Туман Чембало

Глава 1

Автор стихов и предисловия - Ника Батхен Корректура - Ольга Терещенко Обложка - Вита Султанбаева Благодарность за вдохновение, поддержку и помощь в работе над текстами: Полина Корицкая, Татьяна Манкевич, Татьяна Ерыкалина, Татьяна Мальшакова, Александр Копытков, Дмитрий Хобботовский, Алексей Гамзов, клан Калланмор севастопольским составом, Сволик Жестов (виртуально :), Назира Опарина, Тикки Шельен, Давид Акимов, Ксения Матуляк, Алексей Расчетов, Леночка Соловьева, Левша Пацан, Станислав «Вкусный» Старичевский, безымянный звукач из Томска, мыс Меганом, Лисья бухта.

Меганом

Феодосия – барышня с белым зонтом,

Симферополь – профессор в очках и с котом,

Ялта-мэм – новосветская львица.

Старый Крым кажет кукиш и курит табак,

Симеиз голытьбу собирает в кабак,

Коктебелю легко веселиться.

Город городу – горы, дворцы и мосты,

Километры дорог – ни единой версты,

Злые псы и случайные лисы.

Если хочешь всю правду узнать обо мне –

Приходи посидеть на драконьей спине

Нелюдимого старого мыса.

Здесь не сыщешь, мон шер, ни питья ни угла,

Солнце землю стремится раздеть догола,

Камни катятся, бьются и плачут.

Здесь поверишь и в черта и в Шиву и в ту,

Что уснула на пенке, в любовном поту –

Босоногую пани удачу.

Мыс меняет любого – шута, дурака,

Плавит кожу и душу, до боли, пока

Не останутся уголь и бронза.

Учит плыть до последнего, воду делить,

О пощаде в часы камнепада молить,

Уезжать – лучше рано, чем поздно.

Меганом – это космос в объёме скалы,

Старый змей, с вечных девок берущий калым,

Винный рог и невинный младенец.

Я вернусь – перелётом, по берегу, вплавь!

Харе ом, Меганом, бон вояж, пис энд лав.

Я не верю, не жду – я надеюсь.

Одна волна

Вспоминать о море. Остаться вне.

Быть с тобой, родной, на одной волне.

Вене-види-вышел, вишнёвый сад,

Радиоприёмник и голоса

Говорят, пора мол, Нью-Йорк, Берлин,

По каналам плавает Лоэнгрин.

Деревянный мостик давно прогнил.

Что тебе речушка, когда есть Нил?

Трек и путь, и шествие по пути,

Даже ветер вовремя приутих…

Не устану помнить и повторять –

Море моё, полное янтаря,

Корабельных сосен двойной конвой,

Серый парус неба над головой.

Властелины вереска, ведьмы дюн,

Собрались на воле встречать июнь.

Руки-крылья, в пляс языки костра…

Закрывай глаза и считай до ста,

И лови губами и пей до дна –

Лето Фиолента. Одна волна.

Море моё

Ты приезжаешь к морю, словно в любимый дом,

Носишься вдоль прибоя, орешь «оно голубое»,

Мочишь носки и пальцы, просишься искупаться,

Ищешь рапаний панцирь, жадно вдыхаешь ци.

А для моря нет разницы между тобой и синим китом.

Море полно корабликов, щупалец и атоллов,

Голых полно и каменных, мёртвых и снова голых.

Море кипит тюленями и истекает рыбами,

Лаву вбирает волнами и исторгает глыбами.

Любит дожди у берега нежные, орхидейные.

Любит – летят в Америку лебеди безыдейные,

Гуси летят и утицы, смело летят без компаса.

Люди, что в небе крутятся, смотрят на них из космоса.

Море само. Моментами, мокрыми аргументами,

Бешеными штормами, письмами божьей маме делится.

Лето денется. Осень сорвётся градиной.

Все, что нам было дадено – имя, ключи, рука.

Тропка до маяка – отнято, смыто, сплавлено.

Галочка «см. исправлено».

…Рыбы велели кланяться.

Бабочка в жёлтом платьице.

Солнце за скалы катится.

Прямо на гальку ляг –

Море с тобой, земляк!

Поехали

Прохладная ласка, белесая пена, причина вовек не бросать якоря.

Измена себе – это тоже измена. Неяркое море в конце ноября

Бездомные души качает, качает, швыряется галькой в щербатый бетон.

Несносная осень – в начале печали, последний билет и купейный вагон,

В заляпанных окнах солёное солнце… Курортный перрон, оглушительный свет.

Волна за волною на встречу несётся: ты наших, хмельных, беспокойных кровей!

Шиповник с горы назову сердоликом, примерю листву - амарант, серебро.

Понять ли столичным, усталым, безликим, зачем Бодхидхарма к закату убрёл?

Зачем нам закаты, разлуки, потери, никчёмная старость, бесснежная глушь?

Того ли хотели, туда ли летели, сменив ледоставы на воду из луж…

Любая вода поднимается в тучи и падает в море, круги сотворя.

Оставь свои стансы! Что может быть лучше пустынного пляжа в конце октября?

Поджарые кошки, несмелые крабы, промокшие ноги, монетка на сча…

Невольная воля для сильных и слабых. Письмо без ответа в кармане плаща.

Клейморе

Горы питают гордость, сминают горе.

Шёл за победой, вышел с душой иной...

Я предпочту на миг раствориться в море,

Прыгнуть с крутого берега, стать волной.

Чаячьим пёрышком в белой ладони пены,

Горьким зерном балтийского янтаря,

Рыбиной вроде ската или мурены,

Маленькой дочкой большого кита-царя.

Храброй русалкой, дурочкой легконогой,

Донной коровой, Стеллер, привет-пока,

Устрицей с пляжа, дельфином из Ориноко,

Птичьей душой с забытого маяка.

Я поплыву яростным галеоном,

За субмариной на глубину нырну,

Я притворюсь красным морским драконом

И напугаю доверчивую луну,

И утону... Глупости, вот же суша,

Море я возвратилась, пора прощать...

Море мигнёт рыбкой из мелкой лужи

И на плече оставит свою печать.

Крымские горы

Тропой татарской к вершине мира, где сушь и благость,

Чабрец и донник, орлы и козы, любовь моя…

В костёр бродяги подбросил звёзды проказник-август.

Жара гуляет от Чатыр-Дага до Ак-Кая.

Играют кони, хрипят олени, спадают груши.

От красных ягод такая яркость – в глазах темно.

Любой бродяга на этом свете кому-то нужен,

Забудут люди – хотя бы богу не все равно.

Пошлёт пастушку, кувшин, лепёшку, кусочек сыра,

Осколок неба, голубок белых у родника.

В пещере сыро, на камне имя чужого сына –

Был партизаном – стал кипарисом, сплетя века.

Послушай птицу, ступай на небо, вернись счастливым.

Бродяг как прежде ведёт друг к другу Чумацкий шлях.

…Сады тихонько роняют листья, инжир и сливы.

В совином шорохе снова слышится: «Бисмиллях»…

Обратный отсчет

Десять купленных дней лета.

Девять бабочек, восемь вишен,

Семь цветов на полотне неба,

Шесть котов на козырьке крыши.

Пять мальчишек босиком к морю –

Строить замок, космодром, крепость,

Разбегаться и нырять с мола,

Из ракушек собирать ребус.

Разгадайте четырёх принцев,

Трёх коней, два позывных в чате.

Если лето десять дней длится,

Разве хватит одного счастья?

Соловьиные слова кружат,

Козьи тропы к родникам лезут.

И кораблик бороздит лужи,

И девчонка, натянув леску,

Правит в Лисс из полутьмы леса,

Десять бабочек летят следом.

Крепостные куличи Бреста

Разметало по волнам лето.

Девять ласточек, восемь мидий...

Туман Чембало

В тот день, когда закончится зима,

Зелёный луч усталых век коснётся,

И прошлое нежданное проснётся,

И отшумят прибрежные шторма.

Ступай со мной на ветреный бульвар,

Туда, где расцветают абрикосы,

И девушек распущенные косы

Туманят взор мужьям нечастых пар.

Смотри, как ошалелые спешат

Троллейбусы, курьеры и туристы.

Колдует кофе смуглая бариста.

Истаял снег, и нечего решать.

Из бухты в бухту – катер напрокат.

Шершава фиолентовая яшма.

Дышать легко. Состариться не страшно.

Давай опять сыграем в дурака.

Я кану в море дней, а ты храни

Потомкам для достойного примера

Помятые доспехи тамплиера

И платье королевы Сен-Дени.

С Чембало спала белая чалма,

Туман окутал яхты и причалы

И чайки раскричались…

Ты молчала

В тот день, когда закончилась зима.

Бойцовый кот

Бойцовый кот – таких осталось мало –

Имеет вид побитый и бывалый.

Гуляет по горам, ежей пугает,

Дурных брехливых шавок избегает,

При встрече – рвёт. Но лай не стоит драки.

Его враги – коты, а не собаки.

В хлеву трепещет всякая скотина,

Когда на бой выходят паладины,

И чёрный рыцарь в алых розах ран

Орет как в Аскалоне: «Босеан!».

Кот знает все ходы и козьи тропы,

Сеть лисьих нор, сурковые подкопы,

Змеиные следы в пыли горячей,

Ставок, где черепаха морду прячет,

Всех кошек – мавританских и ангорских,

Безвестных белолапок черноморских,

Заезжих дам в ошейниках и бантах –

На всех хватает сил, любви и фарта.

Он не домашний, но в домах бывает,

Побитые бока отогревает,

Бесстрашно спит в кровати и в корзинке,

Не брезгует кусочком лососинки

И дарит лаской как собольей шубой –

Да, шрам на животе. Не бойся, глупый –

Я победил, а враг давно повержен.

Кот любит женщин, метко метит вещи,

И у огня сидит, чеканный идол,

Свирепый паладин земли Тавриды.

Он здесь родился и умрёт однажды,

В какой-то дикой щели, сам, отважно...

Сейчас он спит, смешно и беззащитно –

Как всякий сильный, ласковый мужчина.

Вот так и ты, мой друг, последний рыцарь,

Уходишь, чтобы в мире раствориться,

С потёртым рюкзаком, ножом и флягой...

У сердца на груди обрывок флага,

А впереди – моря и горизонты,

Огни Мумбаи, шерпы и резорты,

И женщины – богини и землячки,

И белые одежды зимней спячки.

Ступай смелей – до края небосклона,

За золотом чумного галеона,

За песней тростниковой хрупкой дудки,

За пылью необстрелянной попутки...

Иди вперёд! Упорством пешей тяги

Вращают Землю вечные бродяги.

Свобода

Кровью скифских коней желтогривых

Окропляли курганы в Крыму.

Плач и пение жриц горделивых,

Нож из бронзы, и все по уму.

Так спокойно лежали в гробницах

Узкоглазые злые вожди.

Кто из них мне сегодня приснится

С чёрной раной на смуглой груди?

Кто расскажет – орлицу сарматы

Выбирают лишь раз навсегда?

Кто станцует с девчонкой патлатой

И умчится верхом без седла?

Чьё копьё мне сегодня попалось

В пересохшем развале реки?

Кем ковалось? Кому улыбалась

Артемис, и звенели клинки

За свободу!... Настала свобода.

Позабыты погоня и дань.

В темноте осыпаются своды,

Оседает великий курган.

Ночь швыряется звёздами в скалы.

Нет ни лис, ни влюблённых, ни лун.

И пасётся в долине усталой

Желтогривый татарский табун.

Баллада Френк Мезер

Был ветер тих и профиль склона сер,

Следы косуль терялись в горной чаще.

...Он похоронен был на Френк Мезер –

С доспехами, мечом и гнутой чашей.

Потерянный потомок королей,

Швырнувших в небо флаг Триполитанский,

Барон руин, бастард Па-де-Кале,

Безудержный в бою, любви и танце.

Он дрался за героев и князей,

Рубил врагов, не разбирая веры,

Бродил по лугу – волосы в росе,

Блевал с бортов ограбленной галеры.

Он помнил Константина – вот глупец,

Отбросил плащ и бросился в атаку.

Пинали турки сброшенный венец,

Царя царей зарыли как собаку.

Он помнил, как горел собор. Монах

Все рвался в пламя: книги! Книги! Книги!!!

Он помнил труп, застрявший в стременах,

И шёлк оттенка зреющей клубники.

Он помнил чернопарусный дромон,

Прорвавший семь кругов ночного ада,

Пустые окна брошенных домов,

Чужую землю – скудную награду.

Он жил в лесу с волками заодно,

Палил костры у стен ничейной башни,

Смотрел в пустое небо, пил вино,

Возникшее на дне помятой чаши.

Учил детей латыни и письму,

Чертил им путь от Аккры до Эдессы,

Клал виноград, оливки и хурму

К босым ногам таврической принцессы.

Когда пришли ордынцы, он возник,

Один с мечом – соседи скрылись в чаще –

И принял бой, отчаянный старик,

И пал в бою. Кто ищет, тот обрящет.

Щебечет дрозд, колосья режет серп,

Гарцует рыжий конь, белеет парус...

Он похоронен был на Френк Мезер,

А имени на свете не осталось.

* Френк Мезер – гора "Могила чужеземца" в Крыму

Октябрь да и нет

Ок, октябрь, скажи, куда улетают гуси?

Почему в чашке кофе, коньяк и немного грусти,

Если просто заваривал чай с лимоном?

Почему шум проспектов – стерео, а вокзальное соло – моно?

Почему подстилая соломку, оказываешься в грязи,

В смертной изморози, в ознобе...

Разгрызают крутоны снобы.

Пахнет хлоркой и карантином.

Сен-Мартен притворяется Валентином.

Гаснет день с четырёх сторон.

Том встречается с Джилл в метро.

У неё в волосах рябина,

А в скетчбуке портрет Короля Неблагих.

Где только видела их, неистовых и кровавых?

Дремлют вороны в парковых вытоптанных дубравах.

Отживают свой век трамваи и флюгера.

Разживаясь каштанами, детвора

Верещит звонко, считает лужи.

Ок, октябрь, скажи – когда же наступит "лучше"?

Он молчит, как рыцарь ордена тишины,

Наливает мне чая с медвяным лучом луны,

Улыбается и уходит нести конвой.

Лориенский проспект засыпает легкой сухой листвой.

Гуси косплеют чаек, кричат: "Земля!",

Маленький парус последнего корабля – клякса белил в тетради.

Чудной дымок. Сердце весной украде-

Но осень, ок?

Памяти Командора

Рдеющим рассветом расцветило башни,

Рыжий жеребёнок скачет на лугу.

Спит в казённом доме старый барабанщик.

Взрослые об этом лгут. Лгут. Лгут.

Будто каравелла опустила флаги,

Опустели тропы нашего двора.

Проржавели всуе сломанные шпаги,

Присмирела вечная детвора.

Не примчится всадник на призыв мальчишки,

Над пучиной боя не споёт труба.

Выдумки, приятель, вымершие книжки,

Соль на расколоченных в кровь губах.

Старый барабанщик, где твоя отвага?

Старый барабанщик, где твоя страна?

Кораблей тетрадных тонкая бумага?

Пионеры фабрики Ногина?

Гонит кровь по венам глупая машина,

Пламенным моторам больше не служить.

Разбрелась по пабам прежняя дружина,

Разошлась по бабочкам… Будем жить!

Глянь – над горизонтом звёздное монисто!

Стал мостом над бездной брошенный канат.

Марши пограничья нам трубят горнисты.

Памятник на площади Карронад.

Просыпайся юным, старый барабанщик!

Поднимай отряды, пусть отступит зло.

Пусть качнётся море, синее как раньше,

И к ногам подбросит синее стекло.

Брат найдёт сестрёнку, друг расскажет: слушай

Разговоры рельсов в шуме городов.

Сквозь броню мундиров проступают души…

Будь готов к дорогам!

Всегда готов!

Баллада минувших дней

Собирали чудеса – чёрный ящик, нежный локон,

Глупый лай смешного пса, звон струны, успевшей лопнуть.

Путь по крыше, по хребту, лето, ноты Меганома,

Паспорта для Паспарту, бесполезный ключ от дома.

Кони мчатся по степям, лошадям нужны возницы.

Запирать ли от себя сказок мятые страницы?

Позабыть ли Валинор, Камелот, плащи и латы?

Хлещет сладкое вино бомж помятый и патлатый.

Сломан меч – ты был неправ, Эвридика обернулась.

Недоделанный рукав, недопрожитая юность.

Если верить – вот те храм, если жить, то спозаранку,

Прижимать к сухим губам записную иностранку.

Спать под звёздами, пока в голове не прояснится,

Выходить за дурака из автобуса в столице,

Возвращаться в Коктебель, танцевать босым и нежным,

Наконец-то сесть на мель. Мир уже не будет прежним.

Наших дней дела давно миновали неуклонно...

Совы сели на окно – вам письмо из Авалона.

Собирайтесь, капитан, жгите лыжи, бросьте сани –

Где катана? Где кафтан? Нам пора за чудесами!

Последняя баллада Раймунда де Пуатье

Вольному соколу время высокое,

Бархат и золото, ах, Антиохия,

Лепет армянки, бонжур и шалом,

Небо накрыло крылом.

Ищешь лаванды, прохлады, источника,

Бродишь в пустыне путями неточными,

Скверно ли брату сестру целовать,

Помнить, по имени звать?

Лягут барханы заморскими турами,

Стаи скворцов запоют трубадурами,

Тайный колодец подарит воды,

Ласково встретят сады.

...Конь сарацинский горячего норова,

Алое платье Алиенорово.

Пыль Палестины покроет доспех,

Счастья не хватит на всех.

Донна, простите моё одиночество

Выткано ветром, и верить не хочется,

Что до заката погибну в бою

Только сначала спою.

Где Пуатье, апельсины и яблоки,

Майские росы, весёлые зяблики?

Солнечный локон, перчатка в руке.

Лебедь плывёт по реке...

Звезда

Посудомойке Юлдуз снова снятся драконы.

Она будит криком всю комнату –

Потных тёток, измученных тощих дев.

В её голове снова звенит напев,

Стонет и ноет «ай» костяная флейта.

Лето требует пахоты, яростного труда.

Дети носятся на сегвеях вокруг пруда.

Мать продаёт билеты – чертово колесо и зеркальные лабиринты.

Умница брат творит чудеса при помощи пены и бритвы.

Барбер, любимчик, глядишь и в Москву поедет.

Дура-сестренка новым хиджабом бредит.

Папа в Ростове, гонит в ремонт вагоны.

Этой же снятся во сне драконы.

...Образы озера и крылатая тень, распростёртая на воде.

Алое пламя ада, ярость и страх людей.

Башня горит, и сыплются кирпичи,

Скоро все кончится, милая, не кричи.

Воздух трещит и рвётся, резкий удар крыла,

Вольная воля зверя вперёд вела.

Скалы над морем, ветер свободы, ну!

Кровь серебром застынет и потечёт ко дну...

Моет Юлдуз кастрюли, счищает жир,

Кто бы служил, а она пластается как собака.

Нету ни мужа, ни малыша, ни знака,

Нет ни монетки в колодце её души.

Слышит «маджнуна», изводят джинны, по-русски – бесы.

Даром старухи читают дуа – ей тесно.

Тесно на кухне, в доме, на крыше дома.

Где-то за Карадагом живут драконы –

Видите пламя в сизых разрывах тучи?

Платье Юлдуз сгорело – несчастный случай.

Тело Юлдуз осталось скрести тарелки,

Мыться, мириться, подкладывать мужу грелки,

Нянчить, доить и умереть до срока...

Стала Юлдуз птицей, она сорока,

Скачет по веткам, перья везде бросает,

Глупых и заплутавших в горах спасает.

Ловит стрекозок, стрекочет с утра с балкона,

Маленькой ночью спит на спине дракона.

Волшебник

Шёл по городу волшебник, двигал тучи ненароком.

Раздавал по рыбке кошкам, каши гречневой сорокам,

Сыра крысам, першерону ленту в хвост и хлеба с солью.

Старой "Волге" новый тюнинг и шоссейное раздолье.

Починил четыре двери, восемь лифтов, эскалатор,

Превратил в букеты лилий сто испорченных салатов,

Страшный сон Мусы-таксиста скинул в люк и плюнул следом...

Погляди, моя родная, лёгкий ветер пахнет летом.

Стайки крокусов весёлых разбежались по поляне.

К нам на чай императрица непременнейше заглянет.

У медведя правнук, знаешь, любопытный и лобастый.

Не выносит дур и пьяниц, мажет нянь зубною пастой.

У Эмилии именье отобрали за налоги,

Я устал сидеть на крыше, сочиняя некрологи.

Я соскучился, родная, я глотаю смех как воздух,

Я запутался снежинкой в голубых колючих звёздах

Слово "нежность" из осколков собираю, собираю.

Сказки спят на книжных полках, спят в пыли, все ближе к краю.

Ты ушла, а я остался, дом сгорел – козёл не нужен...

Шёл волшебник в ритме вальса, морщил нос, предвидел ужин.

Раздавал конфеты, плюшки, подводил часы и встречи.

В серый шарф с одной заплатой кутал бороду и плечи.

Напевал про день рожденья, размышлял – откуда деться

И краснел листок кленовый на пальто напротив сердца.

Сказка для Золушки

Водит носом лунный заяц, синих звёзд едва касаясь,

Засыпает мегаполис, иностранная листва:

Дуб маньчжурский, клён канадский,

Ясень-сан зеленоградский.

По проспектам пахнет сказкой,

А она всегда права.

Едет Золушка в трамвае, от усталости зевая.

За плечами меч, а берцы перепачканы травой.

От Садко по переходу блюз летит, как якорь в воду,

Блюз горит над осенённой сентябреющей Москвой.

И на бреющем полете мчится Гэндальф в вертолёте –

Полицейские на Бронной обнаружили кольцо,

А на нем хмельной рукою понаписано такое,

Что эш назгу и не снилось, мол, мы все, в конце концов.

И спешат – одни на пони, а другие на драконе –

Всевозможные герои воевать добро со злом.

Клён очнётся, дуб качнётся, сказка новая начнётся,

А дракон взамен принцессы стащит девушку с веслом.

И у Золушки в окошке две больших и тёплых кошки

Ждут хозяйку, карауля драгоценное письмо.

Принц зовёт – турнир в Казани, смотрит синими глазами:

Нам в стране холодных зданий несказанно повезло.

Брось часы, лови мгновенья, говори со мной на квэнья,

Говори на эсперанто, криком скрипки говори.

Обо всем скажи на милость – если сказка сочинилась,

Пусть кружится над Москвою нашим вальсом – раз-два-три...

Вера в Верону

В Вероне Ромео водит такси с вокзала

К римскому амфитеатру, затем в отели.

Возит туристок в теле, среди недели

Носит камзолы, любит булат кинжала,

И повторяет сказки – о пьяных вишнях,

Белом шиповнике, выросшем из гробницы,

Ласково гладит взглядом, сулит присниться,

Брезгует чаевыми, считает лишним

Тешить тугое тело – душа девчонки –

Вот та награда, которая стоит драки,

Сладкие маки щёк, золотые флаги,

«Аве, Ромео» стучат костяные чётки.

Пусть уезжают – каждая с розой в сердце,

Каждая – дама очень большого света.

Счастье даётся даром – скажи, Джульетта,

Официантка в баре «куда бы деться».

Розовым маслом пахнут тугие косы,

Бедра колышутся, словно волна прилива.

Как ты красива, девочка, как красива!

Бегаешь кроссы, не задаёшь вопросы,

Смотришь в глаза старому дяде Джонни

(Семьдесят два, сахар и бычий клапан).

Видишь мальчишку – он ещё утром плакал,

Воображая Джулию на балконе.

Капли любви в горьком прохладном эле.

Датский король был бы тобой доволен,

Как и любой – рокер, моряк и воин.

Выпили пива «счастье» – и улетели.

Ближе к рассвету Джульетта бредёт в мансарду,

Дома Ромео – храпит как тюлень на пляже.

Тень занавески по штукатурке пляшет,

Розы растут, запах плывёт по саду.

Ближе к закату будет креплёный кофе,

Сладкие поцелуи со вкусом вишни.

Видел бы нас с тобою шутник Всевышний –

Отнял бы счастье мигом – он в этом профи.

Нам удаётся жить. Тасовать туристов.

Верить в Верону, гравий, вороньи страны...

Слышишь шаги на лестнице? Донна Анна

Гостя с вокзала снова ведёт на пристань.

Атлантида

Последний день Атлантиды был будничным и бодрящим.

Никто не планировал ни купаться, ни поиграть в ящик.

Вишни цвели в белых садах дворцовых.

Цокали по полам каблуки

Десяти жён великого императора.

Жриц понесли на гору плясать у кратера.

Рабы забили барана, зажарили на углях,

Жрали, давились. Тропинки по парку вились.

Спали развалины в зарослях ковыля.

В тяжких доспехах маршировали стражники.

В сладких утехах день проводили бражники.

Бражник сидел на башне, смущал астролога.

Старец глядел на бабочку, думал, что смотрит строго.

Сын виночерпия с рёвом бежал за кошкой.

Дочь хлебодара, рождённая хромоножкой,

Вдруг исцелилась. В храм понесли дары.

Рынок дурил. Рыбу давали даром –

Только бери да уноси с собой.

Скульптор возился с девой, рубился с мрамором.

Мрамор был бел.

Корабел любовался на море.

Как за волной мощно идёт волна...

Видите?

Вот!

Она.

Плечом к плечу

Первый закон легиона, литер литая латынь.

Если враги непреклонны – крепче сдвигаем щиты.

Только единая сила, только единая стать.

Галлия бунтом грозила, скифы решили восстать?

Будут, как водится, биты. Выйдем с врагами на «ты».

Слушаем трубы, квириты! Крепче сдвигаем щиты.

Африка или Эллада, красный истоптанный Марс,

В рамках любого расклада не обойдутся без нас.

Стоят нешуточной драки цирки, таверны, мосты.

Держимся ближе, собаки! Крепче сдвигаем щиты.

Выпьем из Леты и Роны, вымоем ноги в раю,

Вспомним слова Цицерона... Эй, разговоры в строю!

С гор опустились туманы, в белых нарядах кусты.

Мы же с тобой ветераны! Крепче сдвигаем щиты.

Хрипло хихикает Хронос, чинят таджики балкон,

В «Билле» неслыханный бонус, в Думе бездумный закон.

Третьему Риму не спится, бьёт лихорадка и сплин,

Спрятаны честные лица за бастионами спин,

Продано, куплено, снято, драчка в планшете – ату!

Давят на кнопки солдаты, окна глядят в пустоту.

Мы же дожили до майских, мы же храбры и круты,

Мы же с тобой... Поднимайся! Крепче сдвигаем щиты.

Памятник

Давным-давно оплакана война,

Но в шуме волн мне слышится «мементо».

Так старый танк, попутав времена,

Одышливо съезжает с постамента.

И обходя бетонные «ежи»,

Рокочет «Оккервиль», «передовая».

Так мёрзнет в карауле вечный жид,

Цигарку в кулаке передавая.

Так пахнет хлеб. Обычный каравай.

Без карточек. Ломтями на тарелке.

Так дребезжит немыслимый трамвай,

Глуша раскаты дальней перестрелки.

Так дети верещат: «Смотрите, кот!»

И он идёт, худой и величавый.

Несёт поток реки бумажный флот.

Вещает репродуктор: над Варшавой…

Мементо – мир! Вокзалы, пустыри,

Духи, пластинки, вальсы Мендельсона.

На улицах цветы и фонари.

В Крыму уже готовятся к сезону,

Выгуливают платья и собак,

Вздыхают над символикой момента…

Свистит снаряд. Смердит знакомый страх.

Рокочет танк, сползая с постамента.

Ласточки

Ласточки строят гнездо из липучей грязи –

Может, и неприглядно, зато не сглазят.

Угол под крышей, камень из Инкермана,

Шустрые птицы трудятся непрестанно.

Пух и перо на донце, снаружи глина.

Сохлое и пустое спаяно воедино.

Дремлют в скорлупках будущие летуньи,

Кто-то над ними держит весь день ладони...

Кони кричали, крыши горели в лунном

Ясном сияньи, шпарили пулемёты,

Всех беспокойных враз превращая в мёртвых.

Бились за землю, воду, чины, медали,

Дали друг другу жизни, не покидали,

Скупо делили банки, краюхи, крупы,

По шоколадной дольке – для мальчиков бледногубых.

Тише, не плачь, хату и печь отстроим,

Батька твой точно погиб героем.

Хочешь взглянуть на гнёздышко? Дуры-птахи

Спачкали ворот и рукава рубахи...

Ласточкам все равно – где война, где буря,

Кто вокруг дома ходит, хрипит и курит.

Лишь бы гнездо лепилось к старой татарской кладке,

Лишь бы стоял дымный огрызок хатки,

Лишь бы из грязи, из пуховой постели

Выбрались новые птицы – и полетели!

Конец войны

Когда уйдёт последний ветеран,

Война закончится.

Утихнет грохот пушек,

Свистульки пуль и хрип авиабомб.

Свирепый рокот танков, писк вертушек,

Неслышный вздох последнего письма,

Упавшего на пол – дощатый, мокрый.

Искусанные губы – дети спят,

Молчи, молчи, потом с утра расскажешь...

Исчезнет скрип горбушки под ножом,

И капли монотонно о бетон –

Кровь – жизнь, а мы с тобой в ладонях смерти,

Мы зерна, мы песчинки, мы вода,

И никуда и никогда не деться.

Над городом немеют провода

От груза бесконечных окружений,

И застрелиться впору, но кому

Вести одно из множества сражений

И в землю лечь до срока, одному?

Когда уйдёт последний ветеран,

Рассыплется венок смешных ромашек,

Истлеет фотография с Варшавой,

Умолкнет недопетая «Катюша»,

Уснёт гармошка в кожаном чехле.

И синий скромный стираный платочек

Сдадут в утиль. Медали, ордена –

Товары для блатных и антикваров.

Останется лишь голос. Левитан.

И ясное, звенящее «Победа!!!».

Прощай, война – концлагеря и гетто,

Солдаты-дети, красная газета,

Свирепое, горячечное лето...

И пусть не повторится.

Никогда.

Плач Евпраксии

Таволга, таволга, кровь затвори,

От всякой твари заговори –

Дикого тура, серого пса,

Чеки тележного колеса.

Таволга, таволга, сына укрой,

Тихой и жадной вечерней порой,

Шапку и плащ из тумана скрои,

Пусть не найдут ни враги, ни свои.

Сокол строптивый глядит далеко,

Ханские стрелы летят в молоко,

Чистая сабля, сухая камча,

Алое корзно не рвали с плеча.

Не обещали белый бунчук,

Юных наложниц, коней и парчу,

Не утащили мешком из шатра,

Не разрешили дожить до утра.

Князь мой весёлый уехал в Орду,

А воротился с монетой во рту.

Будет осада, беснуется тьма,

Терем княгини отныне тюрьма.

Грозные песни пойте, мечи,

Колокол звонкий, молю, не молчи,

Стража к воротам, в церковь родня,

Боже спаси тебя и меня!

Таволга, таволга, Волга-Итиль,

Крестик чернёный на белой груди...

С каждым пожаром небо ясней,

Княжич смеётся во сне.

Олина баллада

Гуляла Оля в маковом поле,

Хотела Оля лететь на волю,

Но то ли дети летать мешали,

А то ли люди не разрешали.

Покрылись крылья белесой пылью,

Иссякла сила, смело бессилье.

Гудели пчелы, краснели маки,

Спасали лаем село собаки,

Сырели крыши, не зрели вишни.

Легко ль живётся – повсюду – лишней?

Легко ль просёлком брести – крылатой?

Стань счастье крынкой, стань небо хатой,

Кровинка сердца – слезой молочной,

Текучей, сладкой и непорочной...

Чадит чубушник, чабрец печалит.

Соседкам Оля не отвечает,

Глядит в окошко, считает годы,

Сливает воды, не носит боты –

Босой по снегу, босой по травам,

Босой по скалам твоим кровавым!

Луна ленилась, линяло лето.

Гуляла Оля – не здесь, а где-то.

Ткала рубашки, блины творила,

Пока однажды не воспарила.

Четыре ночи её искали,

Глянь, пятым утром – дрова таскает,

Качает дочку, поёт негромко,

Водица в бочке, в углу иконка.

Хлопочет Оля в саду и поле...

А под подушкой – перо соколье.

Таганай

Поперёк руки талисман тайги,

Поперёк дорог – Таганай.

Вдоль большой реки от себя беги,

Догоняй меня, догоняй.

Где рябины в рост и рыбёшки в пост,

И медведи идут на «вы»,

И таятся тени падучих звёзд

В колыбелях густой травы,

Скорый поезд мчится на Уренгой,

Жёлтым светом зверье слепит,

Не глуши вино пополам с тоской,

Ляг на мшаник и просто спи.

Спи под злые песни великих рек,

Головой привалясь к сосне,

Утопи в болоте невольный грех,

Пусть его похоронит снег.

Сахарком с ладони лосей корми,

Старый паспорт отдай огню.

Тех, кто выйдет к людям, зовут людьми...

Обману тебя, поманю.

Пестроцветной яшмой в камнях мигну,

Спрячусь змейкой среди корней.

Зашипят старухи: пошёл ко дну.

Ты ответишь: ушёл за ней.

В те края, где гордый отряд тайги

Стал на страже туманных круч,

Где не знают нот городской тоски,

Длинных дней и свинцовых туч.

...Перебрав сто тысяч чужих невест,

Китежградов и Палестин,

Ты найдёшь меня на краю небес.

А когда найдёшь – отпусти.

Роза ветров

Человек уходит в горы

Неподъёмно далеко.

Рисовать в снегу узоры,

Ледяное молоко

Пить, дивиться оголтелой

Семицветной синеве.

На вершине ошалелой

Написать: «Я жив, привет!»

Человек уходит в море

Слушать верные ветра,

Побеждать в извечном споре,

Курс и траверс выбирать.

Видеть пальмы и вулканы,

За хвосты таскать китов.

Брать себе чужие страны

Лишь моряк всегда готов.

Человек в тайгу уходит

Испытать себя на прок.

Стать ключом лесных мелодий,

Стать столбом лесных дорог.

Честный нож и хлеб промёрзлый,

Хриплый голос глухаря.

Если вдруг исчезли звёзды –

За деревьями заря.

Человек идёт навстречу

Вдох на вдох, глаза в глаза...

Ветер носит, время лечит.

Что ещё тебе сказать?

Выбирая, выбирают

Не бытьё, не забытье.

Только ту, с которой тает

Сердце снежное твоё.

Не боли

У куста боли, у моста боли…

У тебя фрегат и маяк вдали,

Мокрый парус в морду, стальной хребет,

Сто смертей чужих, сто бесовских бед,

Семь грехов – за каждый положен пост.

Ты хотел идти босиком до звёзд

И усесться прямо на край земли.

У кита боли, у крота боли…

Ты плясал как бог и ломал каблук,

И любил весёлых своих подруг,

И лупил таких же морских бродяг,

И швырялся золотом, уходя.

Дзынь о стойку талеры и рубли!

У ерша боли, у чижа боли…

Где б ты ни был – битый, едва живой,

Обветшалый парус под головой...

И лежать легко, и дышать легко,

Вспоминать гребцов своего Арго,

Призывать матросов и пушкарей,

В море прыгать с каждым из якорей.

Вышибать бочонок и рвать петлю.

Знай – за нас двоих я тебя люблю.

Я весёлый ветер шальных широт.

Я тот дождь, что льёт в пересохший рот.

Я последний выстрел, чужой каяк.

Я прямая линия.

Я – маяк.

Обходи планету, вяжи узлы,

Ненасытной Сцилле бросай мослы.

Прыгну канарейкой на край Земли.

Были-не-были-небом-мы…

Не боли!

Молитва о коте

Господи, сохрани жизнь моему коту.

Пусть он и дальше пялится в пустоту,

Любит гонять за пробкой, сшибать герань,

Будит меня, паршивец, в такую рань!

Господи, там на небе полно котов,

Пёстрых и толстых, а я ещё не готов.

Пусть мой дерёт обои, орет в ночи –

Знаю, он точно когда-нибудь замолчит.

Но не сейчас, пожалуйста – вот он лёг,

Мягкий и тёплый, тощенький уголёк.

Чмокает, ищет мамку, вильнул хвостом.

Нет бы им жить единожды лет по сто…

Господи, это глупости, слезы и маета –

Если так нужно, бери моего кота.

Вон Авраам сына тебе принёс.

Сын же важнее, чем кот, или, скажем, пёс.

На, возьми осторожно, это котик, а не дракон.

Пахнет полынью, летом и молоком.

Может обнять за шею, куснуть, шутя,

Сделал с полсотни чёрных шальных котят.

Ты береги его, Господи, гладь, корми.

С ними, хвостатыми, хлопотней, чем с людьми.

Пусть не филонит, ловит мышей в раю,

Тихо мурлычет баюшки, кот-баюн.

Пусть обо мне забудет – он зверь, не друг.

Но если вдруг с мяуканьем спрыгнет с рук,

Ты покажи: вот город, вот дом, в окне

Виден хозяин, думает обо мне,

И о тебе, кот, что ушёл с Земли…

Господи, если можно продлить – продли!

Улетела звезда

Колокол бом. Выгорел дом. Тронулся вдаль вагон.

Плачет дитя на одном берегу. Я – навсегда – на другом.

Хоть разожги сотню костров, хоть до утра рыдай.

Плачет ребёнок на берегу и не попасть туда.

Нету ни брёвнышка, ни моста, ни золотой ладьи.

В небе над нами висит звезда, невидимая людьми.

Ей бы ютиться в моем дому, слушать: поёт капель,

Дядька-котейка пришёл качать лапами колыбель.

Трое бродяг принесли сундук: мячик, рожок, волчок.

Пусть подрастает весёлый царь – мы до поры молчок.

Три пастуха, три ведра даров – масло, снежок, пахта.

Пусть для царевны спекут пирог. Жарче гори, плита!

Яблоня ждёт, и малина ждёт – сад без детей не сад.

Ёлочной данью для вас полны ласковые леса.

В блеске огней, мишуры, шаров праздник стучится в дом…

Плачет дитя на одном берегу. Я навсегда на другом.

Нету ни брёвнышка, ни моста, тряпкой опал живот.

Птицей-синицей летит звезда к тем, кто сегодня ждёт.

В мягкие нити сплету слова, будет хороший шарф.

Верю, согреет тебя в пути, маленькая душа.

Мама и папа и новый дом, овцы и алабай.

Вместо хрустальных речей дин-дон сладкое баю-бай.

Спи, мой хороший, в чужом краю, и не смотри в огонь.

Тают следы на одном берегу. Я – навсегда – на другом.

Колыбельная для будущей мамы

Солнце село за долиной.

Печь саманная дымит.

День короткий, путь недлинный,

Встречи с милыми людьми.

По-татарски шепчет речка,

Божий дар её вода.

Под ладонью – тук – сердечко.

Станешь мамой? Да-да-да!

Будут лошади и козы,

Виноград и алыча,

Поле бывшего совхоза,

Тёплый хлеб и белый чай,

Чёрный чайник из Китая,

В волосах седая прядь…

У огня сердца оттают –

Нас зиме вдвоём не взять.

Отсидимся, отпоёмся,

Отпечалимся, пока

Звёзды спят на дне колодца,

И гуляют облака.

За долиной мир суровый,

Страшный, суетный, большой.

Здесь котята и коровы,

Здесь тепло и хорошо.

Ничего не приключится

Печки-свечки, глушь и тишь.

Новый день в окно стучится,

В животе растёт малыш.

Мамина колыбельная

Спят усталые игрушки,

Погремушки ползунки,

Зайка – ушки на макушке,

Книжки, краски и коньки.

Все часы устали тикать,

Толстый чайник не кипит.

В тёмной детской тихо-тихо.

Все в порядке, мама, спи...

Малыши растут ночами,

Глянь-ка, платьица тесны.

В мае двойки получали,

Новым летом влюблены,

Вот уже летят из дома –

Новосиб, Монако, Кипр –

К дорогим и незнакомым.

Все в порядке, мама, спи.

По дороге с облаками,

На заводе, в гараже

Эсэмэски пишут маме

Дети, взрослые уже.

Посмотри – внучок родился,

Передай, прости, купи,

Вот и зайка пригодился.

Все в порядке, мама, спи.

Полигоны и больницы,

Кандагар и Карадаг.

Разлетелись наши птицы,

Поредел народ бродяг.

Далеко не значит страшно.

Белый свет глаза слепит...

Мы, конечно, станем старше.

Все в порядке, мама, спи.

Мышкина колыбельная

Лезет мышь на Агармыш

Выше вишен, выше крыш,

Выше Миши, звонаря

Ничьего монастыря.

Выше вязов, выше круч,

Серых туч и чёрных туч.

Мимо сов и мимо лис,

Мимо ста свирепых крыс,

Мимо ласки и ужа

Пробирается, дрожа.

Ишь, мышонка тащит мышь

На зелёный Агармыш.

Ждёт полуночи она,

А когда взойдёт луна,

Тихо пискнет мышкин сын:

– Мама, дай мне жёлтый сыр!

...Хрустко листьями шурша,

Лезет мышь с Агармыша

И несёт мышонка в дом,

Нос испачкан серебром...

Сестрёнка

Иди на ручки, детка – маленькая, усталая,

Сорокалетняя, по уши в отношениях.

Хамит портниха: «Где скажете делать талию?»

Прошло полночи в таких нелепых телодвижениях.

У сына кризис проклятой гендерной идентичности,

У дочки двойка, акне и одноклассники.

Когда б мы жили во времена античности,

То возложили жезлы б на эти праздники.

На новостные телеканалы, такси, гостиницы,

Жару до одури в плавленых человейниках.

Блины комками дряни слетают с блинницы,

Коты подрались, дурни, и получили веником.

Любимый выбыл к черту из списков и географии,

Под сердцем дырка, оттуда снова сквозит и капает.

Френдлента бита – там пересуды и эпитафии,

У тётки йорик упрямится и не какает.

Какие к черту орловцы, избы, пожары в здании?

Попить бы кофе на перекуре, заесть мороженым.

Потренируйся, маленькая – летание

Не только гордым орлам в награду за дурь положено.

Иди на ручки, все будет мимо, тепло и ласково.

Мы вышьем Шиву на полотенце и вытрем волосы.

Асфальт расчертим судебным мелом, сыграем в классики.

Картина мира, мирок на марке, порты и полюсы.

Смотри, сестрёнка – покуда живы, мы сможем справиться.

Утри-ка слезы, гляди на небо, лети в Италию.

Пусть скажет некий властитель Рима: привет, красавица!

И пёс бродячий пусть ткнётся носом в твои сандалии.

Баллада о рыжей девочке

Не усмотришь за девочкой рыжей –

То медведь, то скрипач, то ковбой.

Сонный ангел крадётся по крыше,

За спиной рюкзачок голубой.

От дождя потемнели кудряшки,

От усталости тянет прилечь –

То ли дело работать на Пряжке,

Дурачков и бабулек беречь.

То ли дело считать в Эрмитаже

Дискоболов, менад и Данай,

Загорать на обветренном пляже,

Доставать самоцветы со дна.

Что ей, рыжей, не спится полночи?

Отчего так и тянет тоской

От лоскутной, тряпичной, рабочей,

Неприглядной её мастерской?

У ковбоя пятно на ковбойке,

У медведя лицо колдуна,

А скрипач развалился на койке –

Все пропало, порвалась струна.

Ангел шепчет: устали игрушки,

Забирайтесь в свои сундуки.

Ни «хвоста», ни жучка, ни наружки,

Ни причин для бессвязной тоски.

Что сегодня на свете творится,

Кто коптит, кто летит в Амстердам

Знает кукольных дел мастерица,

Мать ковбоев, медведей и дам.

Сонный ангел играет на флейте –

Жаль, ему не хватило струны –

Перелётные песни о лете,

Котильоны обратной луны.

Рыжей девочке снится Тортуга,

Белый замок, заброшенный сад.

А над крышей качается вьюга,

И снега засыпают мансар...

Мэмсахиб

Английские старые девы

С зонтами и саквояжами

Отправились мерить землю

Запутанными вояжами.

Смешные и сухопарые,

В ботинках на мелких пуговках.

Над ними смеялись: замуж бы,

Вас взяли, миледи пугало.

Куда вас несёт – в Танзанию,

В Каир, в Эквадор, в Тартарию?

Наш мир не откроют заново,

К чему вам гербы, гербарии,

Этюды в крови и копоти,

Хинин, каломель и скальпели?

Они подбирали волосы,

С которых дождинки капали,

И шли кто куда – к сипаям ли,

В гаремы и лепрозории.

Бывало, скользили, падали

Бывало, бросались в море и

Тонули или до берега

Доплыть успевали рьяные.

Одних занесло в Америку,

Другие за обезьянами

Тащились по джунглям, плакали,

Вскрывали чирьи и заговор,

Давали хинин на сахаре,

Учили молиться заново.

Парили над пирамидами –

Красавицы в снах горячечных –

И слали открытки с видами,

Забыв о деньгах протраченных.

Кузен, посмотрите – Африка,

Саванна, жирафы, женщины.

Езжайте-ка прочь из Каррика,

Ищите себя в движении...

Ах, как на них злились в Обществах,

Собраниях и Коллегиях –

Открыли. Внесли. Доходчиво.

Ученыё дуры пегие!

Этнографы и ботаники

В Калькуттах, над Эверестами,

Глядят со страниц Британики.

А сколько ушло безвестными?

Прощай, мэмсахиб! Упрямица,

Забытого века пленница.

Ни имени не останется,

Ни истины не изменится.

На смерть

Она угасла в среду. От жары

Мягчел асфальт и плавилась помада.

В Крыму разбушевались комары,

В Италии футбольная команда

Тонула в кьянти – выбили, ура.

В Твери на свет родились пятерняшки.

В Калуге хиппи пели у костра.

В Удомле Маша дёргала ромашки.

Текла, пекла и ссорилась Москва,

Делили публикации пииты,

Мигранты подвернули рукава,

Собрались бить и сами были биты.

В квартире на седьмом мяукал кот,

Броском подушки изгнан с пьедестала.

В квартире на втором писали код.

На третьем пили чай... Её не стало.

Сегодня забирают, не спросясь –

Ни тройки, ни суда, ни приговора.

Равны жена и шлюха, бомж и князь

В вонючей клетке перегретой «Скорой».

Поэтов там хватает, но призыв

Не разбирает годы и награды.

Легко ли уходить в раскат грозы,

В июльский марш московского парада?

Какой же там на небесах банкет!

Они читают – хрипло, с перехлёстом.

И рвут стихи, меняя да и нет,

И кажут фиги безразличным звёздам.

Баллада Лисьей бухты

Ты был ботаником, приятель, безусым юнцом,

Рванул на месяц в Индию вместе с отцом.

И там увидел Махарани, босоногую апсару Гоа.

Она играла фаерами и, толпу веселя,

В одном бикини выходила танцевать на углях.

Звенели тонкие браслеты, и стремительней кружилась земля.

Она вгляделась, улыбнулась, прикоснулась рукой,

Душистой, маленькой и смуглой, беззащитной такой,

Сказала: baby, baby, baby don't afraid and go on!

И ты шагнул, смешной мальчишка, прямиком на огонь,

Сжимая потную, горячую, родную ладонь.

И ты прошёл без остановки и впервые заслужил поцелуй.

Назавтра был билет в Калькутту, и отец настоял –

Забудь про уличную девку, ведь она не твоя.

И ты вернулся в серый Питер и успешно поступил в институт.

Штаны просиживал на парах, грыз Фортран и матан,

Учился пить и охмурять немногочисленных дам.

Играл с друзьями, опрометчиво считая, что блюз,

Искал себя на фестивалях и в тусовке олды,

Мотался в Крым и на Байкале получал за труды,

И стал чертовски популярен, первый парень и безбашенный фрик.

К тебе ходили за советом, приносили траву,

Попеременно приглашали на Алтай и в Москву.

Девчонки ждали у подъезда, улыбаясь и моля "посмотри".

Ты каждой Еве делал новый упоительный сад,

Надеясь встретить неземное благородство апсар,

Они просили слов и денег, матерились и хрипели "ты мой"!!!

Какая ревность, дорогая, я живу наугад,

Ищу ключи чужого рая на других берегах.

Ступай-ка замуж за цивила, приоденься и косметику смой!

Но все кончается, и тема исчерпала сюжет.

Ты поболтался на балконе на восьмом этаже,

Потом постригся, бросил дудку, сдал любимую гитару в ломбард.

Стал аналитик в бизнес-центре, считаешь бабло,

Жена и мама полагают, что тебе повезло,

И лишь отец молчит на кухне, глушит виски и врубает Дорзов.

Он пил свободу, не жалея окровавленных губ,

Он помнил Цоя и Сашбаша, ленинградский рок-клуб,

Теперь он менеджер в отставке, неподъёмен, бесполезен и туп.

А ты живёшь от банка к бане, проводя год за два.

И вспоминаешь, как в десятом полетел на Гоа,

Вот только вместо Махарани – наркоманы, троглодиты и срань.

Вокруг трансуха, дискотеки, нищета и ворье.

И даже гуру Варанаси не слыхал про неё.

Ведь на углях танцуют садху, а не бабы, потрясая бельём.

И ты живёшь, ворчишь на сына, изменяешь жене,

Ты позабыл, как улыбаться наяву и во сне,

Ты серый камешек опоры на великой ленинградской стене.

Лишь раз в году ты уезжаешь – просыпаться в Крыму,

Якшаться с добрыми друзьями, но стоять одному

В уютном месте у оврага, где табунщики пасут лошадей.

Ты мокнешь в море, не надеясь отстирать добела

Мечту, которая манила и по свету вела,

Ты слишком стар для приключений, новых истин и великих идей.

И ты бухаешь в Лисьей бухте, щедро поишь шалман,

Глядишь на волны, полагая – пред тобой океан,

А разношёрстная тусовка – короли и королевы Гоа

Вцепившись в гриф чужой гитары, ты лабаешь блюза,

Сегодня можно дать огня и отпустить тормоза...

Что за девчонка на пороге – улыбается и смотрит в глаза?

Как будто не было бесцветных и бессмысленных лет,

Все те же розовые губы и звенящий браслет,

И копоть въевшаяся в пятки – если тронешь, то останется след.

Вокруг таврические горы, над головой Чумацкий шлях,

Пойдём, сегодня я станцую для тебя на углях,

И небу видно Махарани, и стремительней кружится земля!

Пятая песня для короля ящериц

Бронзовый король ящериц греется на горе.

Щурит на рыбу солнце глаза зелёные.

Слушает – море смеётся на до-ми-ре,

В терцию или квинту звучат влюблённые,

Скрипка играет страхи, гобой орет,

Мальчику бы поучиться ещё до осени...

Пока жив король ящериц, музыка не умрёт,

Пусть даже все музыканты её забросили.

Если король танцует – играет гром,

Молнии лупят по облакам и пристаням.

Если берет гитару – мы слышим ом,

Дом и дорогу, маятники и выстрелы.

Преданных подданных в мире не перечесть,

Стопом идут по свету, маячат кофрами,

Молятся блюзу, носят благую весть,

Часто бывают искренними и добрыми.

Венчанным с музыкой – слышать и понимать,

Гулко молчать, струны терзать, сутулиться.

Истинно – позабудешь отца и мать

И с королём выйдешь играть на улицы!

У короля ящериц – тысяча королев,

Чёрных и жадных, рыжих и ослепительных,

В каждой звенит и плачет чудной напев,

Флейты Тибета и фортепьяно Питера.

Он выбирает натянутых, как струна,

С пламенным ядом и хрипотцою в голосе,

С бездной зрачков – не досмотреть до дна,

С вереском Лугнассада, вплетённым в волосы.

Пусть заиграют «Зелёные рукава».

Тише, бродяги – король пригласит избранницу.

Именем королевы любовь права!

Блеск малахита навеки в глазах останется.

Смотрит навылет. Стынет немой вопрос:

Горькую радость ищешь? Обрящешь ли?

Я пестрокрылка, княгиня речных стрекоз.

Мне никогда не стать королевой ящериц...

Слишком мало

Лето длили. Рвали джинсы, на траву бросали шали.

Слезы лили. По Дворцовой босоногими бежали.

По парадным заседали – подоконники наружу.

Зло и жадно целовали разукрашенных подружек.

Поступали. Отступали, забривали, залетали,

Трали-вали напевали на заслуженном привале.

У Атлантов в ночь прощания плечом к плечу стояли…

Кто в Атланте, кто в Тибете, кто в Берлине, кто в Бат-Яме.

Кто профессор, кто бродяга без домов и документов,

Кто повеса, монсеньор редкоземельных элементов.

Кто на яхте. Кто-то в лодке, меч в руках и рог расколот.

Цепь объятий. И молитва – да помилует нас город!

Нас осталось слишком мало для Европы и Тавриды.

Слишком мало, чтобы помнить застарелые обиды.

Маг и Башня. Королева Роз в кольчуге Ланселота.

Было страшно. Стало ясно – пассажиры и пилоты.

У штурвала как один, без выходных, в своей тарелке –

Серым шелком штопать небо от Исаакия до Стрелки.

Не сдаваться. Дождь по крыше бьёт, и бабочка на шаре…

Им – за двадцать. Прочь сандали, по Дворцовой – побежали?!

Свободный поиск

Женщину ищешь. В счастье и горе,

В маленьком платье, цветном уборе,

В пене морской и туманной дымке,

На фантастическом фотоснимке.

В Киеве, Витебске, Монреале,

На поединке и карнавале,

С чашкой эспрессо на остановке,

С белым котом на ночной парковке.

Ищешь – смешной, неумелый, пьяный,

Вывернув город, порвав карманы,

От кочевой красоты немея,

Милая, разве в своём уме я?

Ищешь – покоя, тепла, блаженства,

Несовершенства и совершенства,

Чрево, ладони, хозяйку хаты,

Срыв поцелуя, копейку платы.

Женщина – ветер, вода, ракушка,

Кружка воды, соловей, кукушка,

Скрип «итого» в повседневной смете,

Сладкие губы Санта Муэрте.

Ищешь и шаришь, песком шурша...

– Здравствуй. Вот я – душа.

Не как все

Хотелось искренне, не как все:

Работа, машина, дом.

Любить детей, собирать друзей...

Но в полночь случился шторм,

И нас разбросало в такую даль,

В такую слепую глушь...

Вчера ты ножик в забор кидал,

Спасал червяков из луж,

Ходил под парусом, находил

Монеты на жёлтом дне.

Сегодня ты ночевал один

В какой-то чужой стране.

Где ночь не ждут и свечей не жгут,

Без радости пьют вино.

Где просто сходятся и живут,

Подумаешь, что темно.

Сегодня, завтра, на сотню лет,

Ни искорки, ни огня,

Нескучный сад, выходной билет,

И пьяненькая родня.

Меня забудешь как сон пустой,

Как вписку в чужой Москве,

Как тропку в Лиску и окрик «стой»

И небо – вперёд и вверх.

И зов заката и мыс Капсель,

И грохот морской тяжёл.

И я уже не смогу как все,

Куда бы ты ни ушёл...

Баллада светотени

Тени чаек – на серых скалах.

Тени рыб – на песчаном дне.

Скачут тени коней усталых,

Кружат тени больших камней.

Тени тополя непроглядны,

Тень от яблони – кружева.

Тени кукол всегда нарядны,

Тень винтовки всегда мертва.

Тень от бабочки эфемерна,

Тень от города тяжела,

Тень собаки осталась верной,

Тень ошейника принесла.

Тень любви застилает солнце,

Тень свечи по ночам коптит,

Тень бродяги-канатоходца

Кувыркается и летит.

Тень креста упадёт с вершины

В ослепительной темноте...

За тобой я на свет спешила,

А вчера ты отбросил тень.

Сей час

Всякому хочется быть любимым:

И властелину в высокой башне,

И гончару, и быку на пашне,

И менестрелям, и пилигримам.

Всякому нужно тепло ладони:

Псу на цепи и коту в подвале,

Маске-бауте на карнавале,

Птице, что села на подоконник.

Всякому – чистой сердечной ласки.

Яблоне, вишне, степной колючке,

Ящерке, девочке-белоручке

Злому солдату в помятой каске.

Хочется чуять, встречать, встречаться,

Розовым утром умчаться к речке,

Добрые книжки читать при свечке,

Как молока, причаститься счастья.

...Если же радость проносят мимо,

Словно вино на пиру весёлом –

Брось рисовать вензеля на стёклах.

Сделай кого-то сей час любимым.

Летная погода

Ангел не хочет в космос – там холодно до икоты,

Там не растут сладкие баккуроты,

Там ничего не растёт, не шипит, не блеет –

Только звезда гаснущей спичкой тлеет,

Бьются о сталь осколки, и глохнет рация,

Хищное солнце плюётся протуберанцами.

Сходят часы с орбиты, дробясь на части,

Даже до Сына всуе не докричаться,

Даже на крыльях не пробежишь ни шагу,

Душу собаки глупой не словишь в шапку,

Встанешь по стойке смирно – парад планет,

Кажется там, в пространстве, и бога нет...

Лучше остаться штатным девятой роты,

Рвать виноград и сладкие баккуроты,

Переводить старушек и письма с хинди,

Блудных котов доставлять в квартиры в пристойном виде,

Шить старым девам чепчики и сорочки,

Лезть за кольцом венчальным в гнездо сорочье,

Мирно хранить штурманов и пилотов,

В тень дельтаплана влиться, легко и плотно,

Плотнику подавать доски сырого кедра...

Нет же – в четыре тридцать летит ракета.

Там человек без царя в голове и сердце,

Тесно ему и потно, не оглядеться,

Хуже собаки, хуже любой букашки,

Капают в рот хлопья безвкусной кашки.

Там человек!

Ангел, поправив нимб,

Крестится и с разбегу летит за ним.

Мой путь

Я прожила сорок лет на свете,

Нескучно и горячо,

Ныряла в море, ловила ветер,

Плевала через плечо.

Бродяг и принцев гулять водила,

Готовила им обед,

Ловила их, кофе и чай студила.

Теперь я иду к тебе.

Я прожила сорок лет сорокой

Без голоса и хвоста,

Была немилой, была жестокой,

Ни разу не суперстар.

Копила книги, тряслась над ними,

Дрожала в ночном купе,

Тайком на стёклах писала имя.

Теперь я иду к тебе.

Мне было больно, чертовски больно,

И страшно и тяжело.

Зато меня миновали войны

И небо не подвело.

С тобой я в муках детей рожала,

Рыдала, моля «убей»,

Друзей теряла, друзей держала.

Теперь я иду к тебе.

Колючка, грешница, суматоха,

Ни паспорта, ни жилья,

Соринка, искра на нитке тонкой.

И всё-таки это я.

Светло любила, была счастливой,

Все делала по судьбе,

Клялась железом и конской гривой.

Теперь я иду к тебе.

Девчонка, старица, божья дудка,

Что по миру, то и в мир.

Я слышу чётко и вижу чутко

И честно прошу – прими.

Сердце бури

Сердце бури – точка невозвращения.

Бесполезно метаться, просить прощения,

Петь, молиться, глядеться в чужие лица –

Шторм пришёл и намерен длиться.

Нет пощады – утлый кораблик нА море.

Зря дельфины рядом полночи плавали.

Смыты шлюпки, шлюхи, вино столетнее,

Ни души на палубе. Мы последние.

Все измерено, взвешено, перемечено –

Книги, лиги, горы, мужчины, женщины.

Все забыто – только глоток покоя и

Небо в прорези облака голубое.

Кем мы завтра проснёмся – сирены, кракены,

Пара чаек, что в море сегодня плакали,

Пара трупов на белом песке? Туземки

Оберут карманы у мёртвой девки.

Одиночки мёрзлые и безлюбые,

Соль белесой коркой сковала губы и

Ни словечка больше, ни в крик ни в шёпот.

Жизнь летит и уходит в штопор.

Сердце бури – место, где все закончится.

Встречи, ночи, письма, звонки и почести,

Добрые советы, дурные вести...

Помни – здесь и сейчас – мы вместе.

Чайная ночь

Хриплый голос речного кораблика.

Одинокий рябиновый куст.

Золотого московского яблока

Зябкий, пряный, отчаянный вкус.

Небо высится, высится, высится,

Серебрится каймой голубей.

Если тучно – сегодня не выльется.

Если слёзно – не трогай, не пей.

Чайной ночью вода превращальная

Унесет – на Алтай, на Утриш.

Шаль на плечи – шальная, прощальная.

Лишь о музыке не говоришь –

Тронешь ноту – на шее, где родинка.

Отзовётся высокое до.

Не Москва, а речушка Смородинка.

От росы потемнелый подол.

Дом старинный. Грибы и черничники.

Пыль Псалтири. Иван Златоуст.

И узором на сохлом наличнике –

Одинокий рябиновый куст.

Если вам хочется поблагодарить автора за прочитанное - это сюда: 4100167022198 ЯД или 5336690131525810 Сбер

Скажу спасибо за репосты, отзывы и так далее. Книга подлежит бесплатному открытому распространению, ее можно выкладывать и цитировать с указанием авторства.