Трусиха

Это было похоже на осень

Это было похоже на осень. Я не спорю, что глупо и тихо. Я любила меж дела все бросить и смотреть на тебя, как трусиха. Нет, в груди все не билось, как в сказке, не цвели и не пахли ромашки, просто был чуть смелее, чуть страстным взгляд мой – мелкой и брошенной пташки. Ты не видел меня и не знаешь, как спадали с меня все покровы. Я касалась тебя, понимаешь, существом своим мирным и скромным. Я горела в огне, как и осень, осыпалась – но ярко, крикливо. Я смотрела тебя, чтобы бросить; не заметил, как жаль, что любила.

Одуванчик

Твой голос не раз и не два украсил

Пустоты давно позабытых басен.

И руки твои не только меня пленяли

В том темном и душном, полунабитом зале.

Все песни твои рвали на части ребра,

Садили в них птиц, сажали какие-то зерна,

Я помню, как слезы лились из-за резаной раны,

Оставленной вмиг твоей шестиструнной гитарой.

Наверное, тогда я в тебя и влюбилась,

И душу свою тебе отдала на милость.

Простой и прямой, как солнечный одуванчик,

Спасибо тебе, мой полувоздушный мальчик.

Зима

Ему всегда удавалось говорить про зиму красиво.

Что холод влюбленный и оттого бессильный,

Смущенное небо, а солнце не знает, куда податься,

Что люди продрогшие, но смелые новобранцы.

В рассказах его пар изо рта становился узором,

Тканью, сшивающей пропасти и зазоры.

И снег под ногами хрустел по-особому чисто,

Как сердца стук – размеренный и волнистый.

Каналы, дороги и свет от столбов фонарных, -

Все переливалось и в звуке ударных

Сливалось и таяло в шепоте многоголосом,

Покоем наполнен был воздух морозный.

Зима у него робкой становилась девицей,

Пряталась в тень и делала город безлицым.

Не верила в то, что любовь ее стать может взаимной,

И мука ее становилась безмерной и длинной.

Он говорил, что мы с зимою сильно похожи,

Что тоже боюсь людского тепла до дрожи.

И речь его наполнена была странною силой,

Какой же из-за него зима казалась красивой.

Ломаное

Я не слышала, чтобы люди, стоя на лестнице, Кричали признания миру и прочим всяким. Наверно, поэтому сквозь суеты куролесицу Я слышала голос смешного того вояки.

Он говорил, что человеку бывает свойственно Льстить и обманывать только ради наживы. Каким же было тогда удовольствием Смотреть и внимать через вены и жилы.

Я верила каждому его слову, как заклинанию. Ходила за ним, признавалась, себя не помня. А он отмахивался, мол, мое понимание Такое же льстивое, что было больно.

Но я, распоследняя, гналась за ним и за знанием, Верила, что он – как священная птица. Любила, наверное. За своим не замечая старанием, Как другая ругает его небылицы.

Смотрела, как он ей говорил о бессмертии, А она дураком обзывала, смеялась. А после они вдвоем и как – не заметили, С лестниц кричали про ложь и про жалость.

Как странно, вселенная вроде вертится, И все также тонет в лживой лести. Я не понимаю, зачем Бог дал нам встретиться, Если мы никогда не будем вместе.

Я и забыл, какою зима бывает

Я и забыл, какою зима бывает,

За этими днями, что были полны тепла.

Я снега не слышал, а он был между словами,

Что мы говорили, друг другу смотря в глаза.

И листьев уж нет даже самых последних,

И как пропустил цветение старых аллей?..

Мне ветрено чуть меж разлохмаченных перьев,

И чуть беспокойно в районе грудных костей.

Да нет, я не жалуюсь, сам виноват, не заметил,

Со мной как остался лишь мороз декабря.

Пар изо рта… А ноябрь ведь был человечен,

Зимой из людей остался только лишь я.

Кролик

На альбомном листе, с краев чуть помятом,

В самом углу нарисован был кролик.

Черно-бело пушистый, потертый изрядно,

Милый в своей попытке быть вольным.

И бывало, что солнце скользило по ушкам,

Яркие блики в глазках блестели -

И не так сразу будто сильно и душно,

Страшно не так в больничной постели.

Рисовал Он нечасто, со слабой улыбкой,

Вешал картины на белой стене.

Думаю, я никогда не привыкну,

Что покинул мой мир Он по весне.

Хоть с разлуки прошло как будто полвека,

Мне до сих пор до безумия больно.

Я могу за рисунок продать человека,

Тот рисунок, в углу где мой маленький кролик.