Тлен

Тлен

«Запределье»

Волоку я ноги по земле по грешной.

Рытвины, колдобины. Заприметил брешь на

ткани мироздания и туда я щучкой

занырнул и понял: жизнь не будет скучной.

Связано, завинчена мелочь пустяковая

с каждым, кто осмелился осознаться. Снова я

философских штудий начитался досыта

или вдруг достаточно накопилось опыта.

Швы реальность грубой протянула ниткою.

Шлю из Запределья пару строк с открыткою.

Самому себе отправил, а слова такие:

перенаселён твой край, а вокруг больные.

Вавилон треклятый под одну гребёнку

сирых и хромых отправил лобызать иконку.

Насаждает правила, упраздняет волю.

Я эти сентенции будто ленту скролю.

Надо же так заблудиться в лабиринте смысла.

Одобряешь – руку жму, несогласных – выслать

дальше от леска, где правит боженька как леший.

Волоку я ноги по земле по грешной.

«Поэзия»

Открой глаза и посмотри:

решений новых нет в искусстве.

Я сочинял и до поры

взбирался в миг на бруствер.

Оттуда вид такой, что ах!

Величие и крах.

Закрой глаза и не пиши,

когда не просит сердце строчку.

Тупой поэзии ножи

потребуют заточку,

чтоб вслух произнести и встать,

что записал в тетрадь.

Не оскудеет бытие

глашатая лишившись напрочь.

За мудростью в галиматье

найдётся месседж, если на ночь

читать, суммируя катрен.

Стишочек был священ.

Коль можешь не искать слова –

не множь строфой макулатуру.

И без неё есть синева

укрывшая натуру.

Но запретить не в силах я.

На то поэзия́..!

Дана она, чтоб выражать

желаемое чувство.

И резать слух острей ножа,

когда взошёл на бруствер.

За декламацией взмах рук

и ново-старый трюк.

Рифм мелодичных перестук

для трезвых и пьянчуг,

для нищуков и слуг

подтекстов тонкий звук.

«Принц»

Из Средневековья,

красивый и в латах.

Чарует любовью

и стелется запах

гармонии тела

для кумушек местных.

Их отзывы лестны

в пунктире прицела.

Как прут арматуры

достоинство принца.

Завидуют дуры –

нельзя не влюбиться

Какое же чудо!

Продолжили охать.

В нём грубая похоть

и взгляд изумруда.

Вздымаются груди,

а губы срамные

трепещут в этюде

отнюдь не впервые.

Эротика ночью

и под одеялом.

Но за ритуалом

тоска тебя точит.

Подруги в разводе.

Аборты, больницы.

Хватает уродин

ужасных кондиций.

Но ты не такая –

ведь мама сказала.

Мужского начала

дождёшься из рая.

И пусть девой старой зовут разведёнки.

Союз впереди ваш, а с ним и пелёнки

двойняшек, которым ты дашь имена:

Надежда и Вера из сладкого сна…

«Наркотики»

Прокатные копии для Тарантино

как унция хмурого. И с героина

не слезть в одного, когда ноздри на ломках

опухли и твой организм – барахолка.

Но что если кайф не задействует поршень?

Любуешься фильмом и хочется больше.

Зрачок расширяет монтажнаяслейка.

Звучит будто тост. Ну-ка вздрогнем, налей-ка!

Кто сходит с ума не иначе как Квентин,

тому будет трудно найти в киноленте

паршивое чувство и кадра изъяны.

Кино как наркотик, а мы – наркоманы.

Из беседы с К. Тарантино:

Для ценителя кино собирать видео — это как травку курить. Лазерные

диски — это, безусловно, кокаин. А прокатные копии — чистый

героин. Когда начинаешь собирать прокатные копии,

ты словно всё время под кайфом. У меня серьезная коллекция,

и я действительно

ею горжусь.

«Шершни»

Как сызнова начать,

и не урча, закончить?

Пообещать опять

и не надраться к ночи?

Меня голеностоп

ведёт к ларьку пивному.

Я денежек наскрёб,

чтоб провалиться в кому.

В лимериках тоска,

а хайку душат сплином.

Возьму-ка для рывка

пивка в порядке чинном.

И заплету в строку

коряво синим стержнем,

как в глупую башку

влетает рифма шершнем.

Могу разлить по сто

подобно раздолбаю.

А судьи, в общем, кто?

За Чацким повторяю.

Пленительная дрянь

и депрессант к тому же.

Я пьян, таков изъян

у обезьян – и хуже.

Количества урон

не поддаётся счёту.

Бутылка – компаньон

в конечную субботу.

«Овердоза»

В коробках из бетона

и в панельных домах

за одурь белладонна

отвечает и мрак.

Принимаю я яды,

закрываю глаза.

Перегородки, преграды

пробивает фреза.

Кудлатою тенью бродит

неприкаянный дух.

Подбирается к ноте,

ловит за крылышко звук.

Он упал с партитуры

и забрался в мой мозг.

За окном вечер хмурый –

«Ад музыкальный», Босх.

Я агукал младенцем

и повторял невпопад.

Мне расцарапало сердце;

я же мелодии раб.

И слуга, соучастник

планетарной семьи.

Колдовство и отчасти

овердоза любви.

«Реестр убийств»

Электорат гудит, скулит.

Не всех перекосил ковид.

Ухань – как траурная матерь,

ударно строит геноцид.

Ах, ныне модно как рашист

реестр поддерживать убийств?

Здоровьица – погибшим в бойне.

Кивай вдогон, артиллерист.

Пожалуйста! Пожалуй, сто

жмурόв не знавших айкидо

за день-деньской в окопе грязном –

в рулет мясной ушло дитё.

Какие, право, имена!..

Бигборды лепят из говна

и рамок с ленточкой героя…

Моя страна погребена…

За трое суток Киев взять

сподобилась однажды рать,

как в сказке писано с издёвкой.

И год как издано в печать.

Без шапито и клоунад,

где карлик якобы главгад

не обойтись. Держу на пульсе

конечность и вдыхаю ад.

«Монолог в тамбуре»

Я в купе унял тоску,

вспомнив лозунг «No future».

Не найдётся огоньку

закурить табак пахучий?

Наш состав идёт вперёд

и прошёл, отнюдь, не мало.

Железнодорожным шпалам

лишь известен поворот.

Кольца дыма. Тамбур. Мрак.

Скособочилась ухмылка.

Потому что натощак

затянулся дюже пылко.

Ладно!.. Что я там понёс

будто бы на героине?

Во вращении колёс

будущего нет в помине

Объясню. Состав спешит.

Время, стало быть, линейно.

Но нельзя его в кредит

взять и накупить портвейна.

Но «часы» легко убрать,

а «секунды» и подавно.

поезд – тот ещё субстрат

кем-то созданный спонтанно.

Эй, знакомец! Ты чего!?

Философии не надо?

Думаешь, бухой в очко

бред несёт дегенерата?

Иногда Шалтай-Болтай

беса гонит всем на славу.

Не хотел грузить, бывай.

Благодарствую за «Яву».

«Эволюция»

Эволюция шла в полумраке,

но колонной осанистой вниз

опустились с небес аннунаки,

и гиббонам устроили твист.

Рассадили по веткам, вручили

по дубинке и дали огня.

Рассказали о главном горилле –

человечнее стала ступня.

Доложили о грустном, о смерти.

И в посылочном позже конверте

от мартышек упрятали истину,

зашифрованную модернистами.

Эволюция дальше прихрамывать

продолжала и мы в их числе.

Отошли от пещер и пергамента,

преуспели в своём ремесле.

Но ругаться, сражаясь отчаянно,

род людской за шикарную клеть

не закончит, покуда есть чайная,

где в кофейнике варится нефть.

Аннунаки смотрели, гадали,

как людишки в своём ареале

зоопарк поделили на зоны

и махнули назад изумлённо.

«Запределье»

Волоку я ноги по земле по грешной.

Рытвины, колдобины. Заприметил брешь на

ткани мироздания и туда я щучкой

занырнул и понял: жизнь не будет скучной.

Связано, завинчена мелочь пустяковая

с каждым, кто осмелился осознаться. Снова я

философских штудий начитался досыта

или вдруг достаточно накопилось опыта.

Швы реальность грубой протянула ниткою.

Шлю из Запределья пару строк с открыткою.

Самому себе отправил, а слова такие:

перенаселён твой край, а вокруг больные.

Вавилон треклятый под одну гребёнку

сирых и хромых отправил лобызать иконку.

Насаждает правила, упраздняет волю.

Я эти сентенции будто ленту скролю.

Надо же так заблудиться в лабиринте смысла.

Одобряешь – руку жму, несогласных – выслать

дальше от леска, где правит боженька как леший.

Волоку я ноги по земле по грешной.

«Поэзия»

Открой глаза и посмотри:

решений новых нет в искусстве.

Я сочинял и до поры

взбирался в миг на бруствер.

Оттуда вид такой, что ах!

Величие и крах.

Закрой глаза и не пиши,

когда не просит сердце строчку.

Тупой поэзии ножи

потребуют заточку,

чтоб вслух произнести и встать,

что записал в тетрадь.

Не оскудеет бытие

глашатая лишившись напрочь.

За мудростью в галиматье

найдётся месседж, если на ночь

читать, суммируя катрен.

Стишочек был священ.

Коль можешь не искать слова –

не множь строфой макулатуру.

И без неё есть синева

укрывшая натуру.

Но запретить не в силах я.

На то поэзия́..!

Дана она, чтоб выражать

желаемое чувство.

И резать слух острей ножа,

когда взошёл на бруствер.

За декламацией взмах рук

и ново-старый трюк.

Рифм мелодичных перестук

для трезвых и пьянчуг,

для нищуков и слуг

подтекстов тонкий звук.

«Принц»

Из Средневековья,

красивый и в латах.

Чарует любовью

и стелется запах

гармонии тела

для кумушек местных.

Их отзывы лестны

в пунктире прицела.

Как прут арматуры

достоинство принца.

Завидуют дуры –

нельзя не влюбиться

Какое же чудо!

Продолжили охать.

В нём грубая похоть

и взгляд изумруда.

Вздымаются груди,

а губы срамные

трепещут в этюде

отнюдь не впервые.

Эротика ночью

и под одеялом.

Но за ритуалом

тоска тебя точит.

Подруги в разводе.

Аборты, больницы.

Хватает уродин

ужасных кондиций.

Но ты не такая –

ведь мама сказала.

Мужского начала

дождёшься из рая.

И пусть девой старой зовут разведёнки.

Союз впереди ваш, а с ним и пелёнки

двойняшек, которым ты дашь имена:

Надежда и Вера из сладкого сна…

«Наркотики»

Прокатные копии для Тарантино

как унция хмурого. И с героина

не слезть в одного, когда ноздри на ломках

опухли и твой организм – барахолка.

Но что если кайф не задействует поршень?

Любуешься фильмом и хочется больше.

Зрачок расширяет монтажнаяслейка.

Звучит будто тост. Ну-ка вздрогнем, налей-ка!

Кто сходит с ума не иначе как Квентин,

тому будет трудно найти в киноленте

паршивое чувство и кадра изъяны.

Кино как наркотик, а мы – наркоманы.

Из беседы с К. Тарантино:

Для ценителя кино собирать видео — это как травку курить. Лазерные

диски — это, безусловно, кокаин. А прокатные копии — чистый

героин. Когда начинаешь собирать прокатные копии,

ты словно всё время под кайфом. У меня серьезная коллекция,

и я действительно

ею горжусь.

«Шершни»

Как сызнова начать,

и не урча, закончить?

Пообещать опять

и не надраться к ночи?

Меня голеностоп

ведёт к ларьку пивному.

Я денежек наскрёб,

чтоб провалиться в кому.

В лимериках тоска,

а хайку душат сплином.

Возьму-ка для рывка

пивка в порядке чинном.

И заплету в строку

коряво синим стержнем,

как в глупую башку

влетает рифма шершнем.

Могу разлить по сто

подобно раздолбаю.

А судьи, в общем, кто?

За Чацким повторяю.

Пленительная дрянь

и депрессант к тому же.

Я пьян, таков изъян

у обезьян – и хуже.

Количества урон

не поддаётся счёту.

Бутылка – компаньон

в конечную субботу.

«Овердоза»

В коробках из бетона

и в панельных домах

за одурь белладонна

отвечает и мрак.

Принимаю я яды,

закрываю глаза.

Перегородки, преграды

пробивает фреза.

Кудлатою тенью бродит

неприкаянный дух.

Подбирается к ноте,

ловит за крылышко звук.

Он упал с партитуры

и забрался в мой мозг.

За окном вечер хмурый –

«Ад музыкальный», Босх.

Я агукал младенцем

и повторял невпопад.

Мне расцарапало сердце;

я же мелодии раб.

И слуга, соучастник

планетарной семьи.

Колдовство и отчасти

овердоза любви.

«Реестр убийств»

Электорат гудит, скулит.

Не всех перекосил ковид.

Ухань – как траурная матерь,

ударно строит геноцид.

Ах, ныне модно как рашист

реестр поддерживать убийств?

Здоровьица – погибшим в бойне.

Кивай вдогон, артиллерист.

Пожалуйста! Пожалуй, сто

жмурόв не знавших айкидо

за день-деньской в окопе грязном –

в рулет мясной ушло дитё.

Какие, право, имена!..

Бигборды лепят из говна

и рамок с ленточкой героя…

Моя страна погребена…

За трое суток Киев взять

сподобилась однажды рать,

как в сказке писано с издёвкой.

И год как издано в печать.

Без шапито и клоунад,

где карлик якобы главгад

не обойтись. Держу на пульсе

конечность и вдыхаю ад.

«Монолог в тамбуре»

Я в купе унял тоску,

вспомнив лозунг «No future».

Не найдётся огоньку

закурить табак пахучий?

Наш состав идёт вперёд

и прошёл, отнюдь, не мало.

Железнодорожным шпалам

лишь известен поворот.

Кольца дыма. Тамбур. Мрак.

Скособочилась ухмылка.

Потому что натощак

затянулся дюже пылко.

Ладно!.. Что я там понёс

будто бы на героине?

Во вращении колёс

будущего нет в помине

Объясню. Состав спешит.

Время, стало быть, линейно.

Но нельзя его в кредит

взять и накупить портвейна.

Но «часы» легко убрать,

а «секунды» и подавно.

поезд – тот ещё субстрат

кем-то созданный спонтанно.

Эй, знакомец! Ты чего!?

Философии не надо?

Думаешь, бухой в очко

бред несёт дегенерата?

Иногда Шалтай-Болтай

беса гонит всем на славу.

Не хотел грузить, бывай.

Благодарствую за «Яву».

«Эволюция»

Эволюция шла в полумраке,

но колонной осанистой вниз

опустились с небес аннунаки,

и гиббонам устроили твист.

Рассадили по веткам, вручили

по дубинке и дали огня.

Рассказали о главном горилле –

человечнее стала ступня.

Доложили о грустном, о смерти.

И в посылочном позже конверте

от мартышек упрятали истину,

зашифрованную модернистами.

Эволюция дальше прихрамывать

продолжала и мы в их числе.

Отошли от пещер и пергамента,

преуспели в своём ремесле.

Но ругаться, сражаясь отчаянно,

род людской за шикарную клеть

не закончит, покуда есть чайная,

где в кофейнике варится нефть.

Аннунаки смотрели, гадали,

как людишки в своём ареале

зоопарк поделили на зоны

и махнули назад изумлённо.