Тетради в клетку и линейку (1984-1997)

Предисловие

Меня часто спрашивают, когда и как я пришел в литературу.

Рано, очень рано, хотя и намного позже, чем в живопись. Два года разницы, когда тебе всего-то три от роду - это очень много. Рисовать я начал с года. Вы скажете, что так "рисуют" все дети - линии, каляки... манипулирование карандашом... Так, да не так. Мой отец был художник. Моя мать была филолог, учитель литературы. Мы жили на севере. Кроме русского, я слышал много других языков: ведь соседи были со всей страны, а в гости к нам часто приходили ханты.

Мама много читала вслух, а отец брал меня в свою мастерскую. Она была в том же доме и подъезде, но не на втором, где жили мы, а на пятом этаже. В такой же, как наша, квартире. Там изумительно пахло красками и был удивительный сказочный свет.

И никого не удивило,что в год я не просто взял карандаш и вывел первую каляку... их не удивило, что я взял кисть и краску. Их не удивило, что с тех пор я рисовал почти все свободное время, не выпуская из рук карандаш, сознательно работая цветом и пятном. А если выпускал - то лишь ради игры с моими ручными крысами (Лариской и Борисом) и собакой, эрдель-терьером Гарси.

А вот что моих родных удивило - что в три года я начал читать. Сам, внезапно и бегло. Хотя до этого мне только показывали буквы и слоги, но специально не учили. И с тех пор мое время поделилось на три части: рисование, чтение и звери.

Когда мне исполнилось девять, мы уже жили в Саратове, и там меня отдали в Художественную Школу. Точнее, жили мы в Энгельсе, это соседний город. А школа была в Саратове. И четыре раза в неделю я ездил туда и обратно на занятия, в переполненном автобусе-межгород.

В девять лет самостоятельно ездить в Саратов в художку, в переполненном едущими на работу/с работы трудолюдтми и наглыми студентами, это было очень трудно. Трудно выдержать час дороги... когда сидя едешь, это в сущности фигня; но сидячее место еще надо ухитриться захватить и удержать против злобных тёток. А когда тебя, маленького, с сиденья согнали (потому что ты один и вступиться некому), и со всех сторон сдавливают (не со зла, просто автобус переполнен и еле закрыл двери), это невыносимо трудно. Стараешься забиться в угол, выставить локти и защищаться... чтобы просто не поломали ребра. Сам собой прокачивается навык битвы за жизнь, за свое личное пространство с превосходящим тебя противником.

Но воевать все равно невыносимо скучно. И надо переключать внимание, чтобы грамотно противостоять. Надо анализировать болевые точки противника, чтобы именно туда направить острое плечо или угол этюдника. А если умостился у окна и от давления чужих потных тел тебя удачно закрывает какой-то добрый человек, открывается шикарный вид на Волгу. Тут она у нас три километра шириной, и всегда разная. Рассветов я пости не виде: всего один год учился в художке в первую смену. Зато почти все закаты были мои. Зимний закат наз трехкиломитровой заснеженной рекой.... это великолепно. До сих пор в моей жизни нет запаха вкуснее, чем запах зимней Волги (и её залесненных островов), снега и масляных красок, которыми пишется быстрый этюд.

И я придумал игру - описывать людей и пейзажи словами. Дело даже не в развлечении. Не в том, что хочется рисовать эту красоту, а красок нет... А в том, что надо отвлечься от ненависти и неприятностей езды стоя в переполненном автобусе. Надо найти положительный момент. Лицо ребенка как бы на уровне жоп и животов. Дышать этим между прочим крайне невкусно.

И я начал играть в игру, которую позже встретил у сэра Артура Конан Дойля - "расскажи про этого человека историю", и во вторую, которую встречал в книгах романтиков 19 века - "опиши пейзаж так, чтобы читатель увидел без фото".

А навык отвоевывания пространства, навык становиться максимально "неудобным", чтобы наглые от меня отодвигались сами или, получив больно, никогда более не пытались отнять у меня моё - постепенно стал автоматическим. Так вырастают иглы и шипы. Так рос во мне мой ирокез.

***

Так я начал тренировать наблюдательность, сторителлинг, взаимодействия, описания и сюжеты. В семь лет я, как положено правильному афинскому мальчику, знал наизусть лично прочитанную Одиссею. В восемь - Дона Кихота Ламанчского, оба тома. К тому времени количество лично прочитанных книг перевалило за три сотни, и далеко не все они были "детские". Кое-что меня бесило, как морали Толстого... кое что нравилось. И только Одиссея была любимой книгой все моё детство. Тексты, начитанные, жили во мне, как жила насмотренность, требуя выхода и реализации. Но если рисовать было можно, то рассказывать - нет. Мои истории никому не нравились.

Я был "неправильная пчела", и естественно делал неправильный мёд. Я и тогда сильно опережал свое время; сейчас я это вижу. Тогда мне было обидно и непонятно.

Вскоре, в 1984 году, я в школе на спор написал свой первый стих. Моя первая учительница не любила меня, возможно, за эту "неправильность", и поэтому мои сочинения и рисунки ей не нравились; она выставляла мне годовые тройки и четверки (даже по рисованию), и даже отказалась дать мне рекомендацию в художественную школу. И маме пришлось покупать характеристику у знакомого завуча из другой школы.

Но с четвертого класса, когда мы перешли к другим учителям, - а одновременно я поступил на учебу и в художку - все изменилось. Теперь по сочинюхам всегда было пять, за счет них я выезжал и на русском языке, поскольку правил не знал и писал сочинения грамотно только за счет начитанности; у меня больше не было проблем с историей и географией, рисованием, а позже и черчением.

Записывать тексты я стал где-то лет в 14, но мало... тогда я учился в ПТУ, самом отмороженном в городе (зато с полным гособеспечением, что было важно для семьи после смерти отца), и там было не до стихов: теперь мне, забитому ботану из интеллигентной семьи, надо было выжить среди люмпенов, и я больше времени проводил в тренажерке, чем с карандашом... но зато хорошо выучил анатомию и русский рок.

В 16-17 я пытался показывать стихи маменьке, был жутко раскритикован за плохие темы и неправильное письмо... и что-то порвал, а что-то забросил. Поэтому раннего удалось отыскать так мало, а то что отыскалось - как раз не блещет креатиностью, и было сохранено за "маме понравилось".

Сейчас я знаю, что уничтоженные стихи уже тогда несли следы актуала, выросшего из рок-текстов и были бы востребованы в поэтсреде, доберись я тогда до неё, как добрался мой оставшийся в Тюмени двоюродный брат, Андрей Шруб. Андрей Манго, сын художника, художник, поэт, музыкант-ударник... отыгравший один репсезон с Летовым, а вообще с группой "Француз и Обормоты и слишком рано покинувший этот мир. Но увы, увы. Иногда мамы из лучших побуждений задерживают старт своих детей.

Моя мама очень боялась "современной литературы" и "этого ужасного рока".

А мой мир последовательно растил из меня человека, в одиночку противостоящего чему угодно и выживающего везде.

В профлитературу я пришел в 2000 году, когда, будучи двадцатишестилетним аспирантом-рекламщиком, на заказ для ЭКСМО написал свой первый учебник по товароведению, а потом отредактировал и отрецензировал несколько учебников для барист и рекламшиков. А в художественную пришел восемь лет спустя, в 2008 году.

Мне было уже тридцать, когда я выступил со своими стихами и прозой на первом в моей жизни всероссийском поэтическом фестивале "Дебют", и тридцать два, когда в 2010 я стал критиком-редактором объединения "Ноев Ковчег", номинировавшим авторов на "Гумилевский трамвай"...

Это был поздний старт. Мощный, сразу на уровень критика и эксперта, но поздний. Я очень долго развивался независимо от основного течения - и мой авторский стиль оказался слишком оригинальным, чтобы органично вписаться в мейнстрим. Чужеродным, но - при этом признанным на профполе и в фестивальном движении. Потому что никто не мог оспорить тот факт, что я пришел с огромным опытом сравнения и наблюдения, позволяющим оценить российский мейнстрим и "актуальную современную литературу" извне, и с наработанной техникой.

Так вот я и оказался уникальным явлением в современной российской поэзии.

...И да, я до сих пор могу по осанке или форме кисти определить профессию визави.

Глава 1. Стихи разных лет

***

Если хочешь любить – люби.

Если хочешь плакать – не плачь

Жизнь – жестокий палач,

Жизнь не любит слез

Но она покорялась любви…

1984 г. (мой первый сознательно записанный стих)

***

Я уважаю эти стены,

я уважаю ваш предмет,

но тяги к изученью формул

во мне сейчас, к несчастью, нет.

***

Проносятся, освещая дома фарами, редкие безбашенные танки иномарок

проползают, в поисках пассажиров ощупывая прожекторами асфальт

ночные таксисты.

***

Стихи сочинять трудно. Корява стихов вязь. Для них лишь одна оценка - Как в живописи - “грязь”!

Но тянет меня почему-то Зарифмовать строку. Я родилcя живописцем, А цвета взять не могу...

Короткие строки тянут И сводят на нет размер. В моих полотнах - рисунок, В стихах главенствует цвет...

Промчится поисков время, Придет “понимание лет” И я соберу воедино Рисунок, размер и цвет.

Быть может, создам творенье, А может быть, что и нет. Шедевр положу на полку - Наброски “минувших лет”.

Стихи сочинять трудно. Корява стихов вязь. Думайте, что хотите, Но как живописна – грязь!

(Сент 1992.)

***

Мне скучно и темно, невыносимо - ждать.* Ты свет приносишь в мир - и все страшнее спать.

Луна глядит в окно, Разметана кровать... Уйти в волшебный мир, А утром - как вставать!?

И светлое лицо, И побратимов рать... Приходят эти сны, Когда ложишься спать.

А наяву - война, И некого - хранить. Я этих снов боюсь, Но мне без них не жить.

* (фем) и я устала ждать

***

Я устала.

Забыла все.

Стыдно было. Теперь — противно.

Я устала.

Что знало, то —

Словно милостыню — просила.

Я устала.

Мен — помоги!

Мне нужна твоя светлая сила!

Я устала.

Не видно зги.

После скажут — плохо просила.

Дек.1992.

*** (диалог)

- Я люблю тебя так,

Как еще никогда не любил.

Чтобы видеть тебя,

И друзей, и книги забыл.

- Ты опять не пришел.

Может быть, я не там искала?

Я устала одна.

Боже мой, как же я устала!

Ты опять не пришел.

Я чужие лица застала.

Песню смерти поет душа,

Ледяным застывая кристаллом…

Ты опять не пришел…

- Тебя нет. Ты — выдумка.

И в лесу души

Одиноко зияет вырубка,

Потому что тебя — нет.

(1990)

*** (фем)

Я люблю тебя так,

Как еще никогда не любила.

Чтобы видеть тебя,

И друзей, и книги забыла.

Ты опять не пришел.

Может быть, я не там искала?

Я устала одна.

Боже мой, как же я устала!

Ты опять не пришел.

Я чужие лица застала.

Песню смерти поет душа,

Ледяным застывая кристаллом…

Ты опять не пришел…

Тебя нет. Ты — выдумка.

И в лесу души

Одиноко зияет вырубка,

Потому что тебя — нет.

(1990)

*** (маск)

Я люблю тебя так,

Как еще никогда не любил.

Чтобы видеть тебя,

И друзей, и книги забыл.

Ты опять не пришла

Может быть, я не там искал?

Я устал быть один.

Боже мой, как же я устал!

Ты опять не пришел.

Я чужие лица застану…

Песню смерти поет душа,

Ледяным застывая кристаллом…

Ты опять не пришел…

Тебя нет. Ты — выдумка.

И в лесу души

Одиноко зияет вырубка,

Потому что тебя — нет.

(1990)

*** (фея)

Я устала придумывать жизнь,

А ведь песня и на́-пол не спета.

Я устала играть в людей,

Задыхаясь от звездного света…

(дек 1992)

*** (валькирия)

Мне надоело прятаться,

Искать в толпе — одиночества.

Я становлюсь жестокой,

Забыв наивность отрочества.

Я проявляю жестокость —

По привычке, без цели, так…

Равнодушно смотрю на багровый,

Заскорузлый от крови флаг.

Я устала от безысходности.

Мне жестокость застит тропу.

Только, если останусь доброй,

К ясной цели я не дойду.

Ну так как же идти — на ощупь,

К светлой цели, инстинкт, веди!

Или снять доспехи — для легкости,

И погибнуть на полпути?

Ах, как манят прекрасные цели!

И как мало шансов дойти!

Мне известно мое призванье —

Пожалеть, защитить, спасти.

(апр.1993)

*** (валькирия)

Чтобы видеть тебя,

Я покинула все, что ценила.

Чтобы видеть тебя,

Все, что было и будет — забыла.

Чтобы видеть тебя,

Научилась смеяться над болью

Кто бы знал, что вот это —

Зовут Любовью!

(06.93)

*** (студентка)

На смерть авторучки.

Ну вот, раздобыла ручку, Могу писать продолженье. Всего-то - трубка и паста, А - словно лошадь в сраженье.

Верная добрая лошадь - Вынесет, не предаст. Копытами рушит в клочья Врагов - как подтаявший наст.

Всего - то - шарик и паста И всадник - воображенье. Следов узорная строчка, Не верящая в пораженье

Изящнее балерины, Тяжеловеснее танка, Стянутая пружина, Вольная, как цыганка.

Ручка - чего же проще, А без нее - как без рук. Я раздобыла ручку - Прости мне, мой верный друг!

Я тебя не жалела - Рухнул загнанный конь. Больше следов не оставит, Не ткнется плечом в ладонь

Моя вороная ручка, Мой непокорный конь.

Ручка - вместилище тайны, Песня тревог и дорог, Легче смертельной клятвы И тяжелей, чем зарок!

***(маск)

Поцеловаться не трудно.

Трудно — себя не забыть.

Кому-то обещано — помнить.

Кого-то клянусь — любить.

А может, и не было клятвы?

А может быть, мо́рок все?

Магнитофонная запись,

А птицы — сплошь воронье?

Кто скажет, что был — любимым?

Кто слышал живьем — соловья?

Чем разнятся перед Вселенной

Твоя судьба и моя?

(06.1993)

***(фем)

Поцеловаться не трудно.

Трудно — себя не забыть.

Кому обещала — помнить.

Кого-то клялась любить.

А может, и не было клятвы?

А может быть, мо́рок все?

Магнитофонная запись,

А птицы — сплошь воронье?

Кто скажет, что был — любимым?

Кто слышал живьем — соловья?

Чем разнятся перед Вселенной

Твоя судьба и моя?

(06.1993)

***

Старая песня. Тонкие пальцы. Иглы, коклюшки, спицы и пяльцы.

Шелка багряного тонкий узор. Чья-то победа, чей-то позор.

Острые лезвия, тонкие крючья, Плети и дыбы, жаркие сучья.

Плач по убитым и славословье, Струйкой стекает из раны здоровье...

Кровь на ладонях, кровь на губах.

Плещется кровью радость в глазах.

Вышитой строчкой каплет на снег. Кто умирал здесь? Скажи — человек.

***

Н.В.

Мы с тобою - осколки двух разных ваз. Пусть мы схожи и цветом, и стилем, Может статься, и мастер единый вылепил нас, И рисунок одним процарапали стилом — Мы с тобою — осколки двух разных ваз. Никому на свете нас вместе слить не по силам

***

Ты, отворивший мне дверь,

Впустивший меня в темноту своей души —

Веришь ли ты, что я люблю тебя?

***

Ты для меня — вода.

Капля за каплей — в песок.

Ты для меня — вода.

Ты для меня — всё…

*** (брунгильда)

Я давно не писала стихов.

Может быть, я прощать устала?

Мой анализ моих первых слов —

Я была первоклассной сталью

Словно зная форму свою,

Отвечала невеже гордостью.

Разъярялась в неравном бою —

Как водой, отливали — подлостью…

Жизнь-кузнец, ненавижу тебя,

Тех, кто молотом был и клещами!

Я завидовала по ночам

Ставшим звонкими бубенцами.

Пусть и их судьба нелегка,

Но поют — и в войне, и в мире…

Тесен ножен мир для клинка,

Меч — военных подвигов лира…

И, рожденный в мирное время,

Испытавший все муки ада —

Для защиты людского племени —

Ждешь войны, как награды…

А когда прозвенит труба,

Слезы радости —удержи.

В пыльном подвале разыщет тебя

Тот, что для тебя — вся жизнь.

И рванет клинок из ножон.

И до ужаса тихо станет.

То ли смех, то ли всхлип, то ли стон —

Усталость металла…

Глава 2. Эссе. "Время"

Когда человек устает, он ложится спать. Кто и когда задумывался, почему в действительности люди засыпают летаргическим сном? Может быть, они чувствуют себя чужими в этом мире? Может, постоянному притворству предпочитают забытье?

Правда ли, что время — это река, в которую нельзя войти дважды? У времени нет начала и конца — они сродни границам Вселенной. Но у Вселенной есть начало. И кто знает, может, в миг смерти и рождения Вселенной встречаются и спаиваются воедино Прошлое и Будущее. И великая Река вечно несет свои воды вперед — к началу. А жизни человеческие — лодки на этой реке, полной тихих заводей, быстрин и водоворотов. Каждый сам ведет и чинит свою лодку. Кому-то достанется шхуна, кому-то убогий плот. Кто-то всю жизнь просидит в данной ему при рождении, а кто-то перестроит, изменит до неузнаваемости, поднимет новые мачты и паруса, придумает более совершенные весла и киль… Но все они спускаются вниз по течению — от рождения к смерти, течению слишком сильному, с порогами и водопадами, слишком стремительному, чтобы смог бороться с ними даже и современный мотор. От берега к берегу — пожалуйста, вперед — хоть галопом, а назад…

А что, если бросить якорь? Выключиться из своего времени и подождать, пока тебя догонит твое, выбранное сердцем, желанное время? И продолжить свой путь с ним? Почему не подождать мне того рассвета, когда выйдут мне навстречу из-за порогов алые ладьи Святослава? Почему? Зачем нужны эти нелепые, топающие по бережочку мимо порогов и безумно долго определяющие потом нужную струйку механизмусы, гордые «Машины Времени»?

Правда ли, что вне времени существовать нельзя? Может, да, а может, нет. Но получается, что в тот миг, когда брошенный якорь достигнет дна, время уйдет вперед, унося с собой лишь спящее тело в мирно покачивающейся лодке. И может быть — да нет, в тот же самый миг, пусть даже миллиарды лет спустя, — Вы проснетесь в дубль-теле, чтобы неспешно плыть по течению рядом с теми, кто Вам дорог. Сколько можно жить в нем и можно ли умереть? Наверное, да. Медики до сих пор не выяснили, почему спящие летаргическим сном не стареют десятилетиями, а проснувшись, иногда дряхлеют прямо на глазах. Как знать… Но пока Ваше первое тело будет жить, Вы сможете вернуться. Может, снова бросите якорь и очнетесь в прежнем, первом, теле. А если боитесь «раздвоения личности», боитесь промахнуться и уснуть навсегда, поднимите парус, включите двигатель и поиграйте в рафтера на порогах тясячелетий. Этого сплава Вы не забудете. Чем такая, полная приключений, жизнь хуже той, что ждет меня после школы? Скучной, адекватной, размеренной жизни цивилизованного человека? Да ничем, наверное. Жаль, что я ничего не понимаю в парусном спорте.

Глава 3. Нож

Нож

Он был сыт. В круговерти событий он был центом. Все они происходили вокруг него, но ни одно из них не касалось его прямо. Сытость придавала смысл его бытию, и он блаженно пребывал в ней, — уравновешенный, одинаково готовый и к внезапному броску, и к поножовшине, и к долгому периоду покоя. Баланс его был безупречен, а мир прост.

Многие поколения подобных ему рождались и умирали ненасытными. Таковы были все предыдущие поколения. Он знал это, как знал и то, что большинство сверстников покинет мир не-сытыми, так и не оправдав свое предназначение. Слишком изменился этот мир, в котором, так и не отведав крови, зачастую умирали даже охотничьи и боевые ножи.

В круговерти событий этой крошечной Вселенной он был центом, — грозным и бесконечно спокойным, и эта дружелюбная уверенность в себе передавалась держащей его узкой ладони.

Нож мягко перекочевал из одной ладони в другую, качнулся, отразив на мгновение темное пятно одежды, и плавно вошел в дернину. Баланс его был безупречен, а мир — прост и покорен. Дернина жадными языками слизала с голоменей остатки крови, дотронулась губами до основания рукояти. Нож качнулся и пошел вверх.

Глава 4. Финита

— Пойдем со мной, — сказал он с какой-то странной хриплой настойчивостью. — Пойдем. — Поставил стакан и пошел к выходу, не оглядываясь — точно так, как когда-то звала его и уводила за собой в дом она.

Женщина вздрогнула, глядя ему в спину, в глазах вспыхнула было надежда. Потом привычной грустной улыбкой надежду смяло, затерло, заменив на тупое терпеливое ожидание, на немного любопытствующее озорное предвкушение, на веселую безбашенность гладиатора, на покорность. Так бывает, когда видишь сразу несколько равноценных, равновероятностных вариантов развития событий, на которые не можешь повлиять, и из которых только один — желанный. Кисмет, — сказал бы набожный турок. Будь, что будет.

Она улыбнулась, осторожно и ласково поставила на стойку стакан, расплатилась за себя и за него и вышла следом.

Глава 5. Фрилансеры

А теперь я сижу в кресле, и на ладони у меня лежит маленький потертый белый трупик.

Целый мир, с которым он меня связывал. Чужой и непонятный, потерянный мир. Мир, в который я сам больше не вернусь, мир, который мне платит. Теперь, чтобы жить, мне понадобится новый проводник туда, связист-разведчик. Я не знаю, когда у меня появится новый телефон. Когда теперь появятся на него деньги.

У фрилансеров мало вещей и мало денег.

И я не знаю, куда мы уходим после смерти.

Глава 6. Роль общественного мнения в жизни Василис

Отказалась Василиса Прекрасная за Кощея замуж выходить, — не люб, — говорит, — ты мне, не нужны мне твое злато-серебро, брак по расчету! Обозлился Кощей, обидел красавицу, по всему свету ославил-опозорил, лягушкой людям представил. Отвернулись от Василисы люди.

Глава 7. Игра в перемещалки (план рассказа с попаданцем)

И она отправилась в путь, верхом на огромном черном лосе, и вместе с нею пошли те, кто любил этот мир и ее. Рядом с ней скакали Одинокий Волк и такие же, как он, потерявшие когда-то жизнь воины, которым этот квест дал цель, надежду и желание жить. Одиночки собирались в стаю. Так пришла в этот мир легенда. Так пришла Несущая Весть, Покахонтас. Мессия.

со Ставшей Волком

Одинокая женщина, мать-одиночка, писатель, находит в Интернете сайт¸ где собираются игровики. Присоединяется. Игра простая- забрасывают куда-нибудь, где надо приспособиться, выжить (не имея ничего) и выйти к своему дому. Тогда засчитывается выигрыш. Иногда игру прекращают организаторы, если это предусматривало конкретное задание. Перед заброской принимают наркотик или анестезию, чтобы потерять ориентацию в пространстве и времени. ЕЕ забросили в иное время, к индейцам. Начало освоения Америки, уже есть огнестрельное оружие, лошади. Учит язык, завоевывает авторитет. Технологии. Влюбляется в Одинокого Волка.

Индейцы уничтожены, она решает создать параллельную реальность и спасти их, объединив племена. Должно создаться впечатление, что именно ее действия привели к появлению нашей реальности. Белый отец Майя – тоже игрок

Глава 8. Планы

и громадьё планов.

многие из этих рассказов (но не все) были написаны но утеряны. Некотоые я помню, но вссоздать из все руки не доходят. Хорошо хоть что удалось найти записгую книжку с названиями, по которым более-менее могу восстановить содержание И, конечно, теперь я их напишу совсем иначе чем 30 лет назад...