«Тили-тили-бом»

***

Намеренно громко и пылкоскажите: «я есть Бог». Мелькнуло ли в вас сомнение? Мелькнула лимысль, что все на этом свете создали именно вы? Единственный человек во вселен… О нет, вы не единственный, вы- это и есть вселенная. Безлюдная и единодушная.Вы- это и есть мир. Хотя,сейчас,когда я говорю это, с уверенностью сказать, существуете ли вы, я не могу.Ведь я никогда не знала и не узнаю того, как видите этот мир (и видите ли вообще) вы, мой милый, никогда не пойму, вы- шутка бытия или его творец (только тогда это мне просто кажется, что я живу?).Но ведь в итоге Бога видит каждый в своем?Бога эстетического, академического, чувственного. Не так ли?Но что если человек утратит своего Бога?Или же ему самому за дьявольщину придется убить его? Что если… человек сам даст начало злу и добру?

<Лето 2000 года.>

Раньше все было совсем не так. Раньше… Лет 10 назад, кажется,в тихой деревушке Холмсчасы отплясывали чечетку золотыхлет. Теперь же половина домов ее опустела, все дачники разъехались, а недачникипоумирали,и только несколько десятков живых голосов, принадлежащих по большей мере ворчливым старухам, еще уныло звучат здесь.

Август. Солнце петляло вокруг деревьев. В такт ему шла она. Она шла довольно быстро, хотя спешить ей было определенно некуда. Она шла к окраине. А на окраине деревушки взгромоздился каменный двухэтажный дом. Он выглядел заброшенным, занавески были почти опущены, а двери распахнуты. Уши у дома были заткнуты и глухи, а ноги давно растянулись по всему саду кустами и зарослями.

В калитку она вошла без страха, помедлила, пробралась сквозь заросли ткача. И огляделась. Дом выглядел тревожным. А на равнине у леса паслись последние козы. Медленно переступая через трещины на ступенях, она вошла вовнутрь.

Солнечный свет слегка пробивался сквозь полуопущенные занавески. Под ногами лежали мятые листы бумаги, а вокругничего похожего на мебель. Что же она ожидала увидеть? Старинные канделябры, богатую отделку, подстаканники, серебряные ложки и призрака оперы, восседающего в центре? Нет, здесьтолько книги… Только пластинки. И музыка?

«чайкой в небо мы взовьем,

мы взовьём, мы взовьём.

с неба каплей упадем,

моя Леди»-пел тоненький детский голосок, переплетаясь с мужским и женским голосом. Протяжно, жутко и тихо. Пел голосок этот однозначно с пластинки. И все повторял: «упадем, упадем, упадем». И все звучал, звучал, звучал. Что-то тихо потрескивало и скрежетало. Пол под ногами запружинил. В ноздри пахнуло табаком… И мужским потом… Она отступила на шаг назад, к двери.Подступила дурнота. Она бежала, нет, она стоит на месте. Она кричала. Нет, кажется лишь тихо стонет. Она… Горит?Нет, только медленно наклоняетсяи падает.

Там стоял Он.

<…>

В первую секунду, увидев ее можно подумать, что это ребенок с тяжелым взглядом уставших больших глаз. Или же это старуха с детскими скулами? Не бывает у двадцатилетних девушек таких резких и дерганых движений. Не вжимают они голов так в плечи. Не смеяться. Не шуметь. Не шутить.

Едва живая,тонкая статуя, она,давно чувствовала, что ее ужас спрятался в этом доме. Когда-то давно, да, пожалуй, лет 10 назад, она жила недалеко отсюда. Нет, кажется, на другом конце деревни. Зачем же она бывала здесь? Не помнит… Помнит лишь, что боится бабочек.Помнит, как уезжали они с отцом в спешкеотсюда, и помнит, как просыпалась в слезах ночью.Помнит, как дразнили ее в школе. Помнит, как умирал ее отец.

<…>

- Ну, и что ты здесь делаешь? - сурово спросил ее он. Он не был еще пожилым. Но и молодым его назвать нельзя было. Его волосы, грязные и сальные, давно не чесаные, спадали низким хвостом. - Кто ты? Отвечай.

Но девушка только беспомощно раскрыла рот, бесшумно открывая и закрывая его, будто тонущая птица.Она была готова разнести в шелуху проклятое жилище. Рвать, жа-лить, рас-пять. Но она… только тихо скрестила пальцы на месте своего рта.

- Ого.Так значитнемая? -его глаза медленно закрылись, выражая одновременно сочувствие и ярость.-Так ты ничего не расскажешь?

Согнувшись, она стояла перед ним иничего не отвечала, она мелко тряслась и съеживалась. Он грубопротянул к ней свою руку. На ней были жуткие шрамы и совсем еще свежие порезы. Следы укусов. Она непонимающе и робко на него взглянула.

- Так надо. Тебе то в итоге какаяпечаль? И хватит лицемерить. На самом деле тебе нет дела до меня. Идем. - Он слегка подтолкнул ее.

«boston-boston»- напевал теперь звонкий голос с пластинки. Все громче и тревожнее.Однако, как странно… Мебельздесь все же была. Только разглядеть ее под слоем книг, горшков с цветами (на удивление живыми и политыми синими незабудками), посуды (разбитой и нет), было нельзя, все в доме хранилось на полу. Свет близился к закатному.

Маленькие газетные вырезки и пожелтевшие статьи из журналов были приколоты ножами к доске для объявлений« «Таинственное исчезновение детей».Июнь.1988 год.«Чудовищная тайна пропажи братьевБютюк». Август. год 1989, «Трупы детей так и не были найдены»июнь. Год1990. «Холмский дудочник». Год 1991. «Врайоне кладбища памяти МеропыМраксоткопаны 10 детских и 1 женский скелет.»1998год.« Глеб НиколаевичЧенодановпредставил новую книгу «Убийство в Холмсе» «Влияние музыки на душевно больных» Год 2000» По поверхности ее кожи пробежала мелкая дрожь. Они вошли в помещение, вероятно служившеекухней.

- Однако. -Он внимательно разглядел ее-Пускай, это будет моей исповедью, крошка. -он медленно сел, оставив гостью стоять- Меня Валерий зовут, милая. Звали. Теперь меня не зовет никто, так что это и не важно. Я был всегда тем самым парнем, который мчится на байке все время вперед, которому нечего терять и нечего ценить. Но памятников я никогда не крушил и слабых не избивал, вопреки ползущим легендам. Бензобак, пабы и кабаки у дороги, дешевые ночлежки и вечный путь, путь под гитарный рок. Моя семья отреклась от меня, а я и не сокрушался.Мне было плевать на них. Мне был никто ненужен. Пока однажды я не встретил ее. Не схожую с прошлыми, легкодумными и лживыми подругами-попугайчиками.Маргарита.-Валерий нервно щелкнул пальцами- Моя Марго… Она стала моей богиней. Моим кирпичиком нового дома не на колесах. -он закурил дешевую сигарету.

Живя, мы просто радовались жизни. Но жизнь была тогда чудесной. У нас должна была бы быть дочь. Ася. Но ее так и не было. Погибла при рождении. А Марго иметь детей больше не могла. Все сволочи-врачи, не едущие несколько часов.

Едкая и терпкая грусть…Она стала совсем тихой и замкнутойтогда. Много слушала музыки и пела. Кажется, музыка пробуждала в ней что-то веселое. Особенно детские колыбельные. Я боялся ее потерять. Боялся оставлять ее даже ночью и часто, просыпаясь, нащупывал в темноте теплую шею. И гладил ее. Я бросил ради нее кочевой образ жизни, а теперь и короткие халявы, и стычки с парнями из автосалона,напротив. -Его голос дрогнул. - Я выбросил рок пластинки и купил фортепиано, я читал ей вслух, я пел, танцевал, я жил ей одной. Она не могла работать больше. Мне приходилось не брать отпуска 4 года, чтобы обеспечить ее домиком в деревне на лето. Пускай разваленным и на самой окраине. Но своим.

Там она становилась живее. Следила за соседскими ребятишками, пела им. Я отпускал ее сюда одну. Здесь я высаживал ей синие незабудки и фиалки. Ей. Всегда тихой, всегда нежной, только часто молчащей…- сигарета потухла.

Скучая, ячастописал ей. А однажды я приехал к моей милой Марго в отпуск, долгожданный, но не долговременный. Это было в июне.Я радостно распахнул дверь и бросился в гостиную, желая скорее увидеть ее. В гостиной янаткнулся на безжизненное маленькое тело… Я подумал тогда еще, что это дух нашей долгожданной доченьки, нашей Аси. В комнате пахло горелым мясом. Чуть сладковатым, тошнотворным. В печи что-то дымилось.Я сидел рядом с телом,я не зналтогда,что теперь делать, куда идти, как вдруг услышал плачь Марго в подвале. Несколько детских трупов лежалитам. Она их баюкала. Она ласкала их. И пела… Ту самую нашу песню. «Будет снова день и ночь. День и ночь. День и ночь. Ты откинь все слезы прочь, Моя милаякроха».- пальцы правой руки царапали плоть левой.

Там я и запер ее. И запер себя.- руки у него дрожали. Я жалил, я рвал одежду на ней и ее волосы, я уронил ее на кучу старого барахлаи схватил за горло. Я давил. Сжимал. Я убивал ее за всех. За тех детей. За детей других, которые бы попались ейпосле. Но все еще я любил ее.Как я ее любил! Она хрипела, из нее выходила жизнь, а потом она замолчала, резко и как-то тоскливо, и некому даже хватится было ее. Кто помнил о нас? Кто о ней знал? -он с ожесточением вдыхал воздух.

А телоя спрятал в сундук. - он ударил кулаком о зеркало. Оно разлетелось и кровь потекла с его руки наковёр. -Во мне больше нет страха. - он кричал-теперь я рву плоть себе. Я- убийца! Я- дьявол! Я…- он зарыдал.

«...»

Тихо, дрожа и плача,она указала на дверь.

«boston-boston» - пластинку заело.

-Верно. Да!Верно! Дверь! Дверь... Она в подвал ведет. Туда...- он бросил ей связку ключей, уткнувшись лицом в свои руки.

Абсолютно ясно и четко она понимала: «Туда. Да, именно туда! Идти нужно было туда». Она знала это. Она чувствовал запах горящего мяса в носу и вспоминала тусамуюмелодию «Скоро будет уж конец, уж конец, уж конец. Пламень дьявольских сердец, укротим, моя Леди». Отчего?

Жутко и медленно открыласьскрежещущая дверь. С внутренней стороны она была исцарапана и разодрана до половины ногтями, обои содраны и клоками висели на голых стенах. Вещи разбросаны, а вокруг вентиляционного окна кровь.Обитель малодушия и самообмана…

- Но одна девочка сидела там, под туалетным столиком, не рыдая и не плача, тихо, мертво. -раздался его голос сзади- я протянул к ней... Свои руки... Душащие руки, руки убийцы. Нет.«Все кончено» Янем. А она все жедышала… Дышала, малютка моя. Она вскочила, очнувшись в тот миг, она завизжала от страха. Она бежала, сбивая вазы и стулья, крича.Ая не мешал ей… Бежать.Я не мешал больше никому. Я ждал копов, ждал смертной казни, расследования и ждал тюрьмы.Я рвал свою плоть. Я жрал ее, словно зверь, я метал, я крушил. Ноне было больше никого. Лишь только апатия. Не было больше ничего… Я метался, я винил Марго, ведь жизнь до нее была чудесной. Но я не мог ее ненавидеть.

<…>

Едва не потеряв сознания, девушка упала на колени, она скулила и выла,упершись руками в пол. Она вспоминала тот вечер. Она вспоминала какМарго тащила ее к печи, прямо за маленькую ручку, где уже исчез один мальчик, кажется, ее младший брат?Бабочки-огоньки трепетали и качались, а из спальни доносился знакомый звук:

«тили-тили. Тили-бом.

тили-бом. Тили-бом.

в небовознесись огнем,

моя радость»

Едва различимый в криках и смехе раздался звук открывающейся двери. Марго с ожесточением бросила девчонку на кровать и рыдая кинулась в подвал. Защищать и баюкать ИХ.А девочказабралась под туалетный столик, прижав болевшую руку к себе и забывшись в оцепенении.

<Лето 2000 года.>

Ловя глазами действительность, девушкаосторожно подошлак Валерию. Тот поднялся к ней.

-Ю… Юная… Светлая... Милая… Ты больше не бежишь, ты плачешь. -он поднял голову. Он сотрясался от рыданий- Моя малютка…- Он обнял ее.Так они и стояли. Тихо. Долго.

Болезненно, но приятно ныло, растревоженное сердце. Азатем она повернулась, чтобы уйти.

-Вот, Напиши на листе свое имя! -он протянул ей, сорванный с доски объявлений газетный лист- я хочу его знать. Стой, малютка.- он больше не кричал, он шептал, онмолил. - Приди вновь.

Искренне и недоумённо она посмотрела на него и сипло произнесла:

-Ме-няАссользва-ли. - Она взяла карандаш, газетную вырезку и написала: «но я возьму себе старое имя- Ася».

«boston-boston»