Убить пересмешника

Небесный крой

Небо чистое — чист и лист мой,

Так и рвётся тот небесный крой,

Им Фрирен быстрое, забей болт,

Люди — суть липкое, умой боль.

Небо чистит, чистит души лист мой.

Ткач любит, рвётся небесный крой,

Сила мыслит, и вот рушится устрой,

Устрой поминки, больше не будет мира...

«Любовь...»

Журавли

У нас на слова:

«Не гонись за журавлём в небе, птичка в руках у тебя уже была».

Прилетит молва:

«Иногда маленькой птичкой можно пожертвовать ради журавля».

Так дальше борись и молись,

В небе пролетел пересмешник,

Само солнце перед ним меркнет,

Его тень уничтожит жизни мерник.

В небе летят журавли,

Засматриваюсь на них как моя бабушка на фарфоровый сервис,

В небе летят журавли,

Всматриваюсь в них, как когда ищу мотылька в темноте на карниз.

«Во мне есть мечты...»

Играючи, как Кеа

Никогда не думай, что жизнь — мимолётное явление,

Не думай, что это самое ценное божье творение,

Помни, что жизнь — это игра, выполняй задания,

Прокачивай характеристики, чтобы не уйти заранее.

Но я сам не верю в это,

Нет понятия «своё место»,

Если жизнь игра, честно —

Полное дерьмо, крест вам.

Мрак заполнит пустоту собой,

Жизнь всегда была отстой,

Это не игра, а пытка мольбой

О помощи, когда ты сам никто.

Умираю тут, и я играючи, как Кеа,

Прожигаю жизнь ни о чем не жалея,

Жду время, когда люди поумнеют,

Но живу в тот час, когда сам тупею.

«Тело — капкан!»

Переломный момент птицы

Становится ли птица птицей, когда

Впервые ввысь взлетит, или она

Птица по праву своего рождения,

А мне жить тут в ритме падения?

Так страшно мне осознавать —

Это странно обо всем переживать:

И о том, что не касается меня,

Да и о том, что думает Земля.

Богиня Гея и Святая Мария Магдалена,

О чём думает тупая ехидная гиена,

Волноваться за семью и за друзей,

Следить, как за своим яйцом Кащей.

И думать слишком много больно,

И сейчас ответить мне извольте,

Любит ли лечить животных Айболит?

Насколько больно падать в тот мошпид?

Переломный момент птицы когда она взлетит?

Попытка всё понять и осознать так манит,

Судьбою жить страдая в ритме психогенна,

Какова моего переломного момента ценность?

Черный ворон выклевывает глаза орла,

Так кто же из них двух сильнее птица?

Тот кто летает выше и быстрее мчится,

Или кто жив, хотя не избежать смерча?

А воробей вдали на ветке прячется,

И от птицы ничего, ведь не летит она,

Под деревом мальчишки дурачатся,

И говорит им «Да!» сама Земля.

Но не быть вечно молодым увы,

У всякого придёт конец весны,

И тут ворон уже ругается с женой,

Ведь не всё золото, что блестит.

Символ птицы — орёл Кавказа,

Прометея печень ей на завтрак,

Как человеку падать с неба,

Легко с лицом, как та гиена.

«Какова моего переломного момента ценность?»

Никма брат

Эй! Эй! Эй!

Им большего никогда не надо,

Они счастливы в своём храме,

Куда двери не от — Никма,

Что приснились, как энигма,

Поведут в миры другие, где не тяжело,

И в него птицы полетят, увидят медляк.

«Ой, как же так, брат?..»

Ода Монро

Это ода Монро,

Пали оба подло,

Пока лупили морду,

Твоё красивое лицо,

Как же тяжело...

Любимая, ты очаровала мир нося имя чародея,

А тебя один чморил, второй убил уйдя бесследно,

Разве это честно? Ты заслужила своего мавзолея,

Белка бесится, что ей в глаз охотник целится,

Я же смотрю со стороны, а на мне мир вертится.

Людей проткнуть способна только птичья стрела,

Страсти Купидона не более, чем детский маразм,

Я стал зависим от любви, когда был сам не прав,

Теперь я один с мыслями, точно верно навсегда,

Лимеренция — это максимум моего пустыря...

В джазе только девушки, давай займёмся любовью,

Нет такого бизнеса, как шоу-бизнес, умри же со мною,

Упивайся болью, я неприкаянный монстр, конец крою

Небесному, пришёл властитель, рассказал всё о Еве,

Мне не место на этой Земле, хочу быть нигде и везде.

Не желаю тебе печали судьбы Каски,

Для этого читаю на ночь стихи Кафки

Тебе, но нужны только детские сказки,

Тебя любил, пока не слетели маски

Твои, твоим щекам хватит моей ласки.

Река не течёт вспять в этот момент,

Но романтики в птицах вечно нет,

Я убью пересмешника своей души,

И музыка умрёт где-то вместе с ней,

Так что пока убиваю — живи, ты, живи.

«Прошу...»

Вина красного вина

Vinum rubrum —

И я схожу с ума, как Валентино Рудольф,

Погружаясь в смерть проклятия поглубже,

Сердца людей, увы, становятся лишь хрупче.

Кольцо с черным опалом,

Дама в чёрном и казалось,

Не бывать любви к аду,

Не опереться на мантру.

Ты говоришь, что как Иов,

Но за спиной след Иуды,

Не помогут ни крик, ни зов,

Идти против слов Будды.

Моя вина или вина красного вина,

Кровавые подтёки на её глазах,

Орудием убийства стала пила,

А всё потому, что в хлам напилась.

Капли дождя — это её давно мёртвое вино,

В страхе пытаюсь выпрыгнуть в открытое окно,

В своей душе я вижу отражение гнилой вины,

А в зеркалах золотое сечение молодой любви.

В твоём городе дожди,

Все дороги размыты,

Любимая, не мороси,

Эти сюжеты избиты.

Над безднами брови,

Я люблю твой голос,

Когда уходят вопли,

Связанный наш лотос.

«Уроборос.»

Бремя зла

И зло ревёт,

Пытая своё счастье тортурами земными,

Зло ревёт,

Слезами оправдывая свои грехи живые,

Зло будет злом,

Не слышит умной громкой мысли,

Зло будет злом,

Голос разума шлёт дальше родной жизни.

Я вчера упал, не сделав ничего плохого,

Как Илья, лёжа на печи, стал врагом людского,

Может эта боль, как и жизнь, была не справедлива,

И стоит отомстить мне, чтобы вернуть порядок миру?

А может думать нужно глубже, пусть криклив,

И мир на самом деле справедлив, ха...

За грехи прошлых жизней мы сейчас кричим,

А другие за заслуги идут свой путь без исповеди.

И так верить не хочется, что я виноват без вин,

Мой путь Иуды, а не Иова, Боже, извини,

Я на коленях по стеклу ползу, но нет прощений,

Ни духовной связи, ни денежных поощрений.

Ну же, каждый пусть опомнится, да что не так,

Всяк кричит, что это плохо явить протеста знак,

Я таков, ведь каждый день страдал,

Таких нас целый вагон, как древесного угля.

Я не Теккерей, но тут ярмарка тщеславия,

Из огня да в пламя, такова же эта судьба,

И мы пытаемся понять, за что нас ненавидят,

Но это бремя зла считать всё справедливым.

Справедлив ли мир тот, где об зле каждый говорит,

А об старике, что подарил миру дуб ещё один,

Не знает даже человек, что был соседом старика,

Какая к чёрту война, хочу историю добра.

Каждый день столько добрых дел, но

По новостям звучат столько бед, что

Злость пробирает до костей меня,

Не справедливая это хуета, размазня...

Заслуживает внимания больше, чем картель,

И я считаю справедливо, дать всем бюллетень,

Где будет выбор с тридцати трёх тел,

Кого убила мания до злых людей.

Это бремя зла, считать всё справедливым,

Оправдывай себя, пока не понял, милый,

«Мой любимый ты злодей, тебе так плохо было,

Теперь имеешь право ты каждому дать по гриве?» Блять!

Хватить слушать этот бред, какая жалось?

Слабый слаб, теперь ему это даёт право?

Право убивать, рвать и метать — слабо,

Слабая попытка убедить меня в это благо.

Ведь так хорошо, когда ты всё считаешь справедливым,

«Я не терпила, я ему отдал сполна, я сила»,

И вы пытаетесь понять, за что вас ненавидят?

Это бремя зла считать всё справедливым.

И зло ревёт,

Пытая своё счастье тортурами земными,

Зло ревёт,

Слезами оправдывая свои грехи живые,

Зло будет злом,

Не слышит умной громкой мысли,

Зло будет злом,

Голос разума шлёт дальше родной жизни.

«Знакомое зло, привычное зло — Игорь...»

Убийца драконов

Убить дракона не под силу драконов убийце,

Победить способен лишь другой такой дракон,

И если нужно, стану, как чёрными мои глазницы,

От моего взора попятится назад любой галеон.

Но убийце драконом не стать,

Это не та сказка, и фей тут нет,

Как же низко мне можно пасть,

Дальше шастай, пей чай, кент.

«Иногда драконом нужно стать, именно, чтобы победить дракона!»,

Так мыслит узколоб, ведь дракона победит даже далёкое от Бога,

Да тот же птиц рой, не рой яму, упадёшь в неё, у нас одна дорога,

Виной всему тупая ссора, так кто же виноват?.. Всех уведёт лодка.

«Всех уведёт туда.»

Пересмешники

Пересмешники пользы не принесут,

Никого не спасут, ни сейчас, ни в будущем,

Так думай тут, доверять ли чувствам,

Кинь меня, отдавайся его мужеству...

Что случится окажись пересмешники вампирами?

Куда бежать и прятаться, ведь они же безобидные,

И не надо понимать, что случится позже,

Пернатые в крови, так и умирают звёзды.

Птицы не оставляют за собой след в небе,

Они ведь не железные,

Я не доверяю даже своей этой рьяной вере,

Чувства ведь мерные,

Мир весит на ветке, что растёт на древе,

Боги далеко не мирные,

Пересмешники перенесут тебя в чреве,

Люди всё же бедные,

Не получиться даже загадать что-то фее,

Ложное ведение.

«Пересмешники ведь не вампиры, верно?»

Замаранные руки

Гипнос — жизнь, но у меня ни в одном глазу,

Возможно значит это, что от его брата уйду,

Иль вопреки, он будет мстить и метать дух,

За пацанское неуважение в форме — круг.

Далеко не девять, и больше чем 666,

Выбирайся, но плюсани же каждый грех,

Реви, когда счёт уйдет за много лет в обед,

Но ты пойми, таков лотос за человечий век.

От падения спасает электро струна,

Её громче слышно, чем басс и башмак,

Обувь отца последний видел раз,

Когда пил сок из вина и Бахас.

Молился богу, ведь так говорили,

Не понимал, но вайбово мы жили,

А сейчас думаю, что не яблоко съела,

А плод Боны Деа вкусила Ева.

Дающая жизнь после Лилит,

Как домохозяйка после девиц,

Домашний Адам был бы рад счастью,

Но для него Рай без дома и чашки.

Так Ева, вот же он я, только дома,

Муза любима многими горями,

Я умру и найду тебя внизу,

Где даже грешник в Аду не посмотрит в проклятую глубину.

И я мараю свои руки в крови,

Нечестивых грешных душ,

Лишь чтобы было на моей доли,

Ладони полные греховных дум.

Лучшая ты среди муз,

Милая моя ты Ева,

Подарила миру грусть,

Ушедшая бесследно...

Много смерти и вина,

Первый страх, второй рыгота,

Словно кровь и пелена,

Материной боли доля.

Дающая жизнь подарила миру смерть,

Выродок родился, принёс крах небес,

Месть — это месть,

А блеск — это блеск.

«Роза — это роза...»

Грязное серебро

Время — человеческий порок,

Считать каждую секунду к смерти, как Магеллан километры к земле,

Но смерть как орочий клинок,

Убивает, призывает к мести, как Смеагол за Фродо ходит везде.

Но каково когда бессмертие горчит,

Или когда смерть сыпет соль на раны,

Пустые глазницы пугают вблизи,

Но страшнее, когда о жизни поют барды.

Не удовлетворяет человека ничего, что завязано на времени,

Раз узел, два узел, три узел, как же быстро, непонятно, где конец,

Надо ли распутывать, или перерезать каждый кремнием,

Или завязать узлов побольше, Хронос всё-таки тот ещё хитрец.

Стоять в поле среди колосков,

Где каждого постигнет слово комбайн,

Там не понять суть всех ветров,

Все пойдут на тёрку словно пармезан.

Смерть дышит в спину, я не вечный,

Поэтому бегу, не встретить конец...

Но ты не убегаешь с поля, до последнего руками ищешь серебро,

И находишь на крополях, всё грязное и понимаешь, твоё тело мертво...

«Ой, какое красивое то...»

Грязное серебро,

Времени много, но всё равно мало,

Ищи, ищи, ищи везде его,

Как смыслы у ветров или зубную пасту.

Грязное серебро,

Все так любят естество,

Беги, беги, беги, пока не поздно,

Тебя тоже разорвет, не бойся....

Грязное серебро,

(Оно, оно, оно), только не бойся,

Грязное серебро,

(Убьёт, убьёт, убьёт), на подольше.

Убегай, убегай, но не от меня,

От правды, брат, как у Дудя,

Время это капкан, как медвежья нога,

Человечество вступило, живёт моля:

«Почему мало так, а не слишком долго ли?»,

Относительно всего — это проклятие,

Времени царствие,

Бедствие...

«Боюсь и люблю жить!»

Красные прыщи

Я не верю таннаям,

Не вижу там рая,

Страдаю от груза всех своих мыслей,

А в зеркалах лица красные от прыщей.

Лица красные от прыщей,

От ран, кровавых порезов,

Алые капли вместо слов ессеи,

Нет мне дела до своей болезни.

«Кха!»

Демоническая картина

Демоны и картина,

Больше займов, меньше пива,

И не верь, их нет в мире,

Развелись воды в пиве.

Тяну свои ладони к пустому небу,

Никогда не целился в синюю вену,

Доверяю по воли любому бреду,

Готов отдать всего себя её чреву.

Мир придуман, чтобы я полюбил тебя,

Взаимности правда не было да никогда,

Моя правда, я зависим от рыжего янтаря,

А внутри него моя любовь и эти сердца.

«Пьяная кошка?»

Слоновья нога (тридцать три раза)

Термоядерный распад неожиданно нанёс укус,

Вкусив термоядерного гриба выживет Супер Сус,

И по углям определят как давно я умер,

Во Франции во лжи погибну, как Люпен.

Даже Холмса вокруг пальца обведу, если придется,

И в Японии свечусь, закричат, что кто-то крадётся,

Поем там сочно, после останется магма

И не плачь мама, радуйся хотя бы за одно,

«Хорошо... не вор...»

Не надо слёз,

От Земли останется слоновья нога,

Не надо слёз,

Даже когда придёт умирать пора.

Я не в том положении, чтобы убегать,

Я не в том положении даже, чтобы жить,

И спустя года, я в польской школе учу немецкий,

А природа поглотит руины, словно мой билет диспетчер.

«Забирай...»

Главный пересмешник мёртв

«Каждая ошибка в руках автора — это вторая правда.»

Я как гриф выше облаков летел,

И слушал тех, кто терпел, и нам велел,

Словно стриж легко в небе спел,

А журавль тогда рядом с Христом хрипел.

Но от турбины улететь никому не успеть,

Рад за самолёт, он наконец поел,

Моих внутренностей нет, немного охладел,

Я превратился в фарш для этих свиней.

«Главный пересмешник мёртв,

Не спасёт от оков его и Бог!»

И здесь смерти всё же нет,

Ведь, убить пересмешника — это грех!

«Каждая ошибка в руках автора — это вторая правда.»

Огниво

Пламя жжёт один костёр длинною в жизнь,

Я разбиваюсь на осколки, как церковный гриф,

Я не знаю имени того, кто виноват, он ли был?

Повезло, жив, стена между нами это кустарник.

Воспоминания — чаинки на дне чашки,

Опустились на дно этой самой чашки,

Не всплывут никогда с низов чашки,

Но стоит их потревожить и цветок чашке.

«Всё сгорит...»

Людское

Самый очевидный образ — злодей-человек в мире зверей,

Самый правдивый образ в сказках самих этих людей,

«Ну каких же этих?»

Я тоже человек, не адаптируюсь, а изменяю под себя.

И мне так поебать, кого волнует человечья возня, (людское?),

Людского во мне дохуя, я человек и я вынужден страдать

От своих же действий, а потом оплакивать жертв, руки марать,

Улетает ангел за каждый мат, как моя человечность, (блять).

«Видя всю суть нашу, лучше буду лететь в космосе вечность,

Людского во мне дохуя!»

Да, понимание бывает не приходит порой,

Людского во мне дохуя и так нужна любовь,

Но вечная боль...

Убивает.

«О мой Бог, я не знаю кто ты,

Но твоя боль мне знакома очень,

Тебя гложут сомнения, что есть мочи,

Как-то ли можем тебе помочь мы?»

Дни и дни, я слышу эти крики,

Но у каждого свои заботы, так что иди ты,

Жизнь — она такая, какая есть,

Необязательно всё должно быть с помпой.

Минуя все дыры, всё равно окажусь в аду,

Уже молчу, что упав, обмочусь в пруду,

Люблю себя истязать, как чёртов плуг,

Я просто никто, но привет, мой друг?

«Может и я остановлюсь на ней... Лимеренция?»

Миллионы на 1

Я не катаюсь с этими красными,

Белые перья с неба — это мои краски,

Веснушки на её лице — мои ласки,

У неё две стороны, как в сказке.

Срывая маски, я падаю в глубину,

Без каски стою, любовь на седину,

Прибило ею, но всё ещё помню Венеру,

Вверяю своё сердце любому курьеру.

Но шутки кончаются, нас пространство разделяет,

В месте скитаемся, где время мутирует в пространство,

Больно вспоминать все твои фразы, как в кипяток макает,

Меня зовут черти, чтобы я мыслил лишь в христианство.

«Десятки книг — это мифологий гид,

А твой прикид, лучше каждой с них...»

Мифы, легенды — твое имя милее,

Я напишу сотню стихов,

Чтобы не пойти под потолок,

Крики Венеры — твоё имя милее.

Я уже не чувствую своих рук,

Ожидая тебя на этом морозе,

И все мои мысли станут вдруг

Синие, как твои любимые розы.

Миллионы моих клеток в мозгу, все думают о ней,

Другие миллионы о всех Богах как об яйце Кащей.

Такое вот 50 на 50, такое миллионы на одну,

Пошлое раз пять распять, как альбом про красоту твою.

«Зубная диорама, это где я и мои раны,

Наношу их себе сам, они как мои латы...»

Танец птиц

Вдали на луне, птица дарит танец птице,

Мои крылья острей, а её тают в лицах

Других людей и в океанах их очей,

Сияют вместе голубки, словно скарабей.

Хочется увидеть жизни филлер,

Пляжный эпизод, арка «Чиллер»,

Подальше улететь от сюжета,

Греться в тёплом крае пол века.

Но ты говоришь, что я плохой пизда,

Но ты не видела того моего отца,

Ты не видела его во славу никогда,

Но это значит, я всё же кусок дерьма.

Это не правильно, считать кого-то лучше,

Только потому, что существуют хуже,

Слушай, будешь для меня отдушиной,

Хотя забей, ведь я живу намного круче.

Нет, не буду лгать,

Я далеко не царь,

Но всё же знай, (я),

Просто шут и мразь.

Это истина, чисто, повезло жить тут,

Сшить паутину комфорта, мозги мнут,

Винт торчит из башки, ни разу не крут,

Но люблю быть любим... А люди мрут.

«Выживаю...»

Я стану бездной

В особняке буквою «П»,

Женщина, как в Сен-Тропе,

Там глаза её, как местные воды,

А изо рта течёт струйкой алое море,

Волосы, как после отвязки у Орхидеи,

Попрошу собрать букет местной легенды,

Я так мечтаю тебе наконец-то понравится,

Но тебе важнее сон и солнце, чем избранница.

«Судьба...»

На дорогом убранстве, нагую тебя, держит за плечи молодой сектант,

Твоё сердце в его окаянстве, и не вопя о помощи, заплачет тот маляр,

Теперь милая кровь по алым фибрам — её запах и рисунок на стенах,

Без десяти углов дом стал местом убийства, утопят в венках безудержно.

Я громко заплачу где-то за камином, ведь следил и стал свидетелем мира,

Того мира в котором больше нет и тебя, а значит нет вечной любви,

Вечного двигателя, что двигал наши сердца как магнитная сила,

Даже если ты жива ещё, тебе не поможет ни единая лира.

Купидоны растеряли стрелы все, когда была война против крика,

Против слов окаянных, взывания ада, будто с шеи убрана Мара

Была, не сбежит ни единая птица, ведь разорвана стала мера с мира,

Моего сорвавшегося голоса, когда утонула в правде паршивая зараза...

Паршивые кошки скребутся на сердце,

Больно так плакать, но никуда не надА,

Их бы утопить и утопится вместе,

Но я верю в надежду, хоть и её имя Д...

На кошачьем поводке держу свою судьбу,

Я стану бездною, когда возле тебя умру,

Открытый финал, держите в умах,

Как Миура, выйдет последняя глава.

На всю жизнь дам вам почву на мышления,

И не потерплю слёз, смотря на меня,

Я смотрю вам в глаза, как глубина,

Как пение пересмешника, в котором ни капли добра.

«Я стану бездной,

Я стану бездной,

Я стану бездной,

Я стану бездной.»