Обложка Цикл стихов о городской жизни, или поэма "Семь"

Цикл стихов о городской жизни, или поэма "Семь"

Клинч Конрад

0% прочитано
Стандартный
Клинч Конрад

Цикл стихов о городской жизни, или поэма "Семь"

Город

Город. Старый и мрачный город застыл в лучах уходящей эпохи

В нём, простой человек, потерян навек, забыт навсегда в суматохе.

Город знает его секреты. В шкафах скелеты не спрятать от глаз

Город чувствует, город внемлет порокам душ развратившихся в нас…

Город вечером. Делать нечего. Настежь окна вскрывают тоску,

В ней, простой человек, находит ночлег, дилеммой зажатый в тиски:

Сердцу горестно, просит совестно выйти в ночь, до рассвета гулять

Разум совестно, просит горестно ночью спать. И мечтам - не доверять.

Город спит. Для кого-то город убит. Схоронен землёй в перестройке,

В ней, простой человек, отыщет ответ в стакане допитой настойки

Сон – лекарство от боли до боли известных проблем, с существительным лень

Жизнь – реальность, в которой приходится «быть» и мириться с числительным семь.

Город утренний. С болью внутренней люди в пробках спешат на работу,

В ней, простой человек, и сотни других калек молятся на банкноту

Тратят молодость, видно холодность вглубь проникла и жрёт изнутри

Чрево пышное. Совесть лишняя. Копим быт от зори до зори.

Дороги

Линии. Линии. Линии. Знаки. Петли. Пробки. Ямы. Штрафы. Мысли…

Меняется хаос застройки больших городов, как картинки из фильмов.

В них сотни сюжетов сплелись воедино, транслируя тайные смыслы.

Ни глобус, ни ветку, ни льва не получат актёры тех фильмов без титров.

Дороги, покрытые пылью веков, одиноко томятся в тени городов,

Дороги затоптаны множеством грязных подошв каблуков и ботинок.

Дорогами сшиты пространство и жизни, застывшие в окнах домов,

Дороги в начале, дороги в конце, а меж ними полсотни тропинок.

Дороги. Дороги. Дороги… Избиты, забыты, убиты, сокрыты,

Истёрты до дыр и из памяти стёрты Дороги, ведущие в быт

Грунтовкой, щебёнкой, асфальтной гребёнкой, судьбой бессердечной изрыты.

Стоим. На проспекте Свободы затор. Стопори. Светофор. Не горит…

Уже не горит и огонь за сплетением солнца. Не светятся фары.

Не видно дороги. Парковка-обочина - жизни пощёчина. Гнев…

Дороги к успеху везут дураков, а достойным фальшивят фанфары,

Терзают полотна дорог бесконечные мысли, взводящие нерв,

И слышится внутренний голос: «Постскриптум – в дорогу! В дорогу! В дорогу!»

Во мрак, в бесконечность, в слепую беспечность, в закрытый на веки гештальт.

Мосты, переезды, чужие подъезды рождают инстинктов изжогу…

Бежать от себя, убегая от правды в песок и битум. В щебень. В филер. В асфальт.

Завод

Це о(CO), це о два(CO2), эс о два(SO2), эн о(NO), эн о два(NO2), о три(O3), пэ бэ(Pb). И многое другое…

Таков состав воздушных масс, коптящих слой Земли, что называют атмосферой.

Горят цеха. Дымятся жерла труб. С годами множится зверьё отраслевое -

Ему плевать. Его зовут Завод! Стоит в веках порабощённый литосферой.

На завтрак жрёт людей. Под вечер гонит их домой, «счастливых», с заработной платой.

Создал с лихвой рабочих мест. Герой труда, партийный член с ехидною гримасой

Налоги платит, моет, в долг даёт. Наладил связь с шестой незапертой палатой

И знает правду – он не злой. Он ключ. Посмел крутить роман с Индустриальной Кассой.

Фундамент треснул. Дыры в крыше. Вкось дверной косяк. Нагар и пыль на кирпиче,

Но он живой. Он здесь, сейчас. Вдыхает жадно едкий смог в финансовом приюте.

Когда-то был красив. Хотел любить. Любил мечтать. И нужным был на целине…

Прошли года. Сменилась власть. Теперь былые ценности испачканы в мазуте.

Она же – нефть. А нефть – пятно… Из денег. Вплавь идёт на нужды якобы прогресса.

Проблема есть. Решать её затратно. Подал иск Гринпис. Составлен эпизод

На суд присяжных смотрит наш Завод. «Виновен!» - в крик твердят служители регресса.

Закон суров. Заводу дали срок. В тюрьме завод. Зарос травой. Забыт, заброшен…

Дверь

Бурлящий город. В НЁМ река. В НЕЙ остров. В НЁМ острог

Там нет мостов и нет дорог. Гомморы брат – Содом.

Попасть туда непросто, даже тем, кому прописан эпилог.

В остроге том, длиною в жизнь стоит высокий дом.

Второй подъезд. Второй этаж. Вторая дверь налево.

На входе фейс-контроль. Громила Минос – «хвост змеёй»,

Хранит господ. Хранит и чернь. Хранит и блудных девок,

Приплывших в тот публичный дом известной всем рекой.

Харон устал. Харон уж стар. Харону нужен отпуск,

Протёр до дыр людским нутром свою ладью,

Речная гладь темна. В луны-ночи печален отблеск.

Поэт спешит на «тот конец» с врагами есть кутью.

Он видит дверь: «Оставь надежду всяк сюда вошедший,»

Он к ней уж столько лет спешит, сбивая шаг ноги.

Простой романтик, с горя от ума во мрак сошедший,

С душой отцветшей хочет страстно впасть в свои грехи…

Горит камин. Горит душа. Горят глаза от страсти…

Закрыта дверь. На ней засов. За ней чертог, где можно всё.

И всех. И в разных позах. «Весь мир в твоей незримой власти,

Бери пока дают, а, взяв, имей по кругу всё.

И всех. И в разных позах…» – сказал Суккуб во тьме сансары,

И он, Поэт, увидел то, с чего берёт начало Жизнь,

С чего идёт молва, и зависть, и людские ссоры,

С чего сюда спешат со всей Земли, оставив жизнь…

Нагой посыл. Нагой инстинкт. Нагие мысли, чувства

Ласкают сущность душ и тел в надгробном мире зла.

Нагую грудь. Нагую вульву… Нагое тело чествуй,

Когда войдёшь в чертог, сокрытый дверью номер два.

Паб

Стареет неделя к субботе. А здесь до утра молодеет душа.

Бутылочной формы стекло с этикеткой. Цветные картинки и свет,

Как осени поздней опавшая в слякоть листва. И уже не до сна…

И дождь, моросящий вторую неделю, не может нарушить бесед,

Под пинту хорошего эля за барным притвором в стакане без дна.

Там бездна историй, и без аллегорий спиртное расскажет рассказ

О том, как мужчина, примерно, лет тридцать, в тот паб заходил помечтать.

Сигара «Фиаско», салфетка, и ручка, и портер – привычный заказ.

Всегда прибывал с учебником Ницше. Цитату-тост любил повторять:

«Возобладайте над завистью!» - хлопнув по шее полпинты за раз…

В общем, он сидел, курил, писал и пил. И ждал, когда появится она.

Его любовь. Его мечта. Его печаль и мука… Может, просто сука?

Заходит в тот же паб. Напротив - стол. Мундштук, «Триумф» и виски. Хлестче хука

Бьёт по пьяной роже внешним видом. Юбка выше бёдер. Грудь оголена…

Флирт и смех. Вчера – с одним, сейчас не с ним. В постель, вообще, уляжется с другим,

Прощальный «чмок» на утро. Вот и всё. Была и нет. Ушла долой с похмельем.

И жизнь твоя, уже не сможет быть как прежде. Жди. Ищи. Страдай бездельем,

Как тот мужчина с книжкой. Желчью поит сам себя. Придумал псевдоним,

Сердце дарит, мир клянёт в стихах, что пишет ручкой на салфетке дочерна.

Когда-нибудь его любовь, чьё имя Клио, в паб зайдёт и сядет вместо Ницше

Стихи прочтёт и скажет: «Мой любимый, я – твоя!». И сердце будет биться тише…

Тише. Тише! Спит старик с протёртой книжкой. Пусть проспится, дурень, до утра

Памятник Урбанизации

Молчите, ходите туда сюда. О Них ни слова никогда… Никто не скажет Им: «Спасибо!». Никто не скажет Им: «Люблю!». Никто стихов для Них не пишет, и слов от Них никто не слышит, Как будто нет у Них души. И нет судьбы. Лишь чертежи…

Марал бумагу инженер, хотел удачным сделать экстерьер. Металл, кирпич, бетон, фанера слились в фасад тюрьмы-вольера Где много чёрствых жадных душ гребут к себе побольше куш, Где днём и ночью есть работа. Где зависть есть, и есть забота.

Где культ успеха восхваляют, добро и честность принижают, Гордятся все своей персоной. Рогаты бесы в гроб с короной. Штампуют деньги, всласть и силу. С собой утащат тлен в могилу, Надгробный камень из бетона – истоки жанра фельетона.

Пройдут года и в априори пусты, безлюдны коридоры, Дома, цеха, мосты, заводы. Дороги, трубы, урны, стоки. Одни живут поменьше века, другие помнят цикл жизни человека Стоят убитые тоской во тьме веков, поросшие травой…

Всё также ходите туда сюда. Молчите. Мысли в никуда Пока не поздно бросьте гордость. В кулак сожмите воли твёрдость. Не будьте к Ним зазря жестоки! Твердите всем вот эти строки: «Даёшь добро всей нацией! Воздвигнем памятник Урбанизации!»

Моторы

Жизнь кипит. Суетятся моторы. Моторы под кожей зашиты в узоры

Стянувшейся плоти от ран и порезов, испытанных стрессов и ржавых протезов.

Людская натура - людское нутро обесчестилось напрочь. В огне сожжено.

И тлеет лучина на вспаханном поле. Не воин один, одинок поневоле.

Калекой безмолвно шагаю над бездной, прикрывшись эпитетом маски железной.

Как вор посягаю на таинство счастья. Поймают с поличным - и цепь на запястья,

Потащат к провидцам, хлебнувшим услады, которым остался денёк до ограды.

Калитка закрыта. Зайдите попозже. Что? Времени нет?! Тапком по роже!

Похоже, нашлись ахиллесовы пяты. Не нужно стесняться бежать без оглядки

От тех, кто втирает «за правду» неправдой, а мерзкую зависть скрывает бравадой;

От тех, кто гордится своим положеньем, наелся казённых - живот с отложением;

Не нужно быть женственным – баба в сорочке, пусть слава ударит коленом по почке,

Здесь слово как скальпель в руках драматурга. Пинцет и зажим на столе у хирурга.

Пожалуйста, доктор, оставьте гангрену! Мне с ней выступать на замызганной сцене!

Хочу отличаться от прочих артистов: ни словом о Боге, из уст атеистов,

Ни текстом о мире из книг анархистов, ни цифрой в строке из подсчёта статистов,

А тем, что в моторе моём застоялась солярка. Напалмом поджечь. Пусть горит. Ярко.

Чтоб с гулом и рокотом, с криком и топотом бился об стены шатун коленвала,

Чтоб лязгал подшипник заезженным ропотом в мире без правды с конца до начала!

Чтоб падали звёзды от наших желаний! Чтоб каждый мотор находил понимание!

Спасибо за чтение

Вернуться к книге