Тетеревенок

Тетеревенок

Тетеревенок боится взлететь, и он бежит по траве,

а куда не знает.

Пурпуровые цветки прискучивали, клюква, брусника квелая,

мокрые от росы крылья, но он взлетает.

Многие думают, что прибегут как раз в то время,

когда лапку больную забинтуют поутру,

сломанную; сплюснувший клюв,

ты выворачиваешь меня по-другому, крылья не подрезаешь,

они все растут и растут, я бегу, бегу, беспокоюсь и пою.

Полакомиться не приближаясь, уклоняюсь от щипка, ты онемеваешь и хлещешь

по воде ветром из губ,

проспав восход солнца, закат луны,

и весь животный мир примерзает выстуженным ветром к белому стеклу.

Я тебя люблю, ты касаешься меня, противника невидимого,

и заставляешь прочувствовать упругость мускулов

внутренней потребностью, и воет вьюга.

Клубничная религия

Я была в твоей любви неуверенная.

Опрокинутые котлы с бурлящей белой накипью.

Ты становился знаменитее, а я от тебя зависевшая,

растительная влага моя в весенних дождях неповинная,

летят Голанские высоты бомбить сирийские войска,

а мне хочется, чтобы ты меня раздавил,

эгоистический, закомплексованный, лелеянный

подарил свою любовь овладев полуодетой

в нетерпении – тебе это нравится, мужчина-неврастеник? –

в такси бы хлынул осенний воздух,

брал и отпускал, когда заблагорассудиться,

ведь только ты понимаешь этого странного романа продолжение,

и только твой голос меня берет, на малопроезжей дороге распутица,

и белый самолет летит над нами, в конце марта в облаках прудится.

Ты, слегка оступившись подходишь ко мне

с биением артерии на шее,

сумасшедшая любовь, нераспространение ее на других,

нераспространение информации и любви инфляции.

Растение раздвигает ножки,

а у неистового ветра серьезные намерения,

ты пьян совсем немножко,

и ты начинаешь наступление,

выпячиваешь живот, раздвигаешь плечи, заставляешь меня приседать раздвигая колени,

изгибаться желтым листком, которому туман подарил вторую жизнь,

цыкая пососать с тонкой струйкой слюны,

испытывая пренебрежение ко всему, что не понимает меня одну,

и ты сводишь меня с ума: «Не задирай нос, необъяснимое мое,

мне хочется любить тебя одну, странное, разливанное, мембранное».

Эгоистический, эротический мужчина входит так, как входят великие,

и безликие силуэты стонут, отдаются и наслаждаются в клубничной религии.

Голубая сферическая терра

Дарк Даниэль и Анна Иделевич

Маленькие пузырьки, глупцы, бегите наверх (с)

В этом месте нехорошая вода. Она течет нисходящим потоком, оставляя странный привкус во рту. Вылизанное вогнутое русло среди камней – это шумящая переливающаяся гадюка. Она меняет форму, рассыпается брызгами и заваривает невесомый крем туманов. Она вбирает в себя стеклянные блики утра, жаркую пенку полудня и синее дыхание ветра в сумерках. Но в ней, несомненно, есть что-то ещё. Что-то такое, чего не должно быть в неагрессивной прозрачности.

Я различаю на языке мельчайшие крупинки жёлтого песка, белёсую мутность известняка и вязкую матовость голубой глины. Это то, что воде отдала земля – естественное, природное взаимодействие стихий.

Я опускаю голову так низко, что почти касаюсь льющейся прохладной ауры. Ещё ниже. И струи омывают запекшиеся губы, подбородок и преддверие рта. Вода полощет и полирует полукружья зубов, выплескиваясь наружу, пузырясь и пенясь, будто в ней растворили горсть стирального порошка. Только пена эта – розового цвета.

Я пью, двигая челюстью и подхватывая языком каждый новый глоток, прокатывающийся по горлу вместе с острым изгибом гортани. Я лакаю жадно, потому что после удачной полнолунной охоты всегда сушит.

А там, вверх по течению, лежит то, что истекает в воду стынущим густо-бордовым…

&

Дорога забирала на север огибая пляж. Из воображаемых колонн матрицы стоял господский лес того, кто их туда натыкал. Казалось, проведи рукой и заиграют струны стволов. Тонкие струны, почти бесцветные. Скольким поколениям они служили? Никто не знает. Никто не знает кто их господин. Уберечь их от наших глаз взялось море. И небо. И потому ни небу, ни морю мы не доверяем. Мы доверяем друг другу. У моря свои позиции, приходит, уходит, статно рычит. А мы не уходим, мы идем под острой неприязнью дождя, под брызгами волн, под глупыми облаками, натыкаясь на обломы, обиды, флюиды никому ненужные. Мы сами по себе и пейзаж нами нарушен. А я нарушена тобой... И хочу, чтобы сбой в сердце стучал ножницами, сброшенными на магнит. Порежет потом на тонкие полоски лес, сердце разобьется, разобьется все равно, я знаю... Но пока мерцает, и кружится, и переливается, и дышится здесь так привольно. Словно вечное утро между десятью и одиннадцатыми утра. Океан попирает эти стволы. Теперь они большие, теперь море океан. В миг все преображается. Я не знаю, что мне с собой делать. Я ни в одном мгновении не могу застыть. Может, если ты меня обнимешь... Ничего не сохранится от прежнего. Ничего не станет в будущем. Просто сейчас как будто всегда. Я не хочу раз-другой переспать. Я всего боюсь. Привычка сильнее страсти. Я хочу спать... Я всегда так говорю, когда боюсь. Признаться в слабости не порок, признаться в трусости слабость, но порочная. Проблема людей в том, что они ошибочно полагают, что разбираются в предмете не зная всего. Я же не хочу всего знать. Хочу забыться. Убаюкай меня.

&

Земля твёрже человеческого сердца… (с)

Мне нравится лежать, опрокинувшись на обе лопатки и упираясь хребтом в её твёрдую плоть. Она кажется давяще тяжёлой, неподвижной и аутично молчаливой. Но я чую, как дышит подо мной её первобытная грудь, а в подземельях нутра бродит родниками прозрачная кровь, застывает желе самоцветов, и тихо хрустят отломки чьих-то костей.

Я делю с ней ночь, когда тьма небес сливается с темнотой внутри меня и пожирает свет. В голове зарождается едкое безумие, в глазах пульсирует красная муть, и я сжимаюсь мускульно-суставной пружиной, замирая в ожидании, как противопехотная мина в густой траве. Я жду неосторожных шагов, волны съедобного запаха и трепыхающейся птицы испуганного сердца. Я жду заблудшего, ищу потерявшегося в бездонной черноте, и потому – слепого. Он заранее приговорён, и следы его сочатся виктимностью, как будто он наступил в лужу фосфорицирующей краски.

Я плохо помню, что случается после. Земля умеет хранить тайны, впитывая, поглощая и перемешивая их в своём безмолвии.

Она изменчива, то хрустящая и присыпанная снегом, то пахнущая опавшей листвой, но при этом – упрямо постоянна в своих витальных привычках. Она каждый раз поворачивается к солнцу, ласково подставляясь, а я бегу, приминая пальцами муаровое свечение предрассветной нави, упруго толкаясь и чувствуя в теле такую силу, будто из-за моих прыжков и вращается эта голубая сферическая терра.

&

Небо красит покрошенный, протертый мак, ночь не зла и добавляет звезды льда. Тоненькая синева будто из пера маячит там, где облака и изумрудная листва. И на лице твоем ложатся блики так тихи, как снимки, с бликами стоят в обнимку великие, красивые, безликие как религии, и мы с тобой одни. Как будто сны мимо нас гуськом проплыли, срамные места свои прикрыли, обернули блестящей бумагой бутыли с водкой. Они уходят от нас, их неприкаянные зовут. В могиле. Рты свои голодные разевают, видно мы их возбудили после того как их похоронили, но наши рты впиваются, друг друга сосут, не умея делиться краем листа и мир как линии метро, цветные и красивые. Цветная свастика.

Как ты хочешь? Вниз и вдоль, пока стена обои раздевает, сарафан проплакан, от неумелых трех углов координаций. Ей бы себя нести, но она тебя обяжет и меня, ей крик о помощи не нами назван. Не спит. И не лежит. Стоит как полость сустава, что завыл от боли. Пишет. И смотрит на нас вниз. Мы ей Боги... Люби меня, как будто я белее. Ватман. И мне прозрачной с тобой стать очень просто. Я хочу быть луной на твоем черном горизонте. Тогда стена обрушится и в миг заляжет. Ты смотришь на меня, как будто я новость, но так нас сделал Бог, другое нонсенс. Мне слабо, падаю в твою пропасть, а ты вырываешь прошлое, как глупые комиксы и кладешь на меня лист.

Снегуар

Снегуар выставляет лапу

притаившись за озером, выжить сумев

в ослепительной зимней метели шедевр

протрезвевшего хищника, палой листвы

движение, кружение поверх зеленой травы.

Приостанови мгновение

и взреви с нетерпением.

Наступит скоро пора неврологий

понятная немногим.

Астрология писалась годами, мы за день считываем магния окись

нежелательную или желательную,

горит ярким белым пламенем словно фотографические аппараты

делают моментальные снимки

и звезды говорят друг другу не спите, забеспокойтесь.

За каким словом прячется человек,

мне сорок шесть, увижу ли я сорок семь или последний год красивый

продлится тысячелетие в звездах синих, ледовых водорастворимый?

Чашу сию не минув

Чашу сию не минув,

губы волчьи облизнув, вспух

мой язык, буду пить ее до дна.

Расцарапаю десну, а я

воплощенье дурачья я,

я балдею от вина.

Развязное поведение

Тайный дуэт между Иеронимом Рейнгардтом и Аглаей Вельской,

обнаруженный аргентинскими исследователями в середине прошлого столетия –

вспомните сколько прекрасных строк они нам оставили

и сколько диссертаций было написано словами иностранными!

А Orbis Tertius, Алишер, Укбар, Тлен –

эти имена навеки оставляют ощущение полупьяное

словно море напитков плещется у наших ног, разливанное.

Мой пафос нелепый, мой пифос на холмах руин,

в несообразности притязаний можно вспомнить роман нелепый один,

где девушка, кажется тогда, когда солнце садилось за дрожащим тростником

и хордой стягивал браслет луч луны цвета маслины,

отдавалась возлюбленному, неподвластная упрекам веков старейшин,

а парень раздвигал ей ножки и нашаривал снег, представляющий собой скопление

таких кристалликов, непролазный,

раздвигал лепестки белых лилий, мял грудь, откусывал соски и в анатомии меланхолии Борхеса

находил беспристрастное, развязное –

секс, взятый взаймы у вечности, заимообразный.

Манного цвета рубашка

Минимальная посылка с плутонием

по DHL'y отправлена, болезненная моя мания.

Индивидуальная доза,

как бутилированная вода минеральная,

утонем в ней, молекулы любви уникальные.

Маловероятная девушка из снов

случайно очутилась здесь в сообществе криминальном,

но она хорошенькая, в узкой мини-юбке, жмет как жалость сентиментальная

парню пиджак и воротничок приличий.

Невзначай он опрокидывает на пол бутылку со льдом,

или нет, пусть это лучше будет ром

со сладким запахом тростника из дальних островов и ненаписанных писем,

и она нагибается подобрать осколки словно это площадка танцевальная

и на нее упал шар блестящий, но это потом,

а сначала он замечает, как красиво стрелки чулков уходят наверх

и круглая попка пропорциональная

ее фигуре выглядывает из-под линии задравшейся юбки.

Задержаться подольше не получается

и печать таможенная уже стоит,

а он смотрит словно опрокинув половину мироздания

на нее, и она выпрямляется и откидывает волосы пшеничные со лба

сдувая челку, но вечер только начинается...

Манного цвета рубашка скидывается на пол,

а она на самом деле материальная

действительность стоит мне только почувствовать конвульсию

музыки, его толчки ничего особенного, главное нота финальная, полулегальная.

Я ни капельки не своевольная

Выразить не смею полнокровно

как труба сигнальная бесшовна.

Я ни капельки не своевольная,

я в пути сквозь звезды ледокольная.

Будь со мной там, где ночью хмельная

вода течет простая, простая ключевая.

Скоро ли мы встретимся я совсем не знаю...

Как в воде как в иле или в снеге увязают?

Рассматривая кипарисы, легко поверить в ангелов

Густая белесоватая шерсть сбившихся в кучу овец

текла по склону будто выросшее в смуте

неоконченное облако, нерасчесанная мысль

потопленная в тумане так и не сумевшая подняться на небо высот и доблестей.

Медленно захватывающая зеленый склон плесень чудес и песен.

И гора с металлическим отблеском с примесью зеленоватой окраси спелого лимона

стояла неподвижно,

а пастух, казалось, был последним человеком, которому доверили хранить это медленное движение земли,

храни ее, храни, ведь никому тот склон уже не интересен, а это был сюжет моей любви…

В депрессии бывает, визави,

прелестная фантазия, ты только призови,

и девушка их предуведомляет:

«Не бойтесь, здесь все чувственное как одна лавина,

не мысли, и не воля здесь царит, а обаяние как апельсинка в праздничном цвету и Ангелина,

в благоухании, в белокипенном сиянии переступает через собственное имя,

там колодец и кувшин, он помнит их прикосновение ладоней.

Вы пьете освежающую воду,

она струится между локонов, спадающих на грудь.

Изящнейшая голова, что извергает эту муть порой не позволяет вам уснуть,

но я вернусь к безумству описаний в мир миграции

с непревзойденной грацией ведь это рабство не перелистнуть».

Попробую ее обуть в разнузданные каблучки

такие тонкие, как выточенные из птичьих косточек

с ремнями, обнимающими щиколотки,

чтоб каждый шаг звучал не стуком, а вопросом, и птичка из оливковой тени голос своей сестры услышала, курлыкавшая

за тем холмом и склоном, где миры.

Из эпизода монастырской жизни описывается веяние святой,

но эстетическому наслаждению не нужен сей покой,

я опишу во что она одета.

С карманами набитыми листками чабреца,

зимою у себя старалась музыку растить, которой нет конца.

Финалы устарели, а те аккорды восхитительно свежи в инструментальной композиции гуманны и румяны, и веселые как шумные цыгане.

Она поет немного,

а платье – в тонкой пыли известняка

и с запахом полуденного солнца, льняное, цвета козьего простого молока, что вам осталось вылакать на донышке.

Ну не грустите, это просто сказка, простая как мои подвязки, развешанные посушиться на сторонушке

под сверкавши звездами небом как маленькие стеклышки.

Простая и бесхитростная, в нежности, взволнованная до глубины и выздоравливающая,

по-прежнему влюбленная, а вы листайте,

этого нездешнего ведь нет, вам нравится сия песня зарубежная.

И в утонченных нервах напряжение удерживает от потока слез,

а слезы недостаточны, чтоб полюбить всерьез.

Здесь нужно…

предвкушение прикосновения,

чтоб лен запоминал тепло моих коленей,

чтоб ворот платья медлил на ключице, все не решаясь отпустить на обозрение всеобщее,

так долго, чтоб задерживался до ночи,

тянуть, тянуть, не позволяя соскользнуть,

чтоб ты его сорвал руками

рассеяв солнце на заре,

и колебание, как будто это было с нами

и ты стоял от счастья багровея в медлительности Эры Водолея.