Тор
Глава 1
«…Истинно говорю тебе: ты не выйдешь оттуда, пока не отдашь до последнего кодранта.»
Матф. 5:26
В изложениях событий, столь же древних, сколь и странных,
вряд ли можно ждать открытий и разгадок, столь желанных.
Так и в это вот сказанье мною вписаны догадки;
но тому есть оправданье — слишком летописи кратки.
Лишь клочки преданий, честно донесённых летописцем, —
вот и всё, что нам известно по скупых страниц крупицам, —
про грехи и добродетель, о сраженьях и походах, —
правда, есть еще свидетель, что лежит в днепровских водах.
Где порога дно полого, где ладьям уже не плавать —
там вливается протока в заболоченную заводь.
Там, в ложбине неглубокой, он лежит на дне унылом,
оплетён речной осокой, занесён тягучим илом.
Сотни лет средь вод стоячих он в могиле спит безвестной,
где очей его незрячих не коснётся луч небесный.
Взор песками источённых грозных глаз буравит воду,
и с усов позолочённых время смыло позолоту;
с головы посеребрённой стерт веками слой металла,
и тяжелый дуб морёный зелень тины пропитала.
Хмурый бог веков глубинных, деревянный этот идол
видел Русь времен былинных… очень многое он видел.
Он над киевской Горою возвышался, величавый,
и воспет был той порою, и овеян ратной славой.
Там внимал он звонким струнам, гуслей складным переборам…
для одних он был Перуном, для других он звался Тором.
Взором хищным ястребиным озирал он Русь с вершины,
полновластным господином, богом княжеской дружины,
и любой, кто спорил с Тором, был нещадно перемолот
русским войском, над которым трепетал на стягах молот.
Приносил в боях удачу он дружинному сословью
и взымал за это сдачу человеческою кровью.
Только всё осталось в прошлом после страшного паденья,
и кумир, вдруг ставший ложным, лёг в русалочьи владенья.
С той поры из тьмы кромешной, он, незрячими очами,
словно древний дух мятежный, смотрит лунными ночами,
и, быть может, вспоминает дни давно минувшей славы, —
те, что в книгах оставляют незаполненными главы.
Но лежит он, оставаясь позабытым и безвестным, —
лишь камыш стоит, качаясь, над пустынным этим местом.
А над ним, в весёлом беге, зимы с вёснами мелькают,
и текут куда-то реки…
Всё куда-то утекает.
Иллюстрация: Олег Вещий заключает договор с греками, присягая перед идолом Перуна (Тора) (Миниатюра Радзивилловской летописи)
Глава 2
Святослав мрачнее тучи — отвернулись, видно, боги!
Что ж сидит он, князь могучий, в Доростоле, как в берлоге?
Он пришёл сюда затем ли, чтобы, планы все сминая,
сдать врагам почти все земли да застрять в низах Дуная?
А виной всему измены — местных козни да преграды!
Бесполезны рвы и стены, коль болгары нам не рады!
Им, как братьям, доверяют, избавляют их от гнёта,
а они же отворяют перед греками ворота!
Хоть не раз уже страдали от ромейского разбоя,
всё равно уж сколько сдали городов своих без боя!
И покуда мы удары катафрактов держим в поле,
за спиной у нас болгары строят ковы в Доростоле!
Уж мы их не обижали, не теснили их ни разу,
а они от нас бежали по подкопанному лазу!
До чего ж народец склизкий! Раз уже подкопы роют,
то, когда придёт Цимисхий, — всё опять ему откроют!
Только где искать измену — змей ползучих ядовитых?
Не подвергнуть ли нам плену самых знатных-родовитых?
Коль всегда измена зреет в теремах, а не в лачугах,
то и надо в них скорее засылать гостей в кольчугах!
Так размыслив, среди ночи князь людей отправил ратных,
чтоб явить пред княжьи очи всех богатых, видных, знатных.
И к утру болгар несчастных ко двору согнали скопом,
дабы выявить причастных к обнаруженным подкопам.
Допросить бы их, отсеяв через дыбу и икону
невиновных, а злодеев осудить бы по закону.
Да когда ж теперь судиться? Византийцы слишком близко —
ходу им — одна седмица, сдан Преславец, Дина, Плиска!
Вот сидят бояре с князем на совете на дружинном
и решают, быть ли казням и каким судить аршином.
И, помыслив, так решили: «Нам не вызнать, кто изменник;
но, кого мы устрашили, брать не смеют вражьих денег.
Раз попытки взять их лаской оборачивались прахом,
вразумим другой подсказкой — не любовью, значит, страхом!
Греки им — единоверцы, значит, все они в ответе!
Раз таят худое в сердце, то ответит — каждый третий!»
Меж дружинников удалых был один варяжский воин,
богатырских сил немалых, белокур, высок и строен,
и лицом пригож и светел, — звался тот варяг Оттором.
Святослав его приметил, обводя дружину взором.
И пред всеми князь к Оттору молвил ласковое слово:
«Одному тебе лишь впору рассудить болгар толково!
Мне тебя послали боги— ты ходил со мной в походы
на хазары, и касоги, и на прочие народы.
На совете и на вече всех речей твоя виднее,
и среди кровавой сечи нет руки твоей вернее!
И в делах твои удачи обросли уже молвою, —
Один с Тором, не иначе, близко знаются с тобою!
Потому не будет спора, кто займётся их судьбою, —
раз уж носишь имя Тора — то и быть тебе судьёю!
И пускай сам Тор накажет этих пасынков церковных,
и твоей рукой укажет Громовержец на виновных!»
Тут же выделили крепких двести отроков болгарских,
нацарапали на щепках имена детей боярских
да в котле перемесили, и, с положенным обрядом,
перед Тором поместили и покрыли белым платом.
Так, отринувши науку выявления отребий,
в котелок засунув руку, потянул Оттор их жребий.
Тут же взяли обречённых — семь десятков из двух сотен,
хоть ни в чем не уличённых, жребий всё ж бесповоротен!
И свели их на задворок, не сказав им цель отбора,
где недавно на пригорок был воздвигнут идол Тора.
А Оттора, только вычет завершить едва успел он, —
снова князь пред очи кличет и велит заняться делом:
«Что ж, мой друг, бери секиру, раз уж ты решил их участь.
Я оплачиваю виру! И — чтоб быстро и не мучась!»
Князь велит— ему виднее! Взял Оттор топор не споря —
кровь варяга холоднее, чем вода в Варяжском море.
И казнил их на пенёчке, заперев сначала в терем,
и велев поодиночке на допрос идти за дверь им.
Слуги князя тем болгарам клали головы на плаху,
а Оттор одним ударом отсекал их с плеч с размаху.
Так, без тяжб и слёз напрасных, в исполненье приговора,
были семьдесят несчастных казнены рукой Оттора.
Тихо стало в Доростоле, да вознёсся в небо вскоре
вопль отчаянья и боли матерей, сраженных горем.
И теперь весь город в пришлых видел лишь врагов заклятых,
хоть пеняли те — так вышло! Вы, мол, сами виноваты!
Будет вам теперь наука, так что больше — не проказим!
И чтоб впредь от вас — ни звука! Шутки плохи с русским князем!
Но стыдились забиравших со двора родных убитых,
перед Тором остывавших, покрывалами покрытых.
Были живы лишь недавно, да вот выпало ж несчастье —
так судьба порой нежданно всё решает в одночасье!
Тел ещё не разобрали всех, казнённых столь жестоко,
а уж тучи понагнали ветры с юга да с востока —
то имперские колонны подходили с юга быстро,
да с востока их дромоны заползали в устье Истра.
Иллюстрация: Святослав вторгается в Болгарию с печенежскими союзниками (из Хроники Константина Манасса)
Глава 3
За три дня до этих казней прискакал, чуть свет, посланец
с вестью, коей нет ужасней — пал пред греками Преславец!
Да принёс о войске вести — мало кто остались живы,
человек прорвалось двести из Свенхельдовой дружины.
Отступивших в кои веки, искушённых в деле ратном —
всех при штурме смяли греки перевесом многократным.
А спустя от казни сутки люди прибыли Свенхельда.
Вид они имели жуткий— как смогли дойти досель-то!
И тогда дружина снова собралась со Святославом,
и пред нею молвил слово в размышлении он здравом,
и держал такие речи: «Не уйти нам в путь обратный, —
ныне Русь от нас далече, печенеги с нами ратны.
Мы в челнах бы отступили, только плохо дело, други!
Реку нам загородили огнедышащие струги.
Да и в городе без снеди долго нам не продержаться.
Выход есть у нас последний — выйти в поле да сражаться!
Крепко встанем же стеною, а придётся — ляжем в землю!
Встаньте ж рядом, кто со мною — сраму мёртвые не емлют!
Впрочем, робких не держу я — могут в ночь уйти лесами.
Если ж голову сложу я, о своих — заботьтесь сами!»
Тут же всё и порешили — гридь, и старшая дружина,
и дружинники меньшие — и ответили едино:
«До конца с тобою, княже! Доля князя — наша тоже!
Голова твоя где ляжет, там и мы свои все сложим!»
К ночи серыми тенями подошли полки ромеев,
бивуачными огнями горизонт в ночи усеяв.
Было их число огромно, степь светла, и вид их страшен,
и дозорные, недрёмно, до утра следили с башен,
как, в движеньях непрестанных, стены брали в окруженье,
и всю ночь в обеих станах все готовились к сраженью.
А когда взошло светило над дунайскою равниной,
но ещё не иссушило росы с пажити целинной,
рать за стены потянулась, растекаясь ручейками,
и привычно развернулась в поле стройными полками.
Самых старших, закалённых, по краям распределили,
и стеной щитов червлёных поле перегородили.
Русы, чудины, славяне, строй сомкнув, в броне доспехов,
наблюдали в ожиданье приближающихся греков,
как сползала вниз по склону византийская фаланга
и как конная колонна расходилась на два фланга;
как, готовя строй в атаку, рать замедлила движенье,
а затем войска, по знаку, разом начали сближенье.
Вот фаланга ощерилась рядом выставленных копий,
и на центр навалилась всею массою циклопьей,
и схлестнулась с русской лавой, стрел разящих роем кроя,
и за миг страдой кровавой закипело поле боя.
В упоенье злом и диком, в нарастающем накале,
разорвался воздух криком, свистом стрел и лязгом стали.
Тут бы молодцам раздолье, кабы только не угроза,
что нависла с края поля, обтекая фланги косо.
Там кометой клиновидной поднималась пыль густая,
дрожь земли и гул копытный приближались, нарастая.
Фланги сжались комом плотным, изготовившись удало
отражать в строю пехотном тяжесть конного удара.
Если лавою стальною атакуют катафракты —
тут уж строй держи стеною, если сам себе не враг ты!
Тут уж зря не лезь из кожи, а в бою, тяжёлом, долгом,
береги себя, как можешь, и расходуй силы с толком.
Не надейся лишь на удаль посреди жестокой свалки —
силы вмиг уйдут на убыль без уменья и закалки.
Если кто изнемогает, тяжелеет бой для прочих —
вновь щиты они смыкают — ряд становится короче.
Если ж строй щитов разрушен, то тогда с боков прикройся,
на рожон не лезь, а лучше отступи и снова стройся.
Так бывает — в лютой сече уцелеть боец не чает,
а ранений и увечий и совсем не замечает.
Так вести себя негоже — победит не тот, кто злее,
ну а тот, чей разум тверже, будет к вечеру целее.
Сохраняя строй сплочённый, оба фланга содрогнулись,
клин расплющивая конный, и назад слегка прогнулись.
Стойко русская пехота держит фланги, ведь недаром
здесь доверена работа самым опытным и старым!
Разогнав коней в запале, византийские герои
первый ряд щитов взломали и… завязли в пешем строе.
И угас накал атаки, и рассыпалась лавина…
и в теченье часа драки их осталась половина.
И теперь уж ясно стало — не прорваться грекам с тыла, —
в этой битве всё решала не стратегия, а сила.
Бой кипел по всей равнине беспощадный и кровавый,
теша кровь лихой дружине молодецкою забавой.
Взять бы верх ещё при этом над противной стороною,
да волна, вздымаясь, следом встречной гасится волною,
и в атаках безуспешных войско русское редеет,
и напор гоплитов пеших всё заметнее слабеет.
Со времён осады Трои, от побед, былых и славных,
в наступленье в пешем строе не бывало грекам равных,
и противников достойных скольких видели с изнанки!
Что ж зияют бреши в стройных построениях фаланги?
Хоть и скована на совесть дисциплиной и присягой, —
меркнет эллинская доблесть в споре с русскою отвагой,
и, телами кроя склоны, гибнут храбрые пеласги,
где проклятия и стоны тонут в топоте и лязге,
и мольбы их в небе тают, где, быть может, с горней шири
к ним архангелы слетают меж кружащихся валькирий.
Мышцы стонут от нагрузки — пятый час идёт сраженье,
а в попытках сдвинуть русских — никакого продвиженья!
Как бы ни был враг прославлен, всё ж признал своё бессилье —
центр так и не продавлен, и удар сдержали крылья.
Слишком явной стала тщетность и бесплодность наступленья,
боевых потерь заметность, очевидность утомленья.
Кто изведал ярость Тора и, по счастью, не в могиле —
не захочет уж повтора, вот и греки отступили.
Да и русы, силы взвесив, уж атак не повторяли —
на сегодня хватит месив, — слишком многих потеряли!
Слишком стороны устали после битвы, долгой, трудной,
и, в порядке, покидали поле славы обоюдной,
где, затерян между павших, волей неба кормом свежим
для ворон и галок ставших, и Оттор лежал, повержен.
Оттого ль в поход последний провожали, так рыдая,
сын, мальчонка малолетний, и супруга молодая?
Из-за этого ли плача, от работы ли заплечной
перестала вдруг удача быть, как прежде, бесконечной?
То ль за мучеников знатных от небес ему воздалось,
то ли звёзд благоприятных благосклонность исчерпалась.
Иллюстрация: Сражение русских с греками при Доростоле (Миниатюра Радзивилловской летописи)
Глава 4
С описаний драм давнишних за века облезли краски —
в виде строчек скучных книжных быль проигрывает сказке;
а в десятый век разбойный время было неспокойным —
в этот век стихали войны, чтоб дать место новым войнам.
В мире диком и кровавом как могли, хитрили греки, —
василевс со Святославом заключили мир навеки.
Из сражений не вылазя, по нужде, не по желанью,
от воинственного князя откупились греки данью.
И на Русь, с добычей жирной, Святослав ушёл весною,
с невеликою дружиной, но с великою казною.
Да не вывез он той платы из потерянного царства —
жертвой пал у переката печенежского коварства.
Где пороги точат воды, там ждала его засада…
так закончились походы русских ратей до Царьграда;
и обрёл свой дом в Валгалле Святослав, воитель смелый,
тот, которого не брали ни топор, ни меч, ни стрелы.
И, прознав о том, соседи все вздохнули с облегченьем,
порешив, что вести эти есть конец их злоключеньям.
А меж тем в колонне пленных, с уходящими войсками,
наш Оттор, меж спин согбенных, шёл с обвитыми руками.
Греки раненых собрали в том бою при Доростоле
и живым его застали, обойдя под вечер поле;
хоть удар ромейской стали оглушил и обездвижил,
добивать его не стали — и Оттор в сраженье выжил.
Вместе с ним в колонне были и варяги, и славяне —
греки пленных утаили, чтоб платить поменьше дани.
Вот и выпало тем пленным провести свой век в неволе,
привыкая к переменам, к незавидной новой роли.
Но Оттор в плену, на счастье, не был сослан на галеры,
и не сгинул в одночасье от какой-нибудь холеры,
и в невольничьем бараке не угас душой и телом,
и зарезан не был в драке, как того порой хотел он.
Был отправлен он в столицу, ибо выглядел не старым,
чтоб таскать в мешках пшеницу меж амбаром и базаром.
Были всё ж ещё удачи, но случилось много хуже,
и страдать пришлось иначе — тьма его объяла душу!
Он, зарывшись в одеяле, ночью видеть стал кошмары:
мертвецы над ним стояли — им казнённые болгары.
С обагрёнными плечами, все в крови из ран на шеях,
и дрожал Оттор ночами, как огня, страшась в душе их,
и винил за эти муки бога, чьё носил он имя,
и отсечь готов был руки за дела, что делал ими.
Много крови в жарких битвах было пролито Оттором,
но убийство беззащитных — это было перебором!
И теперь, как в стенах спёртых, — целый день тоска на сердце,
и от взглядов этих мёртвых никуда уже не деться!
И, со страхом ожидая приближающейся ночи,
клял себя он так, рыдая и в тоске потупив очи:
«И зачем же я погнался за сомнительною честью!
В палачи, глупец, подался, соблазнившись княжьей лестью!
Как же знать я мог, что вскоре не сойдёт мне это даром —
я ль повинен в этом горе, что пришло со мной к болгарам?
С долей венчаны ль такою, чтобы рано умереть им,
но зачем — моей рукою? Как же жить теперь мне с этим?»
Так, в отчаянье бессильном, жил он узником, застрявшим
между миром замогильным и жестоким миром нашим.
Превратился в образ слабый прежде грозного варяга —
до ничтожности от славы оказалось лишь полшага!
Как бы ни был мир ужасен и жесток порой снаружи,
но, когда внутри ты грязен, — не бывает муки хуже!
Но однажды, среди ночи, оказали гости милость —
пытку словно бы отсрочив, вся толпа их удалилась.
И, ворочаясь без цели после их отлучки странной,
он увидел на постели крест нательный оловянный.
Он узнал его — такие видел он на обречённых, —
штучки те недорогие с шей слетали рассечённых.
Крестик бережно он поднял — хоть его он озадачил,
но глупцом он не был, понял, что подарок этот значил.
Прежде слышал он про Бога, что распят был и изранен,
знал о Нём Оттор немного, — слабый бог ему был странен,
но теперь он сам, в несчастье, стал таким же, ощущая
в Чьей, на самом деле, власти этот мир спасать, прощая;
в Чьей любви к таким же, малым, нету места укоризне,
хоть и сам себя считал он меньше всех достойным жизни.
Стали, в бытности походной, в повседневной круговерти,
сердце жёстким, кровь холодной на полях войны и смерти;
закалённый поневоле, ко всему он был привычен,
и, к своей привыкший боли, стал к чужой он безразличен.
По такой простой причине он, к насилию причастный,
оказался вдруг в пучине безнадёжной и ужасной.
Но, невесть какая сила, почему-то, в этом теле
до сих пор его хранила для какой-то странной цели.
Может быть, она же между днями жизни этой серой
принесла ему надежду, что, окрепнув, станет верой.
Так бывает — вспышкой быстрой, только миг она получит,
проскользнёт небесной искрой, и… забрезжит в сердце лучик,
и растопит, разрастаясь, дух, в неволе измождённый,
что воспрянет, пробуждаясь, словно заново рождённый.
Словно выход из темницы, брешь, пробитая в заслоне, —
что ещё могло б сравниться с этим крестиком в ладони?!
Ключ к неведомым началам, к тайным истинам и смыслам —
всё, что в мире есть, вмещал он, придавая ясность мыслям,
всё сходилось, сочетаясь в этом крохотном наследстве,
и рыдал он, сотрясаясь, как не плакал даже в детстве.
А потом он спал блаженно весь остаток этой ночи —
в первый раз с начала плена сон так прочен был и сочен,
и во снах, таких невинных, не людей он видел мёртвых,
а днепровские равнины и селения во фьордах.
А назавтра он работал, уж вполне приняв решенье,
и, дела окончив, подал о крещении прошенье.
И тогда обряд священный совершён был над Оттором,
и из храма, окрещенный, вышел он уж Феодором.
В церкви греческой поместной грех убийства отпустили, —
всё простил Отец Небесный… да болгары не простили!
Всё равно к нему являлись и ночами, как и прежде,
над Оттором возвышались в окровавленной одежде.
Но для греков, кто крещёный, будь он даже хоть изменник,
равнозначно, что прощёный и почти уже не пленник.
Русских, бившихся геройски, потому-то и пленили,
что в своём имперском войске слишком дорого ценили.
А потом, крестив их, с ходу, в знак прощения и дружбы,
предлагали дать свободу за семь лет военной службы.
Не бывает худшей доли, как известно и доныне,
чем рождённому на воле быть пленённым на чужбине!
Потому исходом лучшим счёл он выкуп ратным делом —
лишь войне он был обучен, а другого не умел он.
И Оттор, крещёный пленный, только сбросить рабский гуж бы,
заключил контракт военный за свободу после службы.
Жизнь как будто бы сложилась, потекла привычным руслом,
не вернулась только живость, — был он замкнутым и грустным.
Среди моря, в трюме судна, на равнинах финикийских,
в гарнизоне Трапезунда и в песках пустынь сирийских —
всюду, где бы ни служил он, видел юношей он знатных,
в смертном рубище унылом, всех в крови и в трупных пятнах.
Непрестанно вспоминая о давнишнем преступленье,
всё молился он, стеная и моля об искупленье,
и искал в боях он смерти, чтобы разом всё решилось,
да, видать, на этом свете даже смерть его страшилась.
С ней знаком он был, но как-то сам он жизни не лишился;
время шло, и срок контракта у Оттора завершился.
Много видел он за годы, улетевшие на ветер,
но желал он лишь свободы, чтоб увидеть Русь и север.
По жене скучал и сыну, дни считая и недели
и тая свою кручину… так семь лет и пролетели.
И, с другими молодцами, в переделках стольких выжив,
отбыл он домой с купцами из Царьграда в стольный Киев.
Иллюстрация: Убийство Святослава печенегами на днепровских порогах (Миниатюра Радзивилловской летописи)
Глава 5
Десять лет прошли в скитаньях по дорогам на Балканах,
и в диковинных и дальних истомлённых зноем странах.
Но Отторовы дороги ни петляли сколь бы долго,
а вернулись всё ж в итоге в Киев князя Ярополка.
Что средь братьев старшим сыном приходился Святославу
и, в порядке триедином, стол наследовал по праву.
Был сей князь любим народом и, хоть сильным был и смелым,
не ходил уж по походам, ведь нужды в том не имел он.
Ведь хватало и доходов от наследства, что досталось —
и без войн, и без походов Русь разительно менялась.
Сотня лет прошла всего-то, как скончался прадед Рёрик,
что сидел среди болота и имел ничтожный дворик,
а уж сколько изменилось под разумной русской властью!
Сколько в Русь народов влилось, чтобы стать державы частью!
При рачительном Олеге, храбром Игоре и Ольге
от Ильменя и Онеги Русь расширилась до Волги.
И оттуда, к Запорожью, всё поля её стелились,
наливались спелой рожью и под солнцем колосились,
и росли повсюду травы необъятными лугами,
и священные дубравы, населённые богами.
Города росли и крепли, а над ними всеми — старший,
под собой собравший земли, славной матерью им ставший.
Над равниною привольной, на верху горы покатой
град раскинулся престольный, многолюдный и богатый.
В этот град, за версты многи, из далекого Босфора
через море и пороги привезла ладья Оттора.
И летел он, в предвкушенье буйных слёз, объятий жарких,
у жены просить прощенья, при гостинцах и подарках.
Только встретил дом иначе — паутиною под крышей,
у крыльца травой стоячей и золой, в печи остывшей.
Где Журава? Сын где, Хокон? Что случилось с ним и с нею?
Почему не ждут у окон, не бросаются на шею?
И в тревоге и в испуге он помчался на Почайну
у родителей супруги узнавать про эту тайну.
Сын был там — навстречу вышел отрок статный и пригожий,
душу он едва не выжал из него, обняв до дрожи.
Жил он с самого начала с прародителями вместе,
ну а что с женою стало — это он узнал от тестя.
Он сказал: она далече, пять уж лет, как нет Журавы
из-за хвори, что не лечат ни моления, ни травы.
Говорил — четыре года всё ждала, молясь о муже,
чтоб вернулся из похода… только всё сложилось хуже.
Получила об Отторе весть недобрую Журава
от вернувшейся от моря горстки гридней Святослава.
Выражая сожаленья, ей сказали — был заколот,
потому как из сраженья не вернулся с войском в город.
Услыхав о смерти мужа, не снесла Журава горя,
закручинилась, недужа, и совсем зачахла вскоре.
Тихо плакала украдкой, а к весне совсем угасла
огонёчком над лампадкой, словно выгорело масло.
И отправилась в дорогу от печалей в этом мире
к своему отцу, Сварогу, в золотой небесный Ирий.
И от этого известья что-то умерло в Отторе —
не за морем, здесь, на месте, он узнал, что значит горе.
Жизнь тогда ему предстала одинокой и унылой,
и сидеть часами стал он над Журавиной могилой.
Знать, была её кончина за дела его ответом —
так еще одна кручина приложилась к прочим бедам.
Вспоминал он часто юность — как дошёл он до злодейства,
что к нему теперь вернулось и легло на все семейство?
Оттого ль, что сам он с детства потакал дурным мыслишкам, —
добывая к жизни средства, сам разборчив был не слишком,
по морям ходил и грабил в давнем прошлом окаянном,
да завёз же вот корабль из Норвегии к славянам.
В те года дружине русов хорошо платила Ольга,
и, с учётом прочих плюсов, он остался здесь надолго.
Как на службу подвизался, так и зажил прям на славу,
в стольный Киев перебрался… здесь и встретил он Жураву.
Дочь торговца, из полянок, хороша была, пригожа,
на норвежек и датчанок нравом вовсе не похожа.
В общем, сердце у норманна оказалось не булатным…
так, негаданно-нежданно вдруг и стал Оттор женатым.
За какие-то заслуги счастья выпала частица
в виде ласковой супруги и хором в стенах детинца.
Жил он службой, но при этом покупал меха у чуди
да сбывал купцам их летом, а зимой бывал в полюдье
да ходил за сбором дани в земли тиверцев, до угров,
по древляне, северяне и до дреговичи, в Туров.
Впрочем, жизнь не стала мёдом, как свелась к иным забавам —
к вечным войнам и походам с возмужавшим Святославом.
Чередой пошли сраженья, а за ними, душу выев,
грабежи и разрушенья… а во снах являлся Киев.
Да родимая светёлка, где ждало продленье рода —
сын родился незадолго до последнего похода.
Но прошли денёчки эти с их беспечностью былою, —
улетели в лихолетье в небо пущенной стрелою.
Всё растратил он, что было, только сын лишь и остался,
только эта вот могила… В общем, так вот… доскитался…
Впрочем, жить была причина — как бы ни был он печален,
жил теперь он ради сына, в коем он души не чаял.
То, что был малец чертами на него похож не слишком,
обнаружилось с годами — не в отца пошел мальчишка.
Словно не был он варягом — проявлял он только скуку
к боевым старинным сагам, к топору, мечу и луку.
Он любил рыбалку летом, а зимой — снежки и санки,
в остальном же был портретом кроткой матери-славянки.
Как она, был благонравным, и в своих сужденьях здравых
он бывал и взрослым равным и гнушался дел неправых.
Он отца рассказы слушал о Христе и о распятье,
о грядущем мире лучшем, об Иуде и Пилате.
И внимал он с восхищеньем тем евангельским сказаньям,
и от них принять крещенье загорелся он желаньем.
И, с мальчишеским задором, в ликованье несказанном,
собрались они с Оттором в гости к местным христианам.
Было их пока что мало — срок прошёл не слишком долгий
от собраний их начала в церкви, срубленной при Ольге.
Прижилась там небольшая христианская община —
к ней, решённое свершая, приобщать привёл он сына.
В тот же день священник местный совершил обряд крещенья,
и, по милости небесной, состоялось превращенье.
Сына именем нарёк он для варяга очень странным, —
прежде звался отрок Хокон, ныне стал он Иоанном.
В постиженье новой веры стал он ревностно прилежен,
так, что вскоре ей без меры всей душою стал привержен.
Каждодневно посещая службы в церкви деревянной
и досуг свой посвящая лишь молитве непрестанной,
он примкнул ко христианам из недавно окрещённых,
и они, в порыве рьяном, с жаром новообращённых,
вышли в мир, к честному люду, дабы вместе с Иоанном
благовествовать повсюду Слово Божье киевлянам.
Но народ их мало слушал — не менял своих привычек
и спасать не рвался души; доходило и до стычек.
Ярополк же правил тихо, христиан не обижая, —
не чинил над ними лиха, веру Ольги уважая.
Русь при нём жила в досуге, никаких вестей тревожных, —
бороздили землю плуги, а мечи ржавели в ножнах.
Только мир царил недолго — сговорясь со свейской знатью,
брат-бастард на Ярополка с новгородской вышел ратью.
Мужем будучи бесстрашным, не хотя кровопролитий,
Ярополк, хоть был и старшим, впал во власть худых наитий.
Он признал главенство брата, уверял, что зла не помнит,
но… варягами бастарда на мечи был всё же поднят.
И покой остался в прошлом, — город в страхе словно вымер,
в день, когда, не зван, не прошен въехал в Киев князь Владимир.
Вновь во власть богам отцовским возвратили город русы,
и над берегом днепровским Тор вознёсся златоусый.
От такого ждать добра ли? И на бога злых пришельцев
рядом с ужасом взирали боги мирных земледельцев.
Нравы, чуждые славянам, стали явью городскою,
и земля пред истуканом кровью вымокла людскою.
Тяжко стало киевлянам, в довершенье к прочим бедам,
снова в страхе постоянном жить под богом-людоедом.
Ну а князь, меж тризн кровавых, — всё в пирах да на охотах,
то в распутстве да в забавах, то с дружиною в походах.
Так, меж горем и кручиной скоро минуло три года,
князь Владимир со дружиной вновь вернулся из похода.
Снова где-то запылали чьи-то хаты и лачуги —
снова вволю погуляли в чистом поле княжьи слуги.
Покорившись русской силе и воинственной отваге,
шеи гордые склонили пред Владимиром ятваги.
А когда же из похода войско в Киев воротилось,
срок пришел за счёт кого-то Тору честь воздать за милость.
Одарив их громкой славой и богатою добычей,
он оплаты ждал кровавой, как того велит обычай.
Значит, жребий вновь укажет, чьё дитя взойдет на Гору,
на алтарь священный ляжет и уйдёт в чертоги к Тору.
Город замер в ожиданье, понуждаемый жрецами
к ненавистной плате дани матерями и отцами.
Тиунам наказ был даден — разузнать о всех подростках,
обойдя весь город за день, и вписать их на берёстках;
если кмет иль земледелец спрячет чад от жеребьёвки —
ихних отроков и девиц приволочь хоть на верёвке!
В этот день от них ни слёзы, ни уловки не спасали, —
на клочки коры берёзы всех детей они вписали,
и на дно большого чана пометали без разбора…
…жребий пал на Иоанна — сына Фёдора-Оттора.
Иллюстрация: Убийство князя Ярополка по приказу Владимира (Миниатюра Радзивилловской летописи)
Глава 6
В предвкушении понуром, что подобно тяжкой пытке,
город ждал, гадая утром: к чьей беда придет калитке?
Как же утром этим ранним беспокойство сердце гложет,
что войдёт гонец с посланьем и с порога так доложит:
«За тебя дружина рада! Удостоен сын твой чести —
избран он в предел Асгарда сесть в Трудхейме с Тором вместе!»
И когда Оттор из сенцев вдруг услышал стук в ворота,
оборвалось разом сердце от такого оборота.
То, что сделал он болгарам, знал, что требует ответа,
и готов к любым был карам, — всё стерпел бы — но не это!
И, едва приняв посланье, от него в смятенье сильном,
на запрос об Иоанне так ответил он посыльным:
«Сына я отдам вам скоро при условье непременном, —
если яхонты от Тора хлынут ливнем драгоценным!
А иначе пусть другие шлют детишек истукану,
я же, гости дорогие, своего давать не стану!»
Чуть опешив от отпора, гости, чувствуя немилость,
вопросили у Оттора: «Что в плену с тобой случилось?
Может, греческая роскошь так глаза твои затмила,
или вера их твой мозг уж без остатка иссушила?
Может, греческого Бога лучше царствие с рабами,
чем в Асгарде сень чертога со свободными родами?
Или сын твой в рабство продан, раз его не можешь следом
за своим достойным родом отпустить к отцам и дедам?»
С глаз гостей упрятав сына и держа их на пороге,
отвечал Оттор им чинно: «Ваши боги — суть не боги.
Боги разве же бывают с бревен высечены криво,
что от влажности сгнивают и сгорают от огнива?
Ничего не сотворивши, сами сделаны руками,
не едят, не пьют, не дышат, — как же их назвать богами?
Бог всего один вовеки, Тот, Который вам неведом,
чтут Его в Царьграде греки — Он всей твари во главе там.
Сотворил Он землю с небом, и украсил свод светилом,
и зверей в числе потребном, и Адама сотворил Он;
от него по всей вселенной племена возникли многи,
вот Кто Бог живой, нетленный, а не эти ваши… боги!
Так что больше не тревожьте — не отдам бревну я сына!
И других детей не трожьте, да и вовсе беспричинно
невиновных брать не смейте! Ваши боги— это черти!
Надо вам — меня убейте, — я заслуживаю смерти!»
И на том гостей с поклоном он спровадил до калитки;
впрочем, то, что в деле оном будут новые попытки,
и они вернутся кучей, он немало опасался, —
вынес щит на всякий случай и мечом опоясался.
А меж тем посланцы скоро всполошили весь детинец
вздорной вестью, что от Тора уплывает, мол, гостинец!
И дружинникам толково рассказали всё о встрече,
передав им слово в слово ими слышанные речи.
Взволновались тут же люди, собрались на круг толпою,
и в недолгом пересуде так решили меж собою:
«Как, не солоно хлебавши, князю явимся пред очи?
Что, придём вот так и скажем, что дела у нас не очень?
Что, мол, Тору не заплатим и побед уж не увидим?!
Нет уж, Хокона мы схватим, без него назад не выйдем!»
Так помыслив, снарядились добывать Оттора с сыном,
что вдвоём от них укрылись за воротами и тыном.
Поначалу лишь галдели, не ступая за порог, но —
шум служил коварной цели, — чтобы в дом пробраться в окна.
А потом, толпой, по знаку, на ворота навалились,
и, готовые на драку, их снеся, во двор вломились,
и, оскалясь на Оттора, топоча и рты раззявив
и круша всё без разбора, устремились на хозяев.
И, прогнать гостей не чая, не готовые к погрому,
сын с отцом, себя спасая, через двор помчались к дому.
Там, у входа, был подмосток, звался гульбище, иль сени, —
на столбах настил из досок, — там могло быть им спасенье!
Лезут вверх они скорее, — дом спасёт, по крайней мере,
только в дом из галереи изнутри подпёрты двери!
Упредили их злодеи! Оказавшись на верхушке,
стало ясно — быть беде, и здесь теперь они в ловушке.
Дальше некуда деваться — щит и меч в руках сжимая,
был готов Оттор сражаться, нападающих сжиная.
Но, страшась Оттора мощи, те не лезли по ступеням,
а решили: сладим проще — топоры к столбам применим!
Стали рушить галерею под мальчишкой и Оттором,
и давай стучать, зверея, топорами по опорам.
И, поняв, что нет надежды — не спастись им на помосте,
закричал Оттор: «Невежды! Что ж вы делаете, бросьте!
Вы ценой невинной крови подкупить хотите небо,
и детей на том условье брёвнам жертвуете слепо!
Это ж дерево, и только, — не едят, не пьют, не дышат!
Вы для них убили столько, а они вас и не слышат!
Тщетны ваши отступные! Проку нет от этих трюков!
Боги, истинно родные, захотят ли крови внуков?
Аль глаза не видят ваши — чем обычаи древнее,
тем они ничуть не краше, а кровавей и дряннее!
И откуда вам-то ясно, что мой сын богам угоден?
Что, убитый не напрасно, станет счастлив и свободен?
Попадёт ли он в чертоги, в их Валгаллу или в Ирий?
Коль они и вправду боги — пусть пришлют за ним валькирий!
Что, не могут? Нету силы? Если так — то чьи вы слуги?
Не секите мне стропилы, не пятнайте кровью руки!»
Но от речи той разумной удальцы не вразумились,
лишь рьяней ватагой шумной на работу навалились.
И тогда, на сына глядя, молвил он, совсем отчаясь,
ко груди прижав и гладя и навеки с ним прощаясь:
«Наша смерть, сынок, все ближе — то за грех мой воздаянье!
Нет попа здесь, так прими же ты хотя бы покаянье!
Не творил я дел бесчинных, но однажды, перед пленом,
я убил людей невинных, как они, перед поленом.
А теперь пришла расплата, — нет вины моей нелепей! —
там, в Болгарии, когда-то, твой, сынок, достал я жребий!
Ждёт меня за то Геенна, но зато — уж мне известно! —
ныне, сын, ты непременно будешь в Царствии Небесном!
Ты пойдёшь тропой другою, ты душою чист и кроток!»
Но, прильнув к отцу щекою, так ответил мудрый отрок:
«Ты не мог тогда иначе, — жизни тех людей лишила
воля случая, а значит, так Провидение решило!
Казнены тела, не души, — смерти нет на самом деле,
то, что сделал ты, послужит для благой великой цели.
Как всё это разрешится — я не ведаю покуда,
знаю только, совершится очень скоро в мире чудо.
Скоро срок придёт проснуться даже этим злым варягам —
наши смерти обернутся для Руси великим благом!»
И когда сказал он это, галерея покосилась
и, верёвками поддета, наземь с треском повалилась.
С нею сын с отцом, в обнимку, как стояли на помосте,
иноверцам на поимку пали вниз, ломая кости.
И едва Оттор поднялся между сыном и толпою
и неловко попытался заслонить его собою,
как, оружием сверкая, зло кривясь и скаля зубы
и проклятья извергая, налетели душегубы.
Распалясь расправой скорой и крамольными речами,
навалились дружной сворой и давай колоть мечами.
То, что в этот миг случилось, вовсе не было ужасным —
просто всё вдруг изменилось, всё внезапно стало ясным.
Словно вмиг дождём омытый, мир очистился от мути
и предстал, как есть, открытый, и в своей явился сути.
Смерть была в самих убийцах, — все — пустые, неживые,
он читал её в их лицах, — полоумные, кривые,
словно трупы откопали — до того мрачны и хмуры;
а меж ними проступали столь знакомые фигуры.
И увидел он их, — здравых, лучезарных, безмятежных,
уж не в рубищах кровавых, а в одеждах белоснежных.
И стояли над Оттором, не запятнанные кровью,
и смотрели ясным взором, но теперь уже — с любовью.
В свете видел он лучистом всех, казнённых им безвинно,
и в сиянье золотистом среди них он видел сына.
И сквозь слёзы улыбался страстотерпцам отомщённым,
и уже не сомневался, что идет на Суд прощёным.
И, от прочих отделившись, сын его, в лучах сверкая,
к Феодору обратившись, молвил, уст не размыкая:
«Ты испил, отец, всю муку, а теперь — простись с тревогой,
поднимись и дай мне руку — нам идти одной дорогой!»
И едва он взял запястье, от его прикосновенья
вспомнил воин все несчастья до последнего мгновенья.
Жизнь в невзгодах и в неволе словно искра промелькнула,
и уж нет ни зла, ни боли, ибо прошлое минуло.
Ибо всё — лишь скоротечность, а былое — сжечь в огне бы!
И летел он в бесконечность и в распахнутое небо,
над Горою и Подолом, градом Киевом и Русью,
возносясь к небесным сёлам, взгляд последний бросив с грустью, —
на дворов и крыш скопленья, тесно сжавшиеся в город,
где счастливые мгновенья прожил он, когда был молод,
и на этих, — что толпились над убитыми телами
и, опомнившись, дивились грубых рук своих делами.
Иллюстрация: Убийство Феодора Варяга и сына его Иоанна. (Миниатюра Радзивилловской летописи)
Глава 7
В тот же час в священном месте, огороженном забором,
князь Владимир эти вести слушал, стоя перед Тором.
Слушал он, что был убитый лучший гридник Святослава,
и среди ближайшей свиты он сидел от князя справа.
И про жребий в Доростоле, и болгарской знати казни,
что творил по княжьей воле без сомнений и боязни;
как он, грех свой искупая, принял греческую веру, —
слушал, гневом закипая на жрецов, забывших меру.
Привести б сюда, в ограду, тех, кто эту жертву выдал,
да заклать самих в награду, чтоб порадовался идол!
Но… в груди закопошилась всё растущая тревога,
и растаяла решимость под недобрым взором бога.
И подумалось с испугу — боги, что ж это за сила, —
та, что выборщику в руку имя Хокона вложила?
Уж не мёртвые ли в Киев то пожаловали в гости,
чтоб, гробы свои покинув, так подстроить всё со злости?
Если ж в русскую столицу входят мёртвые болгары
и карают здесь убийцу — кто тогда уйдёт от кары?
За злодейство от расплаты не уйдёт ни смерд, ни воин,
не откупится богатый, даже князь уйти не волен!
Тут внезапно, ненадолго вдруг возник перед глазами
образ брата Ярополка меж другими образами.
И поплыли, как в тумане, Рогнвальд с братьями Рогнеды,
полочане, киевляне — все, кому принёс он беды.
Вспоминал он, с болью в сердце, избиваемых моленья,
вдовий плач, сирот-младенцев и сожжённые селенья.
И, людские видя беды, думу думал он о Торе:
«Мне приносишь ты победы, а другим — одно лишь горе!»
И, как после лишней чарки, помрачнел и сник, сутулясь:
«Как бы все твои подарки мне бедой не обернулись!»
Сколько ж крови сам он пролил, обладая столькой властью?
Кто его к тому неволил и тянул его к несчастью?
Сколь стяжал вины с позором, он, убийца и развратник…
и теперь буравил взором князя северный стервятник, —
что, среди могучих асов, необузданных и гордых,
как известно из рассказов, был рождён в скалистых фьордах.
Ярость Северного моря, мрак лесов и стужу тундры
при рожденье слили в Торе матерь Ёрд и Один мудрый.
Он носил волшебный пояс и стальные рукавицы,
с грозным молотом освоясь, мчался в медной колеснице
над зияющей Вселенной, с верным Локи и козлами, —
за судьбой летел, надменный, и великими делами!
Чтобы, вещим Норнам внемля и гаданиям по рунам,
унестись к славянским землям и наречься здесь Перуном.
И, богов подвинув местных, стал средь них теперь он главным —
богом всех племён окрестных и владыкой полноправным.
В землю врос он тут, в славянах злость и гордость распаляя,
князя в битвах непрестанных тем удачей наделяя.
Но теперь глазами Тора на него взирала Бездна, —
скоро, князь, теперь уж скоро! Прекословить — бесполезно!
Как ножом вонзившись в душу столь нежданным поворотом,
ужас выступил наружу, кроя кожу липким потом.
И застрял он между ними — богом, северным и лютым,
и подвластными своими — разношёрстым местным людом.
За спиной его топтались вещуны, волхвы, бояре
да, судача, препирались, как торговки на базаре.
И к Владимиру с опаской и с улыбкою несмелой
подошёл один с подсказкой: «Что теперь-то будем делать?
Раз такое дело, впору нам по новой делать выбор!
Так, э-э-э, кого отправим к Тору?»
«Никого!»— сказал Владимир.
Иллюстрация: Княжение Владимира Святославича в Киеве; воздвижение на киевском холме деревянных идолов Перуна (Тора) и других языческих божеств. (Миниатюра Радзивилловской летописи)
Глава 8
Вскоре знал о том весь город — и отцы воспряли духом.
Хоть история Оттора после стала просто слухом,
только с той поры бояре князя чаще замечали
не в былом хмельном угаре, а в раздумьях и в печали.
Он, боясь грехов скоплений, неизбытых и нестертых,
впредь не множил преступлений — опасался мести мёртвых,
словно чувствовал их рядом, ужасаясь тайным связям,
наполнявшим кубок ядом — тот, что выпит будет князем.
И, кляня свои ошибки, сил душевных на пределе,
он однажды страх свой липкий смыть решил в воде купели.
И, Спасителю в угоду, повелел крестить весь город,
и тогда в речную воду погрузились все до бород,
и на идолов восстали, и с Горы повергли Тора,
и кнутами исхлестали, и скатили с косогора.
И, шестами направляя ниспровергнутого бога,
по реке его сплавляя, проводили до порога.
Вслед за ним пошли на выброс и других богов десятки,
а потом в детинце вырос первый храм кирпичной кладки, —
место то, где кровь пролилась Иоанна и Оттора
вскоре в стены облачилось Десятинного собора.
Так от подати печальной спасена была столица,
и истории начальной перевёрнута страница.
Многих подданных Владимир обратил в Христову веру, —
дабы делали благим мир, князя следуя примеру,
и они, грехи стирая благочинными делами,
Русь от края и до края всю покрыли куполами.
* * *
Шли века, и всё менялось — в мире мощно, величаво,
укрепляясь, разрасталась христианская держава,
что, границы расширяя в азиатские пространства,
покоряла, усмиряя, орды дикие и ханства;
становясь повсюду главной, вопреки враждебным странам,
твёрдой поступью державной выходила к океанам.
Так, во благо изменяя землю волей повсеместной,
утверждалась власть земная в соглашении с небесной —
силой веры византийской, где б ни взмыл орел двуглавый,
там империи Российской умножались блеск и слава.
Только мало кто уж помнит о событии далёком,
и вопрос о том не поднят, что же стало ей истоком, —
неприметною причиной, положившей ей начало,
в той истории старинной, что давно легендой стала.
Из времён, забытых нами, в строчки летописей сжатых
и укрытых под волнами на днепровских перекатах, —
там, где, тиной обрастая, в ил зарывшись на две трети,
дремлет идол, не считая пролетающих столетий.
Может, канула бы в Лету память той давнишней драмы,
но хранят легенду эту белокаменные храмы…
хоть Священное преданье и не всё нам сохранило,
не оставив указанья, где Отторова могила.
Может, вороны степные, что несут над нею стражу,
знают тропы потайные, только нам о них не скажут.
И, оставшись позабытым, где-нибудь, на дне оврага,
иль в степи, в кургане срытом, прах покоится варяга.
С ним и сын лежит почивший… и лежит еще в том месте
мир навеки изменивший оловянный малый крестик.
2021 – 18. 11. 2022 гг., Хабаровск.
Иллюстрация: Крещение князя Владимира (Миниатюра Радзивилловской летописи)
Молот Тора. Авторский комментарий к поэме «Тор»
Молот Тора
Авторский комментарий к поэме «Тор»
История мученической смерти канонизированных Русской Православной Церковью первых русских христианских святых мучеников варяга Феодора и сына его Иоанна (день памятования — 25 (12 ст. ст.) июля) хорошо известна, и, в силу этой известности литературная и церковная традиция приписывает этому событию весьма немалую роль, сыгранную в истории нашей страны. Однако степень влияния их гибели на последовавшее вскоре решение князя Владимира о собственном крещении и обращении в христианство своих подданных не может быть установлена наверняка. Официальная версия гласит, что князь Владимир был настолько впечатлён стойкостью в вере, мужеством и самоотверженностью Феодора, что после его убийства впервые задумался о правильности своего собственного пути и заинтересовался христианством. Однако такая точка зрения не выглядит убедительной. В строгом смысле, мучениками за веру ни Оттор-Феодор, ни его сын не были — ведь никто не принуждал их отречься от христианской веры, и погиб Оттор не собственно за убеждения, а просто спасая своего, видимо, единственного сына от неминуемой смерти на языческом алтаре. Это не ахти какой подвиг — кажется, любая мать на такое способна. Вряд ли это могло произвести сильное впечатление на Владимира. Если уж говорить о возможном воздействии на князя, то более вероятным представляется допущение, что такая смерть могла быть неслучайной и иметь некоторую предысторию, известную Владимиру, но неизвестную летописцу, и впечатлить Владимира могло не геройское поведение убитого, а явленная ему неминуемость некоего возмездия свыше за совершенные злодеяния, коих за самим Владимиром числилось предостаточно. В поэме «Тор» обыгрывается такая версия.
В самом раннем произведении древнерусской литературы «Слове о Законе и Благодати» (1049 г.) автор, митрополит киевский Илларион, в весьма пафосной манере задавался вопросом: что же побудило князя Владимира уверовать в Христа, принять крещение самому и крестить своих подданных, тогда как многие другие, имея к этому гораздо более оснований и доказательств божественности Иисуса Христа, не уверовали? Этот вопрос остается неразрешенным и по сей день. Официальная историческая наука приводит некоторые возможные причины, которые, на самом деле, при внимательном изучении могут рассматриваться в лучшем случае как второстепенные, сопутствующие, если вообще имевшие место. Действительно, не ради же руки сестры императора Анны, которой Владимир до этого ни разу не видел, он это сделал! В числе этих причин главной называется политическая — предполагается, что Владимир хотел тем самым упрочить свою власть, утвердив её божественной санкцией. Но такая санкция у него уже была — разве родные языческие боги не благословили его власть? Разве не одаривали они его удачей во всех его начинаниях и на полях сражений? Как известно, в качестве князя и воителя Владимир был более чем успешен, и это было самым бесспорным доказательством того, что небеса благоволят ему и что власть его освящена богами. Напротив, такой радикальный шаг, как перемена веры с родной на иноземную, ломка векового уклада жизни и привычных убеждений был сопряжён с риском потери доверия и ослабления власти, ведь это неизбежно влекло за собой раскол, переход в оппозицию если не всей, то значительной части дружинной аристократии, всего языческого жречества и огромной части населения. Вспомним хотя бы, как отреагировал его отец, Святослав, на предложение своей матери, Ольги, принять крещение: «Дружина будет надо мной смеяться!» Да и самой всесильной Ольге решение крестить Русь почему-то в голову не приходило. Или, как ещё один пример, можно привести последствия церковной реформы патриарха Никона, которая глубоко затронула духовную жизнь народа и оттого отнюдь не упрочила царскую власть, а, скорее, напротив вызвала волнения и недовольство властью.
Могла ли новая единобожная вера способствовать централизации государства, объединить славянские племена под единым монаршьим скипетром? Распри внутри самой Византии и пример христианской, но оттого не менее раздробленной и слабой феодальной Европы должны были наглядно показать Владимиру, что вряд ли. И, как это показывает нам история раздробленности и усобиц в уже христианской Руси аж до XV века, христианство в те времена было ничуть не лучшим «клеем», чем язычество. Да и не мыслил Владимир настолько далеко. Ведь он сам и разделит впоследствии Русь на удельные княжества между своими двенадцатью сыновьями, чем сам и положит начало этой самой раздробленности.
Другая возможная причина— культурное влияние. Контактируя с Византией, русские не могли не видеть ослепительного великолепия и роскоши Константинополя, величия его храмов и дворцов, преимуществ обладания письменностью и ученостью. Но что мешало русским перенимать культуру, не перенимая при этом веры? Разве языческий Рим был менее великолепен, чем Рим христианский? Почему русские не могли перенять, скажем, письменность и искусство зодчества, для того чтобы записывать саги и былины и строить каменные храмы Тору и Велесу? Культурный обмен происходил всегда и везде, а вот религия всегда была делом интимным, личным и тщательно оберегаемым.
Третья возможная причина— в стремлении к поднятию своего международного статуса, в приобщении к христианской греко-европейской цивилизации и к признанию себя в ней — и вовсе выглядит неправдоподобно. Начать с того, что сам же Илларион в своём славословии Владимиру величает его хазарским титулом «каган», что совершенно не вяжется с каким-либо стремлением в Европу. Сам менталитет русских вообще никогда не предполагал того, чтобы смотреть на кого-либо снизу вверх, будь этот кто-то хоть трижды цивилизованным! И уж тем более странным выглядит добровольное признание над собой духовной власти константинопольских патриархов. Греков, имевших на Руси репутацию вероломных лжецов!
К этому стоит ещё добавить, что обращение в христианство подразумевает неизбежную перемену образа жизни, принятие на себя ряда обязательств, сильно ограничивающих личную свободу. Отныне — никаких гаремов, грабежей, кутежей, насилий и разгулов! Те, кто пробовал сесть на диету, бросить курить или заставить себя резко переменить привычный образ жизни, знают, чего стоят такие усилия. Таким образом, в противовес всякому прагматизму и научному анализу, у нас остается только одна возможность, звучащая в наше время совершенной крамолой — крещение Руси было ЧУДОМ. Или же неким Промыслом, идущим вразрез со всякой человеческой логикой. Осуществить такой коренной сдвиг в сознании можно было только под воздействием исключительно мощной мотивации, и, однозначно, мотивацией, подтолкнувшей князя Владимира к такому отчаянному действию, конечно же, не могли быть ни любовь к Анне, ни расчёт, ни властолюбие, ни зависть грекам, ни гордыня, а только разве что страх, причём страх, близкий к паническому. За эту версию говорит чрезвычайная богобоязненность Владимира после крещения, причём, по свидетельству летописца, особенно сильно он боялся всего, что было связано с казнями и лишением кого-либо жизни. Так, в записи под 996 годом «Повесть временных лет» сообщает: «Владимир же жил в страхе Божьем. И сильно умножились разбои, и сказали епископы Владимиру: «Вот, умножились разбойники; почему не казнишь их?» Он же ответил: «Боюсь греха». Они же сказали ему: «Ты поставлен Богом для наказания злым, а добрым на милость. Следует тебе казнить разбойников, но расследовав». Владимир же отверг виры и начал казнить разбойников <…>» (ПВЛ, пер. Д. С. Лихачева). В силу этого логично было бы предположить, что причиной, заставившей Владимира так перепугаться, была явленная ему неотвратимость воздаяния за пролитие чужой крови, коей он пролил в прошлом немало.
Про нашего главного героя, Оттора, или, как его называет церковная традиция, Феодора-варяга, из «Повести временных лет» известно немногое. Известно, что раньше он жил (и, вероятно, служил в армии) в Византии, где и принял христианство, а затем перебрался на Русь; что в Киеве были у него дом, жена и сын-подросток. Вероятнее всего, на Руси он жил ещё до того, как попал в Византию, иначе какой был бы смысл ему, христианину, покидать христианскую империю и ехать на Русь, чтобы служить русским языческим князьям с их усобицами, кровавыми обрядами, гаремами и прочими неприемлемыми для христианина обычаями? Вероятно, с Русью его связывало прошлое и семья, хотя сам Оттор к племени русов явно не принадлежал — «Повесть…» называет его варягом, а в Х веке русов «варягами» (пришлыми наемными дружинниками) не называли, русы уже полтора века как были своими, местными жителями, хотя и тоже варяжского происхождения. Скорее всего, Оттор был вдовцом, поскольку его жена в тот роковой момент, когда убивали её семью, в этой сцене никак не участвует и летописцем вообще не упоминается; и, вполне вероятно, она могла быть славянкой, судя по совершенно не амбициозному, не «скандинавскому» характеру её сына, как его описывает летопись, которого она растила в отсутствие отца. К тому же известно, что на Русь из северных стран приезжало наниматься на службу князьям много мужчин и мало (или совсем нисколько) женщин; разумеется, эти мужчины уже на месте обзаводились семьями и пускали корни, что и объясняет такую быструю ассимиляцию скандинавского элемента в славянском этносе. Место, где жили и погибли Оттор и Иоанн хорошо известно, поскольку достаточно точно указано в летописи, более того, был даже найден дом, где, вероятно, они жили. Во время археологических раскопок в Киеве в 1908 году возле алтарной стены Десятинного собора в слое конца X века были обнаружены остатки дома, представляющие собой нижние венцы разрушенного двухэтажного деревянного сруба размером 5,5 x 5,5 м, предположительно, того самого, столбы под галереей которого подсекли их убийцы в 983 году. Такое место, в центре детинца (кремля), практически по соседству с княжескими палатами указывает на достаточно высокий социальный статус Оттора, который варягу нужно было ещё заслужить; это увеличивает вероятность того, что он, возможно, занимал достаточно высокое положение в рядах дружины великого Святослава. Однако место погребения его и его сына было неизвестно уже во времена летописца Нестора. К слову, имена наших героев — Феодор и Иоанн— известны не из «Повести временных лет», а из Церковного предания. Оно же сохранило для нас и три варианта «языческого» имени Феодора-варяга— согласно Преданию, до крещения его звали то ли Туры, Тур (Тор), то ли Утор (Оттар, Оттор). Как бы то ни было, любой из этих вариантов является производным от имени «Тор».
Многие рассказы «Повести временных лет» историками признаются легендарными, заимствованными из различных, в том числе даже античных мифов, как, например, месть княгини Ольги или история гибели Вещего Олега от укуса змеи, спрятавшейся в лошадином черепе. Насколько же можно доверять подлинности истории о человеческих жертвоприношениях в Киеве перед деревянными идолами? В этой части летописец вряд ли ошибался. Археологические и письменные источники свидетельствуют о существовании такого обычая у скандинавских племен, в том числе и у русов, а вот был ли он у славян — маловероятно. Мирным оседлым земледельцам, не приученным к пролитию крови, это было ни к чему. И хотя летописец Нестор не уточняет, кому конкретно клались кровавые требы, говоря просто «богам», но по контексту явно подразумевается главный княжеский и воинский бог Перун, поскольку чего б ради после походов и побед князь и бояре приносили бы благодарственные жертвы земледельческим и скотоводческим Мокоши и Велесу? Но тогда кто же этот Перун, ради которого резали людей?
Сопоставление сохранившихся свидетельств указывает на то, что бога с таким именем у славян никогда не было — Перуном славяне называли скандинавского бога Тора. Это следует из ряда фактов, слишком красноречивых, чтобы быть случайными совпадениями. Во-первых, напрашивается вопрос: если доподлинно известно, что первые русские князья, как и всё племя русов, имели скандинавское происхождение, то куда, придя с Рюриком в земли славян, они дели своих родных богов? Не могли же они в одночасье забыть веру своих предков и сразу начать поклоняться местным богам славян, находившихся у них в подданстве! Однако древнерусские письменные источники не содержат ни одного упоминания имён Одина, Тора, Локи или кого-то ещё из скандинавского пантеона. Очевидно, что славяне этих богов не могли не знать, поскольку это были боги их князей и дружинной аристократии, и из этого напрашивается вывод, что, по-видимому, зная их, они называли их по-другому, на свой, славянский манер, подобно тому, как Константинополь они на свой лад называли Царьградом. И здесь нужно иметь в виду, что мировоззрению язычника-анимиста была свойственна гибкость и открытость, ведь в народных верованиях нет догматов, как в монотеистических религиях, а потому язычники очень легко перенимали и адаптировали чужих богов или же отождествляли чужих божеств со своими, родными. Поэтому нет ничего удивительного в том, что славянские воины, никогда прежде не бывшие агрессорами и потому не имевшие своего «профессионального» воинского бога, с приходом варягов легко переняли их Тора и стали поклоняться ему под именем Перуна. Ведь если воин защищает свой родной дом, то его оберегают свои, родовые боги; если же он отправляется в завоевательный поход, то ему нужно найти себе покровителя поагрессивней.
Вероятно, для князей, бояр и варяжской воинской аристократии большинство своих, северных богов были не так важны, и о них летописи не упоминают по причине их «невостребованности» в описываемых важных военных и политических событиях, но без главного «воинского» бога, покровителя дружин, Тора, приносящего в бою удачу и скреплявшего клятвы и договоры своим свидетельством, было никак не обойтись. И вот тогда, в этих случаях, в летописях появляется бог Перун. Само слово «перун» по-старославянски буквально означает «молот», то есть Перун — «бог-молот», или бог, вооруженный молотом (или, по близкой аналогии, — палицей). Этот молот, оружие Тора, был метательным орудием, наподобие бумеранга, возвращавшимся всякий раз после использования к своему владельцу; известно так же, что, когда он его метал, небо озарялось вспышкой. Назывался этот молот «Мьёльнир», что, учитывая манеру скандинавов проглатывать звук «Р» в конце слова, для славянского слуха легко превращалось в «мёльниа», или «молния». Когда наши предки видели на небе вспышку, они уже знали, что это бог Перун-Тор опять метнул свой молоток и у кого-то на небесах сейчас искры из глаз посыпались. Примечательно, что в самих скандинавских языках слово «молния» звучит по-другому, поскольку скандинавы различали молоток и вспышку, а славяне, видимо, не очень. Очевидно, что, если бы Тора с его молотком в славянских землях не было, то и этому слову в русском языке взяться было бы неоткуда. Далее, у скандинавов Тор ездил на бронзовой колеснице, запряжённой двумя огромными козлами по имени Тангниостр и Тангриснир. Поэтому в памяти славян Тор-Перун сохранился как бог, катающийся по небу в громыхающей коляске, запряжённой двумя оленями, которых до сих пор можно встретить на многих традиционных славянских вышивках (видимо, козлы были заменены оленями, потому что для славян езда на козлах выглядела слишком уж комично), что впоследствии привело к отождествлению его с библейским Ильёй-пророком, согласно Библии, вознёсшимся в небо на запряжённой огненной колеснице. Ещё моя бабушка, заслышав раскаты грома, крестясь, говаривала: «Ох, опять Ильюша-пророк на оленях поскакал!» День Перуна, как известно, — четверг. Вряд ли можно считать совпадением то, что четверг у германоязычных народов так же является днём Тора (в датском, норвежском и шведском— Torsdag, по-английски— Thursday (Торздэй, день Тора), а священное дерево Перуна, дуб, является так же и деревом Тора. В славянский пантеон бог Перун не вписывается, он в нём нелогичен, как пятое колесо, его происхождение неизвестно, у него нет потомства и потому он не имеет своей генеалогической «ниши», ему нет места в иерархии славянских богов. У славян был свой бог-громовержец, аналог Тора, и звали его Сварогом. У Сварога было чётко обозначенное место в небесной генеалогии и иерархии — он сын Рода, отец Даждьбога и огня-Сварожича, он — «отец небесный», хозяин Ирия, где души умерших соединяются со своими предками. И если о своём, славянском боге Свароге Нестор-летописец пишет с некоторым даже уважением — отождествляет его с греческим Гефестом, пишет, что он научил людей ковать железо, приучил их к нравственности и моногамии, — то к Перуну Нестор испытывает нескрываемое отвращение, потому что это чужой бог, которому приносились человеческие жертвы — обычай, как уже было сказано, явно скандинавский, а не славянский. По свидетельству «Повести временных лет» перед его идолом первые русские князья складывали трофеи и клялись оружием (что тоже чистая скандинавщина!). В 980 году, захватив власть в Киеве, князь Владимир пытался насильственно навязать культ его, воинственного Тора, миролюбивым славянам. Впрочем, тогда из этого ничего не вышло, а через восемь лет Русь была крещена.
Иллюстрация: Метание жребия о жертве богам (Миниатюра Радзивилловской летописи)
Примечания
Примечания
…для одних он был Перуном, для других он звался Тором… — Обоснования для отождествления древнерусского бога Перуна со скандинавским богом Тором см. в комментарии «Молот Тора».
…что ж сидит он, князь могучий, в Доростоле, как в берлоге?... — Доростол (Дористол, ныне — г. Силистра на границе с Румынией) последняя крепость, оставшаяся в руках русских весной 971 года после оставления ими южных и центральных областей Болгарии.
…И покуда мы удары катафрактов держим в поле… — Катафракты (катафрактарии)— тяжеловооружённые, закованные в броню всадники византийской кавалерии.
…уж мы их не обижали, не теснили их ни разу… — Вообще-то, и обижали и теснили, — балканская кампания Святослава началась с разгрома болгарского войска в 968 году и в дальнейшем сопровождалась разорением их городов, как это следует из свидетельства летописца Нестора: «И поиде Святослав ко граду, воюя и грады разбивая, иже стоят и до днешняго дня пусты» (ПВЛ). Но— таково было раннее средневековье, и, захватив какую-либо область, в те времена принято было сперва усмирять население, а потом, добившись таким образом лояльности, в дальнейшем можно было его больше уже «не обижать и не теснить». Впрочем, в оправдание Святославу можно противопоставить поведение византийского императора Василия Второго Болгаробойцы, который, разбив в 1014 году болгарскую армию, поступал с болгарами значительно хуже.
…то, когда придет Цимисхий — всё опять ему откроют… — Иоанн Цимисхий — византийский император (969–976 гг.), после убийства своего предшественника, Никифора Фоки, с подачи которого русские пришли на Балканы, став императором, лично возглавил поход в Болгарию против Святослава.
…сдан Преславец, Дина, Плиска! — Преславец (иначе Преслава, Преславль (юго-западнее совр. Шумена)), тогда— столица Болгарии, город, в котором стоял русский гарнизон, оказал византийцам ожесточённое сопротивление, но был взят ими штурмом 13 апреля 971 года. Города Дина (Диния) и Плиска (Плискува), где не было русских войск, были сданы болгарами без боя. Византийский писатель Х века Лев Диакон упоминает и «многие другие города, которые отвергли власть скифов (русских) и переходили на сторону ромеев (византийцев)» (Лев Диакон, «История»).
…И в делах твои удачи обросли уже молвою… — В некоторых захоронениях воинов-русов Х века были найдены гирьки для весов, что указывает на то, что дружинники, помимо воинской службы и сбора дани, занимались торговлей.
…раз уж носишь имя Тора — то и быть тебе судьёю! — Более вероятно, что этого воина звали Тор, а не Оттор. Церковное Предание сохранило три славянизированных варианта его имени — Тур, Туры и Утор (Оттар или Оттор). Известный русский историк А. А. Шахматов реконструировал его имя как «Туры» или «Тур», исходя из следующего места «Жития св. Владимира»: «Мы читаем здесь непосредственно за рассказом о крещении киевлян: «И оттолѣ наречеся мѣсто то святое, идеже нынѣ церковь святую мученику Турова. И тъ бысть первый ходатаи нашему спасению». То есть на том месте, где было совершено крещение киевлян в Днепре, была построена церковь св. Тура, «первого ходатая нашего спасения», называемая так же «Турова божница». Это говорит о том, что в первые века христианства на Руси мученика Феодора-варяга, в честь которого была построена церковь, знали под его родным, языческим именем». Далее Шахматов пишет: «Лишь гораздо позднее, во всяком случае, не раньше XVII в., старший варяг получает в святцах имя Феодора. Думаю, что молчание источников относительно имени варяга-отца косвенно свидетельствует о том, что в первоисточнике сказания он носил нехристианское имя Тура» (А. А.Шахматов, «Как назывался первый русский святой мученик?» (Известия Императорской Академии Наук, 1907 г.)). Я же, со своей стороны, предпочел назвать своего главного героя Оттором для отличения его от бога Тора.
…нацарапали на щепках имена детей боярских… — Отсутствие материальных свидетельств существования письменности в дохристианской Руси вовсе не означает, что в те времена не было грамотных людей, умевших писать по-гречески, кириллицей, глаголицей или скандинавскими рунами. Без письменности невозможно ни управление государством, ни хозяйственный учёт, ни судопроизводство. Поэтому письменная грамота тогда на Руси, очевидно, была, просто она не была оригинальной и не была массовой, как после распространения христианства.
…Тут же взяли обреченных — семь десятков из двух сотен… — Согласно свидетельству Льва Диакона, болгар в Доростоле Святославом было казнено значительно больше: «Сфендослав видел, что мисяне (болгары) отказываются от союза с ним и переходят на сторону императора. Поняв по зрелом размышлении, что, если мисяне склонятся к ромеям, дела его закончатся плохо, он созвал около трёхсот наиболее родовитых и влиятельных из их числа и с бесчеловечной дикостью расправился с ними — всех их он обезглавил, а многих других заключил в оковы и бросил в тюрьму» (Лев Диакон, «История»). Описывая в целом вполне достоверно события этой войны, Лев Диакон тем не менее склонен приводить совершенно фантастические цифры, касающиеся численности войск, боевых потерь и числа казнённых. Стремясь изобразить врага как можно более свирепым и кровожадным варваром, он приводит, например, такую цифру якобы казненных Святославом болгар после взятия им ранее города Филиппополя (ныне Пловдив): «…говорят, что, с бою взяв Филиппополь, он со свойственной ему бесчеловечной свирепостью посадил на кол двадцать тысяч оставшихся в городе жителей и тем самым смирил и [обуздал] всякое сопротивление и обеспечил покорность» (Лев Диакон, «История»). Ну не было в те времена в Европе городов с таким населением — в X веке всё население таких «мегаполисов», как Лондон или Гамбург, составляло не более десяти тысяч жителей, что уж говорить про городки на Балканах! Однако, поскольку сам факт репрессий достоверен, я уменьшил число жертв с трехсот до семидесяти человек — цифры, представляющейся более вероятной, учитывая небольшие размеры города Доростол.
…я оплачиваю виру… — Вира — в Древней Руси штраф за убитого или погибшего, который суд присуждал виновника смерти выплатить его родичам. Здесь этой фразой Святослав даёт понять, что берёт на себя всю ответственность за казнь болгар. Вероятно, столь жестокое решение было продиктовано тем, что Святослав в тот момент всё ещё надеялся ненадолго покинуть город для того, чтобы съездить на Русь за подкреплением и продолжить войну, но, понимая, что в его отсутствие болгары непременно сдадут город, был вынужден прибегнуть к такой непопулярной мере.
…да с востока их дромоны заползали в устье Истра… — Дромон — византийская боевая галера, быстроходное парусно-гребное судно. Истр — греческое название Дуная.
…человек прорвалось двести из Свенхельдовой дружины… — Свенхельд — воевода, служивший последовательно при Игоре, Ольге, Святославе и Ярополке, самый влиятельный вельможа после князей, возможно, в некоторые периоды их соправитель. По свидетельству Льва Диакона (в его «Истории» он назван Сфенкелом; в «Обозрении истории» Скилицы— Сфангел), возглавлял семитысячный гарнизон, оборонявший Преславец, после его взятия прорвался в Доростол, но, согласно византийским авторам, погиб там в одном из боев, хотя, согласно «Повести временных лет» благополучно вернулся на Русь, где служил при Ярополке. В русских летописях чаще встречается под именем Свѣнгельдъ, хотя, по неясной причине, за ним закрепилось форма имени «Свенельд».
…Реку нам загородили огнедышащие струги… — Византийские дромоны со второй половины VII века (673 г.) оснащались огнемётными сифонами — медными трубами для метания «греческого огня», которые с помощью сжатого воздуха выбрасывали горящую нефтяную смесь на расстояние от десяти до тридцати метров. С помощью такой «артиллерии» византийцам удалось сжечь множество кораблей князя Игоря, отца Святослава, во время его неудачного похода на Константинополь в 941 году.
…Тут же всё и порешили — гридь, и старшая дружина… — Гридь, гридники— древнерусская «гвардия», отборная личная охрана князя.
…и напор гоплитов пеших… — Тяжёлые пехотинцы в средневековой византийской армии действительно назывались гоплитами, хотя вид и вооружение они имели, конечно же, совсем не те, что во времена Александра Великого или царя Леонида.
…гибнут храбрые пеласги… — Пеласги — племена, населявшие в глубокой древности, ещё до Микенской цивилизации, Крит и Пелопоннес и упоминавшиеся Гомером, Гесиодом и другими античными авторами. Согласно Геродоту, некогда Эллада называлась Пеласгией, а население Эллады происходило от пеласгов, перешедших в основной массе на греческий язык. Хотя были ли легендарные пеласги предками греков, доподлинно неизвестно, но раз уж Блоку позволительно было отождествить славян со скифами, да еще и раскосыми, то нет причин, почему бы не назвать метафорически византийцев пеласгами.
…греки пленных утаили, чтоб платить поменьше дани… — На переговорах с Цимисхием Святослав требовал выплаты дани и в счёт погибших воинов, чтобы отдать эти деньги их семьям. «И дали ему дань; он же брал и за убитых, говоря: «Возьмёт-де за убитого род его» (ПВЛ, пер. Д. С. Лихачёва). Однако вряд ли греки на такие условия соглашались, ведь, во избежание обмана, число погибших нужно было ещё подтвердить, а для этого следовало, как минимум, предъявить тела, что сделать было невозможно — русские кремировали своих павших. Поэтому дань, скорее всего, выплачивалась только живым. Следовательно, вернув пленных, пришлось бы выплачивать компенсацию еще и им.
…предлагали дать свободу за семь лет военной службы… — Точных сведений о таком способе вербовки нет, но он представляется весьма вероятным по ряду причин. Дело в том, что военнопленные из числа свободолюбивых народов, каковыми были скандинавы, на константинопольском невольничьем рынке в качестве рабов оценивались весьма низко из-за их склонности к неповиновению, бегству и самоубийству. Тем более воины, не обученные никаким ремёслам, кроме военного. Таких пленных, как свидетельствуют источники, по большей части использовали в сельскохозяйственных работах: «Ко второй половине Х столетия относится сообщение о том, что пленные, взятые Никифором Фокой (предшественник Иоанна Цимисхия на византийском престоле — И. Л.), были посланы работать на поля, а 25-я новелла Иоанна Цимисхия упоминает о том, что стратиоты или забирают пленных как рабов на свои военные участки, или продают их местным магнатам, которые, по-видимому, так же использовали их в качестве работников в своих поместьях» (Браунинг Р., «Рабство в Византийской империи (600–1200 гг.)», стр. 46). Учитывая то, что русы были плохими рабами, но превосходными воинами, а также то, что недостатка в покорных рабах Византийская империя никогда не испытывала, при том что часто испытывала недостаток войск, предложение им службы в императорской армии в обмен за свободу (рабы в армии не служили) представляется самым логичным решением.
…в церкви греческой поместной… — В описываемое время Константинопольская церковь еще не имела статуса Вселенской (Кафолической) — таковой она стала лишь после раскола 1054 года.
…на равнинах финикийских, в гарнизоне Трапезунда и в песках пустынь сирийских… — После заключения мира с русскими византийцы воевали: с лета 972 года — в Сирии с арабами, с весны 975 года— в Палестине и Ливане (Финикии) с ними же, с лета 976 года — против восставшего полководца Варды Склира в Малой Азии, с 977 года — против восставших болгар. В этих войнах Оттор вполне мог принимать участие. Трапезунд— самый восточный византийский город и порт на Чёрном море, ныне г. Трабзон в Турции.
…и, в порядке триедином, стол наследовал по праву… — Ярополк был старшим из трёх сыновей Святослава, который посадил его править в Киеве на время своих походов. Средний, Олег, был посажен в древлянских землях, в городе Искоростень, а младший, Владимир, получил Новгород.
…Сотня лет прошла всего-то как скончался прадед Рёрик… — Форма имени «Рёрик» характерна для древнескандинавского языка (др.-сканд. Hrœríkr), тогда как форма «Рюрик» является, скорее всего, славянизированной транслитерацией, использованной летописцем Нестором. В древнем славянском языке не употреблялся звук «Ё», а в древнескандинавском — звук «Ю». Летописный Рюрик умер в 879 году, ровно за сто лет до описываемых событий.
…И в тревоге и в испуге он помчался на Почайну… — Почайна— иначе «ручей», речка, приток Днепра, ныне исчезнувший, где в описываемые времена был один из районов Киева.
…к своему отцу, Сварогу, в золотой небесный Ирий… — Сварог — древний славянский бог, соединявший в себе функции покровителя кузнецов, нравственного наставника и «отца небесного», хозяина Ирия, рая, где души умерших соединяются со своими предками (санскритское слово «сварга» означает «небо» в значении «рай, где соединяются (с предками)», и потому в славянских языках корень «сва-» означает «соединять (людей)»— отсюда «сваха», «свадьба»).
…дочь торговца, из полянок… — Поляне — славянское племя, населявшее территорию современной центральной Украины. Однако вряд ли они составили основу генофонда нынешнего украинского народа. В своей повести летописец Нестор даёт характеристику различным славянским племенам, и то, как он характеризует полян среди всех прочих, является полной противоположностью современным украинцам: «Поляне имеют обычай отцов своих кроткий и тихий, стыдливы перед снохами своими и сёстрами, матерями и родителями; перед свекровями и деверями великую стыдливость имеют; имеют и брачный обычай: не идёт зять за невестой, но приводит её накануне, и на следующий день приносят за неё — что дают. А древляне жили звериным обычаем, жили по-скотски: убивали друг друга, ели всё нечистое, и браков у них не бывало, но умыкали девиц у воды. А радимичи, вятичи и северяне имели общий обычай: жили в лесу, как и все звери, ели всё нечистое и срамословили при отцах и при снохах, и браков у них не бывало, но устраивались игрища между сёлами, и сходились на эти игрища, на пляски и на всякие бесовские песни, и здесь умыкали себе жён по сговору с ними; имели же по две и по три жены…» (ПВЛ, пер. Д. С. Лихачёва). Вероятнее всего, большая часть потомков полян была уничтожена ханом Батыем в 1240 году. Поляне, как следует из их названия, жили среди полей, в степях киевской и черниговской областей, где от монгольского всадника далеко не убежишь, в отличие от потомков древлян, радимичей, вятичей и северян, живших среди лесов, куда монголы боялись соваться.
…и до дреговичи, в Туров... — Город Туров впервые упоминается в «Повести временных лет» в записи от 980 года: «Этот Рогволод (Рогнвальд) пришёл из-за моря и держал власть свою в Полоцке, а Туры держал власть в Турове, по нему и прозвались туровцы» (ПВЛ, пер. Д. С. Лихачёва). И здесь опять Тор, куда без него! Вероятно, князь Тур, если он правил в промежутке времени между Олегом Вещим и Ярополком, был данником Киева, как и Мал, князь их соседей-древлян, поскольку уже императору Константину Багрянородному (905–959) дреговичи, чьей столицей был Туров, были известны как племя, подчинённое Руси (то есть князьям киевским).
…в церкви, срубленной при Ольге… — Согласно византийским источникам, Ольга приняла христианство в Константинополе осенью 957 года, а по возвращении оттуда, привезя с собой иконы и богослужебные книги, согласно легенде, вскоре воздвигла храм во имя святителя Николая над могилой князя Аскольда в Киеве. Впрочем, о более раннем проникновении христианства на Русь свидетельствует упоминание соборной церкви Ильи-пророка в Киеве в русско-византийском договоре 944 года. Скорее всего, уже в княжение Ярополка княгиня Ольга начала почитаться как святая.
…прежде звался отрок Хокон, ныне стал он Иоанном…— Как звали Иоанна до крещения, неизвестно. Однако известен христианский обычай давать язычникам при крещении имена, близкие по звучанию к их родным именам, как и в случае Оттор — Феодор. Самое близкое скандинавское имя по звучанию к имени «Иоанн» — Хокон (славянизированная версия— Якун), поэтому, вполне возможно, сын Оттора до крещения мог носить это имя. Об имени Иоанн А. А. Шахматов пишет: «Древняя летопись не сохранила имён обоих мучеников-варягов. Позднейшие летописные своды, под влиянием проложного сказания о них, называют младшего варяга Иоанном (ср. Новгор. 4-ю, Софийскую 1-ю; Воскресенскую и др.). Пролог, куда сказание о св. мучениках, судя но спискам, занесено не позже XIV в., называет Иоанном младшего варяга, умалчивая об имени старшего» (А. А. Шахматов, «Как назывался первый русский святой мученик?» (Известия Императорской Академии Наук, 1907 г.)).
…Ярополк, хоть был и старшим, впал во власть худых наитий… — У Ярополка был воевода-советник с говорящим именем Блуд, который предал его, убедив, что с войском Владимира ему не справиться и, таким образом, уговорил прийти на переговоры с ним, во время которых Ярополк был предательски убит.
…и земля пред истуканом кровью вымокла людскою… — Захватив Киев, Владимир сразу же провёл религиозную «реформу», объединив основных местных богов с Тором на одном главном капище Киева. Вот как это описывает Нестор: «И стал Владимир княжить в Киеве один, и поставил кумиры на холме за теремным двором: деревянного Перуна с серебряной головой и золотыми усами, и Хорса, даждьбога, и Стрибога, и Симаргла, и Мокошь. И приносили им жертвы, называя их богами, и приводили своих сыновей и дочерей, и приносили жертвы бесам, и осквернили землю жертвоприношениями своими. И осквернилась кровью земля Русская и холм тот» (ПВЛ, пер. Д. С. Лихачёва).
…шеи гордые склонили пред Владимиром ятваги… — Ятваги — народ балтской племенной группы, этнически наиболее близкий к пруссам, обитавший между средним течением реки Неман и верховьями реки Нарев. К XVII веку все, или почти все, ятваги были ассимилированы литовцами, белорусами и поляками-мазовшанами.
…Тиунам наказ был даден… — Тиуны — в древнерусском государстве — княжеские или боярские управляющие, тиунами так же могли называться служители княжеского двора или же «чиновники» низшего звена княжеской администрации в селах.
…если кмет иль земледелец… — Кметы — в Древней Руси — свободные люди, которые могли заниматься любой деятельностью — быть дружинниками, крестьянами, старостами, ремесленниками и т. п.
…избран он в предел Асгарда сесть в Трудхейме с Тором вместе! — Асгард— «город богов (асов)» в скандинавской мифологии, расположенный в начале одного из трех корней священного ясеня Иггдрасиль. В Асгарде находятся чертоги различных богов — чертог Одина называется Валяскьяльв, чертог Тора — Трудхейм. Там же находится Валгалла (Вальхалла) — обитель павших в боях воинов (эйнхериев) и валькирий.
…если яхонты от Тора хлынут ливнем драгоценным! — Жертвоприношения Тору всегда совершались в день, ему посвященный, — в четверг, отсюда, видимо, и выражение — ждите после дождичка (из драгоценностей) в четверг, то есть никогда.
…коль они и вправду боги — пусть пришлют за ним валькирий! — Валькирии — в скандинавской мифологии девы-воительницы, прилетающие на поле боя, чтобы забрать души павших воинов в Валгаллу. Летописец Нестор, по-видимому, не разбирался в скандинавской мифологии или не знал ничего о валькириях, поэтому в «Повести временных лет» эта фраза выглядит иначе: «если боги они, то пусть пошлют одного из богов и возьмут моего сына. А вы-то зачем совершаете им требы?» (ПВЛ, пер. Д. С. Лихачёва).
…так ответил мудрый отрок… — В литературе, искусстве и кино Иоанна принято изображать ребёнком, но, возможно, на тот момент он уже не был слишком мал. Если он был «отроком», то он вполне мог быть и юношей, ведь отроками в русских летописях называли молодых дружинников, которые никак не могли быть детьми. Если к началу похода его отца вместе с дружиной Святослава в Болгарию ему было года два-три, то на момент описываемых событий ему должно было быть лет семнадцать— восемнадцать.
…И поплыли, как в тумане, Рогнвальд с братьями Рогнеды…— Рогнвальд (Рёгнвальд, др.-сканд. Ragnvaldr, Rögnvaldr) (в «Повести временных лет назван Рогволодом)— князь полоцкий, отец Рогнеды и двух сыновей. После взятия Полоцка в 980 году Владимир убил его вместе с сыновьями, а дочь, Рогнеду (Рагнхильд, др.-сканд. Ragnheiđr, Ragnhildr), насильно взял в жёны.
…впредь не множил преступлений — опасался мести мёртвых… — Оснований для страхов перед мертвецами, восставшими из могил, чтобы мстить живым, скандинавская мифология давала предостаточно. Против таких мертвецов (драугров) было бессильно обычное оружие, защищаться от них пытались магическими средствами. Об этом свидетельствуют многочисленные охранительные заговоры, написанные рунами на амулетах того времени. Также можно найти надписи на могильных плитах, которые должны были удерживать мертвеца в его могиле.
Датировка упоминаемых событий:
Между 930 и 940 гг.— рождение Оттора.
Ок. 966 г. — рождение Хокона-Иоанна.
968 г.— начало балканской кампании Святослава.
971 г., 13 апреля— взятие города Преславца (Преславы) войсками Иоанна Цимисхия.
971 г., 23 апреля — первая битва при Доростоле, в которой Оттор был пленён.
971 г., июль— заключение мирного договора между Святославом и Иоанном Цимисхием.
972 г., весна — гибель Святослава на днепровских порогах в результате нападения печенегов.
973 г., весна— смерть Журавы, жены Оттора. Начало княжения Ярополка.
978 г., лето — осень — возвращение Оттора из Византии на Русь. Крещение сына Хокона.
980 г.— убийство Ярополка. Владимир захватывает власть в Киеве. На главном капище
Киева устанавливаются изваяния языческих богов во главе с Тором (Перуном). Начинаются человеческие жертвоприношения.
983 г.— поход Владимира на ятвагов. Убийство Оттора и Иоанна (июль).
988 г.— крещение Владимира и массовое крещение киевлян в Днепре.
989 — 996 гг. — строительство храма Успения Пресвятой Богородицы (Десятинной церкви) в киевском детинце, на месте гибели Оттора и Иоанна (была разрушена во время взятия Киева монголами в 1240 году).
Иллюстрация: Освящение Богородицкой (Десятинной) церкви в Киеве, построенной на месте гибели Феодора варяга и сына его Иоанна (Миниатюра Радзивилловской летописи)
Спасибо за чтение
Вернуться к книге