь в чернильную прохладу

Стоять на цыпочках. Дыханье затая. Тянуть ладонь в чернильную прохладу. Земная ось и тяжесть бытия — Всё здесь, внизу. А мне — туда и надо.

Казалось — вот. Миллиметр до огня. До той искры, что смотрит вниз так строго. Она почти касается меня, Как ледяная, чистая тревога.

Я весь — рывок. Я как струна звоню, Пытаясь стать длиннее, тоньше, выше. Я руку, словно ветку, к ней клоню, Забыв про твердь и сгорбленные крыши. Я рвусь из кожи, из одежд, из тьмы, Всей силой мышц, всей жаждой сухожилий... Чтоб вырваться из этой кутерьмы, Где мы не жили. Мы еще не жили.

Но пальцы ловят только пустоту, Лишь черный воздух, равнодушный, зыбкий. Я остываю снова на лету, Сведенный судорогой страшной и великой.

Скажи, Творец, создавший высоту: Зачем Ты дал мне эту жажду пытки? Зачем вложил в меня такой размах, В грудную клетку — бездну и комету, Раз я навек закован в кандалах И никогда... не дотянусь к ответу?

Стих 4. Как страшно быть тем, кто действительно мог

Здесь воздух стар. Он выцвел и осел, Наполнившись дыханьем прежних лет. Как будто мир давно осиротел И наглухо закутался в свой плед. Тут тишина не звонкая — она На ощупь, словно пыльное сукно. Плотна. Глуха. И так утомлена, Что ей теперь, по сути, всё равно.

Я пробую. Я разжимаю рот. Мне кажется — сейчас ударит гром. Но звук мой совершает поворот И падает подбитым серебром. Он не летит. Он тяжелеет вдруг, Лишившись силы в вязкой полутьме. Здесь нечем поддержать высокий звук, Здесь всё привыкло ползать по земле.

И я смотрю, как гаснет этот звон. Не пойманный никем. Не отражённый. Как будто я пришел на похорон И петь пытаюсь в яме обнажённый.

Никто не запрещает мне кричать. Здесь нет цензуры, стражи или плахи. Здесь просто не умеют — различать. И прячут головы в свои же страхи.

И я стою. И звук лежит у ног. Разбитый, никому не пригодившийся. ...Как страшно быть тем, кто действительно мог, В мире, так и не пробудившемся.

Стих 5. Счастливец тот, кто видит просто путь

У них есть дар — скользить по корке льда. Не думать, что под ней. Какая бездна. Их жизнь течет, как смирная вода, Его удел — счастливая черта. Понятный мир, где вещи суть — предметы. Где хлеб есть хлеб. Где лечит доброта, И на ладони поданы ответы. Он спит спокойно. В мыслях — тишина, Как в убранной, проветренной теплице. Ему, наверно, истина дана В одной, простой и ясной небылице.

Я так хочу вот эту слепоту! Спасительную шору на глазах. Чтоб видеть просто кошку, дом, плиту, А не тоску, запрятанную в пах. Чтоб не сдирать с событий верхний слой, Не ковырять того, что скрыто лаком. Быть просто мужем, другом иль собой.

Я же — океан, что вышел из границ. Во мне вопросы множатся, как волны. В них нет покоя. Нет знакомых лиц. Они тревогой и солью полны. «Зачем мы здесь?», «В чем правда, в чем обман?», «Кто создал смерть?», «Зачем дано нам слово?»... Моя душа — сплошной, густой туман, Где каждый шаг рождает пропасть снова.

Я так завидую его простым глазам. Они скользят по поверхности, не раня. А я плачу по всем своим счетам Немыслимой ценою пониманья.

Я устаю. Я так хочу уснуть Без мыслей о природе мирозданья. ...Счастливец тот, кто видит просто путь. И проклят тот, кто видит очертанья Того, что этот путь перегрызает.

Стих 6. Ты вонзаешь в меня нож, но в этот раз — всерьез

Ты вонзаешь в меня нож, но в этот раз — всерьез. Воплощая наяву мир моих кошмарных грёз. Я ведь этого боялся. Просыпался в темноте, Видел нас с тобой чужими на сожженной высоте. Это был мой самый липкий, самый жуткий, черный страх — Что я сердце оголю, а ты оставишь только прах. Я гнал прочь эти виденья, я считал их просто сном, Но сегодня этот ужас стал моим реальным днем.

Слышишь хруст? Не кости ломки. Это ломится хребет Наших планов и надежд, где нас больше вместе нет. Осыпаются поездки, наши общие года, Дом, который мы хотели, исчезает без следа. Всё, что мы с тобой чертили, всё, чем я дышал и жил, Превращается в ошметки, в груду порванных жил. Будущее, что светило маяком в моей ночи, Гаснет, словно от удара задуваются свечи.

И пока рушится мир, пока падает стена, Во мне зреет, поднимаясь, ледяная тишина. На обломках добрых мыслей, там, где выжжена трава, Вырастает кто-то новый, кто не верует в слова. Это личность-инвалид, с перебитою спиной, Заполняет мою душу беспросветной пустотой. Она соткана из боли, из предательства и лжи, У нее кривой оскал и поломанная жизнь.

Ты убила того парня, что умел тебя прощать. И теперь другому зверю предстоит здесь обитать. Я стою среди осколков. Искалечен и разъят. Ты вонзила нож. Я знаю. В этом нет пути назад. Мой кошмар теперь — мой дом. Моя новая тюрьма. Где я строюсь из руин. И схожу в них с ума.

Стих 7. О, Господи, как больно умным быть

Стучит висок. Не пульс, а молоток. Внутри черепной коробки — ток. С утра — опять. Без права на покой. Вопросы накрывают с головой. Не те, что можно в книжке прочитать, А те, что заставляют умирать От ужаса. От бездны. От того, Что я хочу понять природу всего.

Я вижу людей. Они идут в метро. У них внутри — спокойно и светло. У них в мозгах — блаженная стена, Там вакуум. Там просто тишина. Я так завидую их пустеньким глазам! Их мыслям о еде, и о часах, Их счастью — не копать и не мудрить. ...О, Господи, как больно умным быть.

А я — маньяк. Мне мало просто жить. Мне нужно суть вещей растормошить. Я лезу в дебри. Я глотаю яд. Вопросы множатся. Они гудят, гудят... «Зачем?», «Откуда?», «В чем причина зла?» Моя душа от знаний сгнила дотла. Но я не могу нажать на тормоза, Я сам себе выкалываю глаза, Чтоб видеть глубже. Дальше. Горячей. Среди своих бесчисленных ночей.

И крыша едет. Медленно шурша. Ломается уставшая душа. Реальность рвется, как гнилая ткань. Я перешел невидимую грань. Я стал сосудом для чужих идей, Я потерялся в хаосе чужих мне людей. Я бормочу. Я дергаюсь. Я пьян От истины, что льется, как фонтан.

Избыток смысла — верный путь во тьму. Кто всё поймет — не нужен никому. Рассудок жив, пока он слеп и глух. Прозревший разум — убивает дух.

Стих 8. Как дешево стоит их ореол!

Я раньше верил в общую тропу. В пожатье рук, в единую толпу. Но каждый день снимает слой за слоем, И мир мне кажется гнилым и злым изгоем. Я вижу ясно, сбросив пелену, Как мы ведем незримую войну. Забудь про братство. Это просто знак. Здесь человек для человека — просто враг.

Им наплевать, кто ты и чем ты дышишь. Ты молишь их, ты плачешь — но не слышат. Вся их любовь, все клятвы, все дела Зависят лишь от того, как жизнь пошла У них сегодня. Если болит бок, Иль настроенья нет — ты одинок. Ты сразу лишний. Ты мишень для зла. Лишь потому, что их тоска грызла.

Они срывают на тебе свой гнев. Забыв, кто ты. И зверем озверев, Бьют по больному, топчут и крушат, Лишь потому, что их дела спешат, Иль кофе пролит, или дождь пошел. ...Как дешево стоит их ореол! В момент их личной, маленькой грозы Ты не достоин даже их слезы.

Цена твоей единственной души Для них не стоит ломаной гроши. Перед лицом их мелочных проблем Ты становишься сразу глух и нем, Ненужной вещью, мусором, рабом. Они пройдут по голове катком, Обесценив жизнь твою до нуля, Спасая лишь себя и свой «у руля».

Меня трясет. В глазах темнеет свет. Я ненавижу этот «человечий» бред! Руки дрожат. Я не могу вздохнуть. Как страшно в эту пропасть заглянуть! Где нет людей. Где только хищный сброд. Где каждый жрет того, кто рядом, в рот.

Это не срыв. Это финал пути. Мне больше некуда отсюда, блять, уйти. Я задыхаюсь в мире, где, как мрак, Один закон: Ты каждому здесь — обычный враг.

Стих 9. Мой милый мальчик... Умница моя

«. Ты посмотри, как светится твой взгляд. Ты сможешь всё. Ты выбьешься в князья, Тебя не тронет ни нужда, ни яд. Я потерплю. Подумаешь — спина. Подумаешь — опять в ночную смену. Ведь главное, чтоб ты испил до дна Свою удачу. Вышел на арену. Учись, родной. Грызи гранит и сталь. Я всё стерплю. Я лягу здесь костьми. Лишь бы тебя не тронула печаль. Лишь бы ты стал достойным средь людьми...»

Твой голос стих. Остался только гул. И черный бархат. И цветов гора. В тот день я будто в бездну заглянул, И понял — кончилась моя игра. Я так кричал. Я звал тебя назад. Я обещал все грамоты и кубки! Но ты ушла в тот молчаливый сад, Сжав навсегда бескровные губки. Ты отдала мне всё. Свой сон. Свой век. Свою последнюю, надорванную жилу. Чтобы я вырос. Чтобы — Человек. И я стою. И глядя на могилу, Я чувствую, как рвется что-то там, Где ты хотела вырастить броню.

Я здесь, мам. Я иду по тем следам, Что ты просила. Но я их кляну. Ты ждала счастья? Ясного пути? А у меня в башке — сплошной набат. Вопросы, мам. Их не перенести. Они во мне стучат, гудят, болят. «Зачем мы здесь?», «Куда ушла любовь?», «В чем смысл жертвы, если финиш — гроб?»... Я знаю, ты пролила свою кровь, Чтоб я не морщил свой усталый лоб. А я морщу. Я думаю. Я рвусь. Я не нашел покоя и чинов. Во мне живет одна сплошная грусть И миллион ненужных, страшных слов.

Этого ты ждала? Чтоб я не спал? Чтоб я терзал себя за каждый вздох? Ты думала, что я взойду на пьедестал, А я застрял на перекрестке трех Дорог, ведущих в никуда. Прости меня. За этот вечный бой. За то, что я — сплошная чехарда, А не скала, придуманная тобой.

Ты видишь, мам? Я плачу, как пацан. Я так скучаю по твоим рукам. Твой «гений» вырос. Но в душе — изъян. Я всё отдал бы этим облакам, Лишь бы ты встала. Лишь бы ты жила. И не работала на износ ради меня.

Скажи, ты этого тогда ждала? Вот этого... Дрожащего огня?

Стих 10. Какая насмешка! Какая скупая дрянь

Ну вот же — блядская жизнь. Одна-единственная. Как выстрел в упор. Как последняя сигарета. Она мне дана такая — прямая, воинственная, И нет ни запаски, ни дубля, ни амулета. Один черновик, в котором нельзя черкать. Одна полоса, по которой бежать босиком. Я должен с первой попытки всё угадать: Кого целовать, с кем пить и где строить дом.

Какая насмешка! Какая скупая дрянь — Отмерить мне век, как пайку в голодный год. Смотри, не споткнись. Смотри, не задень за грань. Шаг влево — расстрел. Шаг вправо — водоворот. И я иду, задыхаясь от этой цены. Боясь расплескать, боясь пропустить момент. Я чувствую тяжесть своей бесконечной вины За то, что я — порченый, слабый эксперимент.

А я, может, создан для длинных, цепных смертей. Мне нужно разбить лицо, чтоб понять маршрут. Мне нужно прожить судьбы́ бродяг и царей, Шутов, подлецов, и тех, кто всегда не врут. Я, может, завидую кошке в чужом дворе. Облезлой, драной, шипящей на всех собак. Она проиграла жизнь в прошлой, злой игре, Но встала и снова лезет в какой-то бак.

У ней в запасе — вечность. Восемь смертей. Она может прыгнуть в бездну — и уцелеть. Она может тратить время на голубей, Она может просто — нагло, внаглую сметь Быть глупой. Быть мертвой. И снова открыть глаза.

А мне — экономить каждый проклятый вдох. Трястись над собой, давить ногой тормоза, Чтоб не сдохнуть раньше, чем подведут итог. Я злюсь на Того, кто скроил этот узкий крой. Кто далал мне жажду моря, но дал лишь стакан. Я, может, хотел бы быть не самим собой, А сотней разных, неведомых, диких стран.

Ну вот же — блядская жизнь. Одна. Я так устал бояться ее сломать. Я хочу девять. Я хочу права — нет. Я хочу права — просто переиграть.

Стих 11. Настал закат чужих кумиров

Мы так долго смотрели вверх, задирая головы, Что забыли, как выглядит цвет травы. Они были отлиты из золота и олова, И казалось — они касаются синевы. Мы учили их жесты, мы вторили их речам, Мы боялись их гнева больше, чем темноты. Мы носили их славу на собственных слабых плечах, Забывая свои, человеческие черты.

Но время не знает жалости к монументам. Оно точит гранит водой и растит лозу. И однажды ты понимаешь, одним моментом, Что боги не слышат. И не пускают грозу. Что они — лишь декорация, ширма, фон. Их величие — тень от заходящего дня. Слышишь? Стих колокольный, торжественный звон. Это просто металл остывает, тихо звеня.

Настал закат чужих кумиров. Смотри. Как с них осыпается позолота и спесь. Они гаснут, как старые фонари, Оставляя нас в темноте, но — здесь. Они уходят в тень, в исторический хлам, Их троны пусты, их догмы — сухая пыль. И становится страшно нашим пустым сердцам: Кто теперь нам расскажет, где сказка, а где быль?

Ведь жить без кумира — значит идти самим. Без подсказки, без карты, по зыбкой, сырой земле. Не прикрывшись ничьим величием, ничьим святым, Отвечая за каждый шаг в наступившей мгле. Это больно — видеть, как рушится идеал. Как то, чему верил, становится просто «вещью». Но тот, кто этот закат хоть раз увидал, Никогда не вернется к прежнему раболепию.

Пусть темнеет. Пусть небо теряет цвет. Мы стоим на обломках, свободные от оков. И важнее открытия в мире, пожалуй, нет: Наши души прочнее, чем камни чужих богов.

Стих 12. Грядёт иное племя

Мы штопали себя суровою иглой, Мы прижигали раны спиртом и молчаньем. Мы путали характер с каменной скалой И гордо называли сухость воспитаньем. Мы строили себя из принципов и лат, Боясь, что кто-то видит нас без грима. Наш мир был строг, расчерчен и квадрат, И каждая слеза была недопустима.

Но воздух изменился. Стал иным. В нем растворился запах пороха и пыли. Мы смотрим на детей, что кажутся чужим, Непостижимым видом, что мы не открыли. Грядёт иное племя. Без забрал. Они идут по битому стеклу босыми. Там, где наш брат терпел и умирал, Они стоят — живыми и простыми.

У них нет кожи — только нервы и свет. Они не прячут шрамы в длинные манжеты. На каждый наш «железный» аргумент У них есть честность, а не пистолеты. Они умеют плакать напоказ, Не чувствуя стыда за эту влагу. Они читают мысли через раз И презирают ложную отвагу.

Нам с ними страшно. Мы для них — музей. Обломки эры, выжившей на силе. Мы смотрим на своих сынов, дочерей, И понимаем: мы их не учили Быть тем, кто есть. Мы их учили лгать, Чтоб не было так больно от удара. А это племя учится дышать Среди руин сгоревшего пожара.

Они слабее нас? О нет, поверь. Чтоб сердце оголить, нужна такая воля, Которой не владел ни наш, ни прошлый зверь, Привыкший убегать от чувства и от боли.

Они придут. И смоют нашу грим. И мир, что был для нас войной и схваткой, Для них станет прозрачным и своим. ...И силой станет то, что мы считали нехваткой.

Стих 13. Мы строим храм, чтобы после разбить фасад

Скроен из глины? Из звезд? Из случайных чисел? Кто этот странный, двуногий, нагой король? Мы ищем смысл там, где нету, по сути, смысла, И выбираем — как маску — любую роль. В нас смешался божественный, чистый сад И глухой, переполненный нечистотами грот. Природа проста. В ней нет ни греха, ни лжи. Зверь не придумает пыток, тюрьмы, свободы, Зверь не торгует тем, чем он дорожит.

Кто же мы есть? Случайность или злая шутка? Мы — единственный хищник, что ест своих не от голода. Мы можем быть нежней незабудки, И тут же — страшней могильного холода.

Чудовище — это не когти и не оскал. Это разум, решивший, что цель оправдает средства. Это тот, кто смотрел в глаза и притом — лгал, Убивая в другом остатки живого детства. Но в этой же самой, пугающей глубине, Где зреет предательство, зависть и липкий страх, Рождается свет, что не горит в огне, И нежность, что держит небо на слабых плечах.

Но кто, если не мы, замирает от звука скрипки? Кто прыгает в пламя, спасая чужую жизнь? Кто дарит последние крохи с больной улыбкой, Шепча другому: «Пожалуйста, продержись»? В одной груди умещаются Рай и Ад. В одних руках — и скальпель, и пистолет. Мы строим храм, чтобы после разбить фасад, Мы гасим тьму, чтоб после разрушить свет.

Мы — это мост над бездной. Канатный пляс. Смесь высокой трагедии и фарса. В каждом из нас живет и Иуда, и Спас, И жажда крови, и жажда полета на Марс. И нет в этом точки. И нет никакого итога. Мы вечно в пути, натягивая тетиву. То падаем в грязь, то взлетаем к седьмому небу. И, может быть, в этом и кроется наша суть — В вечной попытке быть тем, кем ты еще не был.

И если спросят, что значит быть «Человеком», Ответ не в костях, не в осанке, не в черепной коробке. Это попытка пройти под дождями и снегом, Не растеряв тепла на своей тропе.

Нас нельзя расчертить, предсказать или взвесить в граммах. Мы — текучая форма, лишенная дна и крыши. Мы — шрамы на теле земли и ее же самая Прекрасная песня, которую космос слышит.

Ведь Человек — это не звание и не имя. И не гарантия, выданная судьбой. Это — тяжелый труд. Быть между теми и этими. И каждый день — побеждать зверя в себе - собой.

Стих 14. Давай на руинах создадим новый мир

Смотри, как тихо. Осела пыль. Закончился грохот, и спал накал. Всё то, что мы звали «святая быль», Рассыпалось грудой кривых зеркал. Нет больше тронов, нет стен и крыш. Лишь голый остов и пустота. И ты испуганно так молчишь, Не узнавая свои места.

Нам страшно. Я знаю. Мы здесь наги. Без прошлых званий и без брони. Но в этой гулкой, чужой тиши Мы наконец-то остались одни. Не нужно прятать лицо в ладонь, Не нужно плакать о том, что сгнило. Послушай... Пока в нас горит огонь, Пока эта тьма нас не поглотила,

Давай на руинах создадим новый мир. Не замки из камня, не крепость, не храм. А что-то живое. Где воздух и ширь Доступны любым, даже слабым, ветрам. Мы не возьмем в него старых чертежей, Где каждый угол был острым, как нож. Мы не пустим туда ни судей, ни сторожей, Ни нашу привычную, сладкую ложь.

Мы сложим его из того, что есть: Из нашей боли, прошедшей закал. Из слов, что забыли про лесть и месть, Из веры, которой никто не искал. Пусть он будет маленьким. Пусть — шалаш. Но только честным. До самого дна. Где ты никого никогда не предашь, И где не нужна никому война.

Здесь, на обломках великих надежд, Где почва смешалась с золой и стеклом, Мы снимем тяжесть старых одежд И станем друг другу единственным теплом. Пусть прошлое служит нам как фундамент, Как горький урок, как ступень в высоту. Мы впишем в историю новый регламент: Ценить не величье, а простоту.

Не бойся начать. Разрушение — часть Того, что зовется движением ввысь. У нас есть право и пасть, и пропасть, Но мы выбираем — за жизнь ухватись.

Смотри, как сквозь камни пробилась трава. Ей всё равно, что здесь рухнул свод. И истина эта — стара и права, Как этот бескрайний, седой небосвод:

Конец — это просто черта, за которой Нас ждет не забвение и не покой, А право построить свой собственный город. Своей, человеческой, теплой рукой.

Стих 15. Украденное небо

Нам заменили высь на крашеный картон. Нам сказали: «Смотри, как удобно и низко». И мы привыкли жить, не выходя за тон, Не подпуская вечность слишком близко. Мы научились спать, свернувшись в узелках, В коробках из стекла, бетона и режима. Забыв о том, что мир висит на волосках, И что душа — она никем не укротима.

Я долго не мог понять, откуда эта боль. Фантомная тоска в районе позвоночника. Как будто я забыл свою прямую роль, Как будто пересохла суть источника. Я щупал потолок. Я бился головой. Я думал — это я дефектный и нелепый. А оказалось — мир накрыли с головой. И у меня внутри — украденное небо.

Они его снесли. Как ветхое жилье. Оставив нам лишь быт и мелкие задачи. Чтоб мы клевали с рук казенное сырье И не просили ни свободы, ни удачи. Чтоб мы считали свет — электричеством в сети, А звезды — просто пылью на экране. Чтоб некому было нас за руку вести По этой выжженной, глухой, пустой поляне.

Но есть закон. Древней, чем этот город. Чем толще слой цемента над тобой, Тем яростней внутри вскипает голод. Тем громче начинается прибой. Я чувствую, как трескается свод. Не там, снаружи. А вот здесь, под кожей. Я сам себе — лазурь. Я сам себе — восход. И нет стены, что стать преградой сможет.

Всё было ложью. Клетка не прочна. Она страшна лишь тем, кто верит в крышу. Я делаю рывок. Я восстаю со дна. И я, впервые за полжизни, слышу Как рушатся запреты и посты.

Они украли вид? Пускай берут. Не жалко. Им не достать до этой высоты, Где дух горит, как вечная фиалка. Я расправляю то, что скомкали в углу. Я возвращаю синь, и глубину, и свет.

Запомни этот миг. И передай его, как млу: У тех, кто жив душой, Оков и крыши Нет.

Мы выше стен. Мы больше, чем слова. И пусть вокруг темно и мир глядит свирепо. Ты жив, пока в тебе кружится голова От твоего, никем не взятого внутри грудного неба.