Твоя рука

Глава 1. Пятнадцать лет

В пятнадцать ты работал за троих, А мне тогда ещё едва ли десять. Наш двор держался на плечах твоих, Но груз тот не умел ещё я взвесить. Нас было шестеро. Я был малой, Но знал: мне легче, если ты со мной.

Отец с мопеда рухнул — и лежал, Чтоб дать руке хоть как-то подлечиться. Он ею больше тяжесть не держал: Была повреждена его ключица. Работа не ждала, и день за днём Ты сам распоряжался всем двором.

Два старших брата вышли за порог, Их собственные годы начинались. А ты теперь оставить двор не мог: Тебе его заботы доставались. У Толи с Валентином — свой причал, А ты за дом и младших отвечал.

Коса в руках, и сено на плечах, И поросёнок у корыта просит. Я помню: ты с утра уже в делах, А вечер новых хлопот лишь приносит. То за водой, то за охапкой дров; И не было конца у тех трудов.

Днём лошадь занята: колхозный труд. Её домой лишь к вечеру давали. А дома восемьдесят соток ждут, Которых мы ещё не поднимали. У бабки — сорок. Сорок — наших гряд, И все они непаханы стоят.

Ты шёл с сохою, скрытый за конём, И люди долго пахаря искали. «Сама идёт!» — судачили кругом, Пока тебя за ней не различали. А лошадь шла, и ты соху держал, Её в земле упорно направлял.

Ты в ПТУ за свой верстак вставал, И доски пахли свежими стволами. Ты кромки терпеливо выверял, И дерево ложилось под руками. Не зря тебе столярное дано: Ты видел, чем окажется бревно.

Тамбов учил. Домой же ты спешил, А здесь всё те же вёдра и поленья. Едва порог родной переступил — Тебя опять встречали порученья. Два выходных — а дел на десять дней, И ты спешил управиться скорей.

У нас мороз под сорок лютовал, И холод жёг, к утру не отступая. Телёнок в доме ночь пережидал, От тёплых стен бока не отнимая. Кто ж выгонит телёнка на мороз? Так он под крышей с нами вместе рос.

В избе стоял тяжёлый тёплый дух, Скотина оставалась здесь ночами. И ты однажды произнёс нам вслух: «Не дело — скот держать в избе, меж нами». Ты оглядел привычный тесный кров, Как будто раздвигал его без слов.

Ты говорил: «Построю сам сарай, Чтоб мы с тобою в доме не теснились. Пусть у телят свой будет тёплый край, Чтоб даже в стужу там они укрылись. Я сам сумею стены поднимать, И будет где им зиму зимовать».

Отец глядел, как будто ты шутил, Не ожидая от мальчишки дела. А ты о деле твёрдо говорил, И всё в уме уже давно созрело. «Ну строй», — сказал. И ты соображал, Какой сарай бы стужу удержал.

Я был малой, но рядом быть хотел, И верил: вместе справимся с работой. Ещё не всё поднять бы я сумел, Но ты меня не обделял заботой. Ты старшим был, и я доверчив был, Когда меня с собою ты водил.

Лесник отвёл делянку нам в лесу, И ты уже обдумывал дорогу. Я знал: свою охапку донесу, И на тебя равнялся понемногу. Решили: лошадь вечером возьмём И на делянку вместе мы пойдём.

Глава 2. Делянка

Лишь к вечеру нам выдали коня: Весь день была колхозная работа. Давно погас последний отблеск дня, Но нас с тобой ждала своя забота. Ты молча поправлял хомут рукой, И пар клубился в воздух голубой.

Делянку выделил лесник зимой, Где сосны поднимались меж дубками. Я шёл по снегу следом за тобой, А ты кору прощупывал руками. Ты знал уже, куда пойдёт бревно, А мне пока казалось всё одно.

Ты говорил: «Вот этот — на распил, На доски он вполне ещё годится. А тот прямой сберечь бы для стропил». И я старался тоже научиться. В одном бревне ты видел потолок, А я его представить бы не мог.

Пила в руках подрагивала чуть, В снег оседала рыжая пороша. Ты показал, как под бревно шагнуть, Чтоб на плечо легла ровнее ноша. И в сумраке распиленный торец Был словно круг, где каждый год — рубец.

Ты брал бревно, что было тяжелей, Мне доставались тонкие жердины. Но каждый шаг был прежнего трудней, И плечи жгло от мёрзлой древесины. Потом так долго плечи нам болели, Что мы рубаху надевали еле.

Вдруг хруст раздался где-то впереди, И ветви задрожали за кустами. Я не успел спросить: «Куда идти?» — Как тёмные бока прошли пред нами. Их пять? Их восемь? Мне не сосчитать: Я даже перестал тогда дышать.

Секач стоял, не двигаясь, в снегу, С тяжёлым лбом и чёрными глазами. Я знал: от них я точно не сбегу, И клык белел меж тёмными губами. Щетины гребень инеем седел, А он на нас по-прежнему глядел.

Ты прошептал: «Замри». И голос твой Меня заставил сразу подчиниться. Я больше не владел самим собой; Не смел вздохнуть, не смел пошевелиться. Ты был со мной. И я изо всех сил Стоял, не двигаясь, как ты просил.

Мне чудилось: сейчас они рванут, И снег, и лес смешаются с клыками. Собьют с колен и сразу разорвут, И ты не заслонишь меня руками. Я был так мал пред этой тишиной, Что страшно стало мне за нас с тобой.

Но зверь качнул косматой головой, Шагнул туда, где белые осины. Прошли они по тропке снеговой, Мелькнули между веток только спины. И в белом снеге тёмные следы Остались нам от близости беды.

Мы стали брёвна на санях вязать, Сжимая пальцы, чтобы не остыли. Ты мне велел конец верёвки взять, Чтоб оба мы поклажу закрепили. Ты проверял, чтоб крепко всё легло, Чтоб на пути ничто не подвело.

В обход была дорога подлинней, А нам бы к печке, к тёплому порогу. Я торопил коня: «Ну, поскорей», И мы искали ближнюю дорогу. Ты показал: «Здесь путь домой короче». И мы шагнули в белый сумрак ночи.

Глава 3. Челновая

Мы лес везли, и снег ложился в след, И пар от лошади висел клочками. Казалось мне: у этой ночи нет Ни края, ни конца за облаками. Ты рядом шёл, а я шаги считал, Чтоб хоть на миг не думать, что устал.

Мы к Челновой свернули, срезав путь, И я за старшим шёл без опасенья. Казалось: можно легче здесь вздохнуть. Я верил в каждое твоё решенье. Под снегом лёд ещё казался цел, Я разглядеть изъянов не сумел.

Вдруг треснул лёд — и лошадь вниз пошла, Качнулись сани, брёвна заскрипели. И чёрная полынья всё росла, Где мы пройти по белому хотели. Я в первый миг растерянно смотрел, Не зная, что я сделать бы сумел.

Она рвалась, ломая грудью лёд, Ползли к бокам тяжёлые обломки. То вырвется вперёд, то вновь падёт, Копыта разбивали лёд у кромки. И сани погружались тяжело, А мне от страха тело обожгло.

Ты первым взялся за тяжёлый ствол, И мы с тобою груз с саней снимали. Я вслед за первым ко второму шёл, Пока стволы на снег перебросали. Ты рядом был — и я не убежал, Хоть от мороза губ не разжимал.

Крепленья у саней ты разнимал, Склонясь над самой чёрною водою. Я только об одном тогда мечтал: Лишь бы она осталась здесь живою. Но крюк скользнул, и там, где был просвет, Вода сомкнулась. Больше крюка нет.

Рывок — и лошадь выбралась на снег, И оглобли по сторонам мотались. Она рванулась прочь, сорвавшись в бег, А сани в чёрной полынье остались. Ещё не мог я рук своих разжать, А ты уже бежал её догнать.

Я следом шёл, проваливаясь в снег, Ты окликал её, сбиваясь с шага. Мне бесконечным показался бег, И превращалась в лёд на лицах влага. Ты наконец за повод ухватился, И этот страшный бег остановился.

Она ещё дышала тяжело, И возле ноздрей пар клубился белый. С её боков по капельке текло, А я глядел на них, оцепенелый. Потом к саням её ты подвёл сам, И мы вернулись к брошенным стволам.

Ты в воду лез и шарил там рукой, И тело всё от холода дрожало. Мне чудилось: вот-вот уйдёшь с рекой, Но ты искал, и я смотрел устало. Крюк отыскался. Ты его достал, И я как будто снова задышал.

Мы сани вытащили кое-как, И снег под ними чёрным становился. Вода с одежды капала во мрак, И на ресницах тонкий лёд искрился. Потом ты вновь крепленья собирал, А я тебе замёрзший крюк держал.

Мы поднимали брёвна из снегов, И каждое на плечи нам давило. Мороз вползал под ткань из рукавов, И пальцы мне от холода сводило. Ты тяжесть на себя опять забрал, А мне конец полегче оставлял.

Ещё вязать — а пальцы не согнуть, Верёвка режет, выскользнуть готова. И ты ногой притаптываешь путь, И я к саням подталкиваю снова Последний ствол. Закреплено. Везём. И только дома, может, отдохнём.

Мы тронулись. Светилась снегом даль, И в темноте знакомый путь белел. Мне было лошадь до щемленья жаль, Но я себе помочь едва умел. Лишь голос твой ещё меня держал, А я тот треск всё снова вспоминал.

Отцу сказать мы так и не смогли, Что на реке едва не утонули. Мы мокрый лес до дома довезли И только возле стен передохнули. Нам слышался заранее ответ: «Ну, поделом!» — и больше слова нет.

Потом болели плечи много дней, И каждое движенье отзывалось. Но память о тебе была сильней, Чем боль, что под рубахой оставалась. Я помню, как хотелось отдыхать, Как трудно было руку поднимать.

Лес во дворе лежал, ещё сырой, Для будущих работ готовы брёвна. Ты видел тёплый хлев перед собой, В уме стволы укладывая ровно. Мы уцелели. Можно дальше жить И тёплый хлев для живности сложить.

Глава 4. Тёплый сарай

Прошли морозы. Лес пошёл на дело, И ты бревно на землю положил. Пила в твоих ладонях шла умело, А я за каждым взмахом вслед следил. Ты видел в груде леса тёплый хлев, И я с тобой трудился, осмелев.

Ты в Тамбове учился. По субботам Ты возвращался снова в отчий двор. И отдавал ты руки всем работам, И вёл с бревном безмолвный разговор. Ты пальцем отмечал любой сучок: Где сделать паз, где вытесать замок.

Мы ставили опоры ряд за рядом, Чтоб частокол надёжной стенкой стал. Ты выверял их долгим строгим взглядом И сверху крепкой балкой их связал. Я подавал жердины и держал, Пока ты их на место прибивал.

Уже в стене солома золотилась, Ты мял её, просветы заполнял. Упруго гнулась, мялась и ложилась, А я тебе охапки подавал. Надёжным должен стать их новый кров, Чтоб уберечь живое от ветров.

Вода сухую глину размягчала, Ты комья разбивал и долго мял. Лопата массу вязкую мешала, А я её в ведёрках подавал. Ты проверял ладонью каждый шов, Чтоб сквозняку не оставлять ходов.

Ты заполнял и впадины, и щели, В ладонях мял податливый комок. Под глиной стены медленно светлели, Чтоб ветер их насквозь продуть не мог. Потом обмазка сохла день за днём; Уже теплей казался этот дом.

На балки ты укладывал тесины, А я тебе их снизу подавал. Рубанок гнал душистые стружины, Я в кучку их под стенкой собирал. Ты щель найдёшь — и снова подберёшь, И доску к доске плотно подведёшь.

Стропила поднимались над сараем, Оставив сену место под коньком. Я думал: здесь мы сено собираем Над тёплым, защищённым потолком. Там сено будет пахнуть до весны, И будут нам морозы не страшны.

Для крыши обрешётку собирали, И в доску гвоздь уверенно входил. И рейки мы надёжно прибивали, А я запас гвоздей тебе носил. Ты каждый стык на прочность проверял, Чтоб снег её зимою не сломал.

Листы лежали стопкою у края, И надо было их наверх подать. Мы ждали с нетерпеньем Николая: Одним нам было трудно их поднять. И вот он появился у ворот: «Давайте начинать: работа ждёт».

Глава 5. Над краем

Над новым хлевом выросли стропила, И высоко поднялся наш конёк. Ты крышу свёл, чтоб сено уместила, Чтоб снег на ней подолгу не залёг. Я снизу разглядел последний брус — И снова рядом: разделю твой груз.

Внизу наш Коля брал листы руками, Он был сильней — ему и подавать. А мы с тобой тянулись за краями, Чтоб каждый лист на крыше принимать. Волнистый край, и тяжесть на весу, И я своё: «Ещё чуть-чуть внесу».

Ты крепил лист спокойно, без оглядки, А я держал, чтоб не пополз он вниз. В зазоры досок упирались пятки, И ты мне: «Крепче. Только не вертись». Листов немного — каждый берегли, Других бы мы достать уж не могли.

Наш Коля в дом зашёл воды напиться, И тихо стало сразу у стены. Мне надо было ниже наклониться, Чтоб лист держать с удобной стороны. Я только край ладонью перехватил — Подошва съехала, и я скользил.

Сперва всё было медленно и глухо: Лист по наклону двинулся за мной. И только сердце громко било в ухо, А край сарая стал одной чертой. Вцепился в лист: за эту вот беду Отцу я оправданья не найду.

Ты руку мне схватил одним движеньем, Коленом в брус упёрся и держался. И выгнул спину, вздрогнув с напряженьем, Пока я ниже края опускался. Ты крикнул: «Брось! Сейчас не удержу! Я за тобою следом соскольжу!»

«Он разобьётся!» — я твердил упрямо, И пальцы всё цеплялись за края. «Пусти его!» — просил ты так же прямо. Но слушаться уже не мог и я. За битый лист отец бы наказал. Я это знал. И шифер не пускал.

Ты Кольку звал, дыхание срывая, И каждый крик летел к его окну. Ты всё держал меня, не отпуская, И снова крик твой резал тишину. Мне каждый миг казался всё длинней Всех прожитых до той минуты дней.

Моя рука под хваткой посинела, Я пальцев не почувствовал своих. Твоя ладонь ослабнуть не умела, И я весь мир уместил в нас двоих. Я не считал ни вдохов, ни минут. Я ждал, когда на помощь к нам придут.

И вдруг у дома дверь приотворилась, И Коля к нам по двору побежал. Он понял, что беда почти случилась, И снизу край руками поддержал. Я видел руки, выросшие вдруг Из пустоты, из холода вокруг.

Лист на его ладонях задержался, Он принял вес, не дав ему упасть. Кулак мой неохотно разжимался, Как будто страх терял былую власть. Я отпустил. Ты выдохнул: «Давай!» И потянул обратно, через край.

И вот меня на скат перетащили, Я лёг ничком, не поднимая глаз. Лишь там меня ладони отпустили, Как будто вниз ещё тянуло нас. Ты за тот лист меня не упрекал. Ты только очень тяжело дышал.

Потом я сел. Всё небо голубело, Как будто не случилось ничего. Лицо твоё от боли побелело, Не отводил я взгляда от него. Я не решился о плече спросить. Мне страшно было вслух заговорить.

Твоё плечо потом ещё болело, И долго ты работать сам не мог. А во дворе опять ждало нас дело, И каждый день опять звал за порог. Ты пробовал — и губы закусил. Я больше ни о чём не расспросил.

Лист уцелел. Им скат потом закрыли. Сарай под новой крышей простоял. И только мы с тобою не забыли, Как я его над пропастью держал. Лист можно было заново добыть. А жизнь мою — уже не повторить.

Глава 6. Твоя рука

Сарай достроен. Заперт на засов. В нём больше ветер по углам не ходит. Под крышею — запас сухих кормов, И скот сюда на зиму переходит. Телёнок больше в комнате не спит, А у стены в своём тепле стоит.

Сухое сено наверху лежало, От стужи прикрывая потолок. Оно тепло в сарае сохраняло, Чтоб скот в морозы выстоять здесь мог. Мы зимний корм сюда перенесли И дом от этой тесноты спасли.

Я раньше видел: ты работать можешь, Ты знаешь, где прибить и что связать. И если надо — молча мне поможешь, И тяжесть мне не станешь отдавать. Теперь я знал за каждою заботой, Как ты меня любил своей работой.

А ты держал. Плечо от напряженья Потом ещё болело много дней. Мне не забыть того прикосновенья, Той хватки — всё отчаянней, сильней. Ты не считал, насколько сам слабел, Ты только удержать меня хотел.

Мне скоро семьдесят. И нет тебя. А всё же ты стоишь со мною рядом. Я снова вижу малого себя, Ищу тебя своим ребячьим взглядом. Там ты ещё живой. И я живой. И можно просто говорить с тобой.

Мне жаль, что ты так рано стал большим, Что детство всё работой измерялось. Ты был опорой маленьким своим, И мало для себя в тебе осталось. Ты столько сил хозяйству отдавал, А я тогда не всё ещё узнал.

Я помню лес, и речку подо льдом, И тёмных кабанов среди делянки. Тебя — над недостроенным двором, Где ты ко мне протягиваешь планки. Но чаще вижу пальцы на руке, Когда земля качалась вдалеке.

Спасибо, Вася, за твои заботы, За то, что я остался на земле. За все простые, трудные работы, За свет в давно оставленном селе. Ты далеко. Но память так близка. Меня и нынче держит та рука.