Терра Киммерия

Глава 1

Прощание с Крымом

До свидания, мой золотой, Виноградный, инжирный, полынный! Щедро поенный чистой водой, Освещаемый корочкой дынной. Многолюдный, болтливый, пустой, Жадный, щедрый, безжалостный, честный. Притворившись заезжей звездой, Шпарит чардаш скрипач неизвестный. Ухмыляются пьяные - им По колено бездонное море. Над горою невидимый дым. Спорят чайки о всяческом вздоре. Махаон охмуряет вьюнок. Детям света хватает игрушек… Каждый третий в Крыму одинок, Не считая случайных подружек, Собутыльников, тех кто в такси Или в потном плацкартном вагоне. Не ответят - проси не проси - Ни тутовник, ни камни, ни кони. Гнев небес вышибает искру Из скалы на хребте Эчкидага. Я с тобой никогда не умру! Карта Крыма. Картинка. Бумага...

Едешь мимо

Что невозможней всего на свете? Скорость, с которой взрослеют дети. Легкость, с которой уходят люди. Верные старые псы в приюте. Белые кони в лиловом поле, Ворох лаванды в сыром подоле. Пыльная кукла в убитом доме. Спелые ягоды на ладони. Запах раздавленной земляники. Сохлая роза в забытой книге. Рваные строки Гарсиа Лорки. Бабушка-яблоня на пригорке. Голос мальчишки с кассеты "Сони". Сладостный привкус азовской соли. Маки на Керченском и на Капри. Злой поцелуй - до последней капли. Поезд, в котором ты едешь мимо - Милый за милой, миля за милей. В темном вагоне, ночной, дорожный, Недостижимый - и невозможный.

В добрый путь

Глупый сычик орет словно молится, Перекличкой в ответ - петухи И коров со дворов до околицы На рассвете ведут пастухи. День оденется, слово условится, Шум воды обернется дождем. Посиди у татарской шелковицы, Отдохни перед дальним путем.

Все на месте - лепешки горячие, Верный нож, кратковременный дом. Не оплакано, значит оплачено. Не забыто - вернется потом. Пес репьястый проводит до катера, Тявкнет вслед и не будет скучать. На вагонной застиранной скатерти Чай случайный оставит печать.

Замелькают за окнами станции, Перелески, домишки в дыму. Оглянись с безопасной дистанции, Помаши неизвестно кому. Бросив сердце в Крыму словно гривенник, Хоть на запад, хоть в небо спеши. ...Сладкий отзвук негромкого имени, Южный крестик в колодце души.

Къырым

Крым накрывает зеленым плащом. Будет не больно, куда бы ни шел. Морю себя как страницу открой. Звездное небо лежит над горой.

Лик византийский, армянский хачкар. Тонкий узор можжевеловых чар. Пчелы Чембало сплетаются в рой. Звездное небо лежит над горой.

Место где ждут – у Биюк-Кара-Су, В сказочном, черном, немолчном лесу. Дымный костер и валежник сырой… Звездное небо лежит над горой.

Без багажа, без руля и ветрил Просто шагай, просто в небо смотри. Мчат над стеной нескончаемых гор Лошадь и всадник, Мицар и Алькор.

Мост над пропастью

Тополя Севастополя, ласточки Феодосии, Золотые копытца маленькой лани осени Россыпь ягод. Немыслимый мост над пропастью Как пропасть в Крыму и стереться о камни попусту? А никак, чудак - здесь любая былинка лестница. Ты идешь наверх - если лезешь и если ленишься. Если бьешься о скалы и плещешься в море ясности, Из корней выплетаешь верные вероятности... Паттеран оставляешь на перепутье в зарослях. Ни один из нас не разберется в замыслах, Ни один не прочтет, для чего взорвалось шампанское, Ни один не увидит - божье или шаманское. Можно только идти по тропе, оскользаясь, падая Можно из четырех дверей пробиваться в пятую. Можно ждать до рассвета и замыкаться в темени, Можно смеяться - птица сидит на темени И напевает - лето нас всех оставило, Можно считать, что знаешь ходы и правила - И проиграть. У Крыма свои понятия. Здесь ни один Христос не заслужил распятия - В худшем случае стенку в подвале башенном, Но и об этом знаешь, никто не спрашивал. Морю поверь, падай в ладони города, Сбросив броню, станешь орехом колотым И прорастешь вживь, крепким упрямым деревцем... Только на Крым можно еще надеяться.

Межсезонное

Залпом мокрого снега ударит по красному, Скроет склоны и сны... Айнени, Карадаг. Обезлюдевший Крым убирается на зиму, Прячет дачи царей и приюты бродяг. От весёлых поселков - ни виллы ни пристани. Декорации сняты, проулки пусты. Бури в арках дворов выступают артистами. Облаками укрыты серпы и кресты. Спят в коробках таксисты, храпят разводящие, Улыбаются гиды, ворчат повара, Загорелые, злые, почти настоящие - Их придумал июль, оживила жара... Зимний Крым – дикий Крым, воробьиный и горличий. Время сонных ежей и котов без сапог, На песке беспризорном соленая корочка, В прелой куче лозы – необъявленный бог. Небеленое небо струится над скалами. Родникам и озерам хватает воды. Крым прощается с нами - слепыми, усталыми, Отдыхает от шума пустой суеты. Лишь коты, рыбаки и торговки креветками Остаются у моря, презрев холода... Будет солнце на крыше и пчелы над ветками И веселых рыбешек полны невода. И вернутся туристы - голодные, бледные, Дай им мяса, вина, пару драк в кабаке, Поцелуи скупые, слова безответные... Крым смеется в усы и кивает - окей.

Меганом

Феодосия - барышня с белым зонтом, Симферополь - профессор в очках и с котом, Ялта-мэм - новосветская львица. Старый Крым кажет кукиш и курит табак, Симеиз голытьбу собирает в кабак, Коктебель не устал веселиться. Город городу - горы, дворцы и мосты, Километры дорог - ни единой версты, Злые псы, трясогузки-актрисы. Если хочешь всю правду узнать обо мне - Приходи посидеть на драконьей спине Нелюдимого старого мыса. Здесь не сыщешь, мон шер, ни питья ни угла, Солнце землю стремится раздеть догола, Камни катятся, бьются и плачут. Здесь поверишь и в черта и в Шиву и в ту, Что уснула на пенке, в любовном поту - Босоногую пани удачу. Мыс меняет любого - шута, дурака, Плавит кожу и душу, до боли, пока Не останутся уголь и бронза. Учит плыть до последнего, воду делить, О пощаде в часы камнепада молить, Уезжать - лучше рано, чем поздно. Меганом - это космос в объеме скалы, Старый змей, с вечных девок берущий калым, Винный рог и невинный младенец. Я вернусь - перелетом, по берегу, вплавь Харе ом, Меганом, бон вояж, пис энд лав. Я не верю, не жду - я надеюсь.

Феодосийское кафе

Дуновение дыма. Краснота виноградин. Кофе с привкусом Крыма Подают на веранде, Там, где поезд влачится, Продвигаясь к вокзалу… Ничего не случится – Просто лето устало. Просто кончились груши. Просто выцвели розы. И непарные души Уезжают – кто в Грозный, Кто к снегам Лабытнанги, Кто к апсарам Ростова. Тополиные флаги. Предпоследнее слово. Привокзальная паперть. Колокольчик трофейный. И открытка на память О приморской кофейне…

Из Феодосии с приветом

Пахнет яблоками и лето улетает на ЮБК Мы с тобою остались где-то, в царстве кофе и коньяка, В янтаре, в голубой глазури, в тени - контуры обведи, На палитре кармин и сурик, дремлет бабочка на груди, Дремлет девочка на скамейке, в телефоне дрожит привет, По фонтану звенят копейки, от музея плывет корвет. Словно шкурка от мандарина солнце падает за причал Мы сегодня читали Грина, мы читали, а он молчал. Мы гуляли по Корабельной, колокольный внушая звон, Мне почудилось - колыбельный, коктебельный прекрасный сон, А тебе не приснилось чудо, ни колечка ни лоскутка. Только память о том как чутко дышат волны на ЮБК.

Карантин

Здесь поселились старые бандиты. Пьянчуги, оборванцы, бузотеры, Луддиты - кулаки всегда сердиты, Глаза - как обмелевшие озера, Слова - булыжник, камни мостовые, Костяшки пальцев - сплошь татуировки На животах - узоры ножевые. Их любят виноватые воровки И молодухи с фабрики игрушек И жены моряков и санитарки, И вдовы на горе тугих подушек И даже одинокие татарки. Они же любят деньги. Рыбу. Бани. Газету поутру. Футбол в газете. И задремать на выцветшем диване, Спокойно позабыв про все на свете. По правилам бессмысленной науки Они воруют месяцы у смерти. К ним никогда не приезжают внуки. Придет письмо в испятнанном конверте - Уже удача. - В Англии? - Иди ты!!! - Купил коттедж?! - Торгует буряками! ...Так незаметно старые бандиты Становятся простыми стариками.

Апрель в Коктебеле

Сняв с деревьев снежные погоны, Южный ветер бродит по гряде. Набухают горные пионы, Жахнут алым - стоит поглядеть.

Тянет дымом. Просится на волю Жеребенок, пегий дуралей. Зеленеет брошенное поле - Сколько их сейчас таких полей?

Море жмется к сонному вулкану, Прячется за каменной стеной. Чудятся в тумане дельтапланы. Чудятся огни земли иной.

Леденеют струи Ахерона, Растворяясь в водах родника. Тихо тает горная корона, Тихо розовеют облака.

Старенький "Секрет" готовят к рейсу, Бдит на пирсе кот береговой... Повезло однажды отогреться У лампады сердца твоего.

Коктебельная колыбельная

Коктебелит - были, байки, Сладкий крымский сон. Сняли шлепанцы и майки, Кончился сезон.

Опустевшие прилавки Ветер тормошит, Бликом солнечной булавки Старый мол прошит.

Бродят кошки, просят рыбы, Мяса, молока. Трут о каменные глыбы Тощие бока.

Кошкам свой кусок положен - Схватят и в подвал. Говорят, старик Волошин Их нарисовал.

Спят в пыли от крыш до спален Домики, дворцы. Продает шальной татарин Сласти-леденцы.

Ни фрегатов ни баркасов... Наберу в ладонь Горсть зеленых мокрых трассов, Желтый халцедон.

Увезу с собой в кармашке И среди зимы Вспомню: белые барашки, Отмель, море. Мы.

Белый мундир

Севастополь ревнив, как любой офицер, Белоснежный мундир, ни кровинки в лице. От бульварных романов, платановых грез До летейских туманов, безудержных гроз Безупречен. К лицу и шрапнельная рябь И рекламных щитов кособокий отряд. Караулы, матросы, кресты, патрули, Виноградные плети до самой земли. Перегоны туристов. Оскал батарей. И наверно штук триста зеленых дверей, И за каждой сентябрь – голубой, золотой. Белый голубь кружит над могильной плитой. Стая чаек скандалит и делит хамсу. Старики ордена по проспектам несут. Малолетка Дашутка дает гопака, Пляшет вся, от кудряшек и до каблука. Облака разбежались, луны не тая. Одинокий костер спит на мысе Айя. В можжевеловой роще влюбленные – им Не мешают ни слезы, ни пепел, ни дым. Яхты грезят о море, открытом для всех. Балаклавские кошки крадутся в росе. Журавлиные клинья вбивает в сердца. До свиданья! Когда бы еще встретиться… Не оставлена слава, не прожита честь. Севастополь, спасибо за то, что ты есть!

Раковина

По лицам стариков читай неторопливо По линиям мостов гадай о декабре... Горбами кораблей раскроен плац залива И бабочка сидит на мертвой кобуре. Танцуя на костях, прощайся с каблуками, Шарманкой закрути старательный вальсок. Под пальцами песок, заглаженный веками, А катер так далек, а берег так высок. Бездонье синевы - простор для монгольфьера, Парады площадей забыли о войне, Жемчужное зерно, как маленькая вера, Укрыто в перламутр и спрятано на дне. Вот так лежит душа, ненужная соринка - В пятне придонной мглы невидимо горит. Скорлупка на браслет, тугая плоть для рынка. Кто створки распахнет и скажет margarit...?

Севастополь

На кладбище военных кораблей Не встретишь ни крестов ни фотографий. Мутнеет ржавый герб в стальном аграфе, Пятнает волны пролитый елей. Скрипят борта, накатывает стон, В бездымье трубы клонятся устало. Лишь адмирал всё рвется с пьедестала - Отстаивать невзятый бастион. Причалы в шрамах и не разберешь, Дробили камень бомбы или ядра. Потух пожар, вода мутна от яда. Продав луны сияющую брошь Не выкупишь билет в Константинополь, Не вымолишь пощады у братвы. Горит огнем неопалимый тополь И греки черепахой прут "на вы". Подарены троянские коньки. Безногий кок бранит парней на кокни. Коль жизнь в яйце - возьми его и кокни - Мы квиты, брат. Печати на квитки, Кивок и за борт. Флаги не спускать! Седым птенцам отеческого флота Досталась неприятная работа - Кормить макрель и ракушки искать. Морские девки жалобно поют И плачут над парнями помоложе. Линкору тесно каменное ложе, Триреме опостылел сей приют. Угрюмый князь клянет свою ладью, Тугие хороводы водят вдовы. Сыграю на гармошке "Шенандоа" Пущу по морю скутер - и адью! У _той_ реки хоть плачь, хоть спич реки, Хоть спички жги, пропаливая пятна... Наутро в Зурбаган вернется яхта. Как сладко спят живые моряки!

Хронос Херсонеса

Время стирает нас в черепки и щепки, Рушит дома, гасит плевком окно. Мнет словно глину мягких, ломает крепких, Были мы или не были - времени все равно. Как мы любили... Боже, как мы любили! Как отправляли в школу и в путь детей. Что потеряли, что в полцены купили. Что отпустили перышком по воде. Дым сигаретный, злой разговор вокзальный, Капелька пота, снег на твоей щеке. Стук электричек... Помнишь ли - долгий-дальний. Лето сменилось осенью, все окей. Время возьмет наши стихи и письма, Перетрясет простыни и шкафы. Все мы туристы, все не навеки - присно. Смысла ли в том, что ясен узор строфы? Ни языка не останется, ни бумаги. Старые книги больше не ждут костры. Толку от нашей гордости и отваги? Клятв и признаний, блесток и мишуры? Пал Херсонес. Камни сереют скучно. Кто их сложил, кто и кому служил? Кто уничтожил город собственноручно? Кто и зачем в этих руинах жил? Время стирает - в крошево, до основы. Глупая птаха над васильком поет. Знаешь, я верю - не умирает слово. Будет звучать над морем - твое, мое.

Сны Херсонеса

Поедем в Крым и там поговорим За кружкой коктебельского муската, На фоне офигенного заката… Провинция у моря. Мир и Рим.

Дорога. Города. Орда грачей Бесстыже оккупировала вязы. Щенок, пленен девчонкой долговязой, Рычит на целый свет: я чей! Я чей!

Пятнистые кобылы топчут склон Багряного как тога Эчкидага, Несет весло оборванный бродяга, Терзает лиру местный Аполлон.

Татарки обирают сонный сад, Готовясь торговать хурмой янтарной. Январь пленен витриной антикварной – Блестит звезда и шарики висят.

И мы молчим – у моря, на ветру, Под сенью обветшалого навеса… Сегодня сны струятся с Херсонеса Идут на нас. И пленных не берут.

Чары Чембало

Сосульки ссыпаются с грохотом – Прощальный салют февраля. Все выбрано. Выбито. Пропито. Чернеет и мокнет земля. Всплывает забытое, вязкое, Гнилое, пустое быльё. Посконное прозвище вятское, Постылый пустой медальон. Кушак, недовышитый гарусом, Землистое слово «солдат»… Бессовестным шелковым парусом Алеет над парком закат. Кутят рыбаки балаклавские, Мальчишка за лодкой бежит, Волна улыбается ласково И хочется жить.

Блик

Быль Балаклавы. Пыль. Ошмётки славы. Руины над причалами марины.

Лихие яхты, запах лёгких денег, Следит за рыбаками пёс-бездельник.

Из всех щелей стремятся к солнцу травы. Лежат на дне потерянные мины.

Бежишь за пестрым змеем вверх по склону, Плетёшь и носишь жёлтую корону.

Следишь, как по утрам выходят крабы На валуны в потёках серой глины.

Блик Балаклавы. Чайка. Командор. Чужого детства опустелый двор.

Лента Фиолента

Заплати мне за лето зелёной монетой, В шумной яшмовой бухте подбирая гроши. Оплети мое сердце фиолентовой лентой, К можжевеловой ветке чаламой привяжи.

Скалы смотрят на звезды, не меняясь нисколько, Волны в берег швыряют золотую крупу. Я давно уже птица, я давно уже сойка, Полюбуйся на перья, не жалей скорлупу.

Тает старенький парус в просторах неверных. Поцелуй без отдачи – сомнительный приз… Всё, что было со мной, сохранит можжевельник, Да на память возьмет сероглазый турист.

Туман Чембало

В тот день, когда закончится зима, Зеленый луч усталых век коснется И прошлое нежданное проснется И отшумят прибрежные шторма. Ступай со мной на ветреный бульвар, Туда, где расцветают абрикосы И девушек распущенные косы Туманят взор мужам нечастых пар.

Смотри, как ошалелые спешат Троллейбусы, курьеры и туристы. Колдует кофе смуглая бариста. Истаял снег и нечего решать. Из бухты в бухту катер напрокат. Шершава фиолентовая яшма. Дышать легко. Состариться не страшно. Давай опять сыграем в дурака.

Я кану в море дней, а ты храни Потомкам для достойного примера Помятые доспехи тамплиера И платье королевы Сен-Дени. С Чембало спала белая чалма, Туман окутал яхты и причалы И чайки раскричались… Ты молчала В тот день, когда закончилась зима.

Картина

Крымская палитра – пыль, полынь, прощанье. Капелька лазури там, где Фиолент, Сонные чуланы с ветхими вещами, Череда причальных, золочёных лет.

Парусник – белила, срез обрыва – охра, Склоны Балаклавы испятнал краплак. Пестроцветье бухты – ух ты, ах ты, ох ты! Голубой на белом распустился флаг.

Серые громады кораблей и доков, Брызнул по каштанам розовый загар. Было бесприютно. Будет одиноко… Парус полинялый обмакнут в закат.

Я...

Яхты Ялты волны торят. Чайки плачут, ветру вторят. Остановлена канатка. Так и надо. Так и надо.

Тают облачные шали. Княжьи дачи обветшали. Старый доктор бродит молом, Смотрит в море. Смотрит в море.

Переулочки, ступеньки, Хрип шарманки, чье-то пенье. Шар воздушный на афише. Небо выше. Небо выше.

Фонари горят неярко. Яхта в Ялте бросит якорь. Ночь напишет на причале «Утоли моя печали»…

Ялтинский санаторий

Татьяна Ларина, усталый терапевт, прописывает сон пенсионеру. В столовой пахнет новенький обед, вороний гомон действует на нервы. Садовник Гамлет подстригает тис. Офелия резвится под омелой. Весь мир театр, но кто-то в нем статист, а кто-то для статиста слишком мелок… Записывает доктор А.П.Ч. потом идет по набережной с тростью. Усталый ангел дремлет на плече, зевая с человеческого роста. Вишневый сад укутан в снегопад. На сцене – трагифарс из жизни белок. Тарас бы рад отплясывать гопак, но что-то в королевстве накипело И Коля топит книжками камин. Слова сопротивляются горенью. Закат сегодня – иней и кармин. Пустеет парк по щучьему веленью. Готовят в санатории дискач. Слепой скрипач прикинулся диджеем. В бассейне тихо тонет Танин мяч. Все шерри-бренди, правда, милый Женя? У Ленского на шее грубый шрам. Он выжил, но остался стихотворцем. Пенсионер идет в казенный храм – посетовать на сны и скудость порций. Татьяна Ларина заходит в душ Шарко, смывает депрессивную угрозу. У Ленского в руках мадам Клико и новенькая ялтинская роза, Он клеится к Офелии, но та предпочитает Билли-рокабилли. И тает нота вечного поста. И никого пока что не убили. Спугнул ворон настырный глупый дрон. Лежит теперь на парковой дорожке. И пялится прислуга из окон. И зло шипят разбуженные кошки. Музей княгини щелкает дверьми. Бродяга возвращается из Трои… Плечом к плечу с усталыми людьми живут литературные герои.

Город-сад

Эй Адонай Тэнъри! Тэнъриси чеваотнынъ! (Господи Боже! Боже Воинств!) (с) молитвенник крымских караимов

Чары Бахчисарая - чарка, а в ней кумыс. Яблочный запах рая, мята, шалфей, камыш. Сорвано в пыль монисто - девочка подберет. "Яблочко" баяниста, криком - приказ - "Вперед". Пчелы на ржавой каске, стены пустых кенас, Вязью восточной сказки время выводит нас. Жили на свете ханы - Джучи, Девлет, Бату - Сабли, шатры, курганы, лестница в пустоту. Пляшет о них татарка - юная кровь, гори! Звезды смеются ярко. Помнишь о нас, Тенгри? Губы зовут Аллаха, сердце зовет отца. Хочешь - возьми рубаху, белого жеребца, Черного винограда, все забирай, якши? Только оставь отраду - землю моей души... Узел Бахчисарая не разрубить мечом. Каждая хата с края, каждой стене плечо. Каждой пещере книга. Каждой овце загон. Чаша - и помяни-ка ветхий сухой закон. Топчут траву туристы, бродят куда ни глянь, Любо - купи монисто в лавке у поселян, Ханский дирхем, монету - можно и за рубли, Только поверь, что нету в мире другой земли! ...Старый Тенгри над крышей снова трясет кошму, Кто и откуда вышел, ведомо лишь ему. И позабыв про войны, корни пустив в скале, Смотрит с горы спокойно крепость Чуфут-Кале.

Симферополь

... Над Симферополем поднимается самолет. (с) Стефания Данилова

Пробуешь воздух Прохладный горький пьянящий пир И вспоминаешь - город Неаполь Скифский, Река - Салгир. Край непуганых уток и ветхих особняков, Место действия партизан, караимов и степняков. Антикварные лавочки в пыльных недрах хранят века. Пальцем грозит медичкам святой Лука. Красками пишет скумпию герр Паллас Крепит билборды опытный верхолаз. Гимназистки румяные дружно бегут в кино. Нынче в моде не плюш и семечки, а сашими и кимоно, Но девчонки остались те же - Мари, Гюзель, Аня, Маня, Любаня с лентой в тугой косе. Заполняют маршрутки, парки, топчутся у кафе Выбирают из проходящих себе трофей... Одних привечают старухи в чоботах и платках, На других огрызаются - гопницы, стыд и страх! Но зато им на Маркса каждый вечер играет саксофонист, Умоляет, теряя ноты, Ассоль, проснись! А Ассоль - деревяшка. Статуя из потресканного ствола. Когда она плачет, начинается дождь и смолкают колокола. Ты идешь по бульвару, а вокруг льет и хлещет, стихает и снова льет И знамением мира над Симферополем поднимается самолет.

Старый Крым

Эски-Къырым, базар, мечеть, родник. Томительная нота муэдзина, Бездомный рыжий пес у магазина, Туман – и поводырь и проводник. Читает Книгу Книг седой крымчак, Последний уцелевший из народа. Мычат коровы, скрипнули ворота, Упала догорелая свеча… Крадется ночь, неслышна и черна, Кричит ей «брысь» столетняя татарка. Уже не далеко. Еще не жарко. В колодце из-за звезд не видно дна. И время застывает на углях, Преображаясь в хрусткую лепешку – Возьми с собой. Присядем на дорожку. Пускай себе зовет Чумацкий шлях – Наш путь и виноградостен и прост. Пионы Сурб-Хача, кресты долины, След сокола и контур тополиный, И в розовом рассвете – руки врозь…

Скажи "кысмет" - отвечу "смерти нет".

Мышкина колыбельная

Лезет мышь на Агармыш Выше вишен, выше крыш, Выше Миши звонаря Ничьего монастыря. Выше вязов, выше круч, Серых туч и черных туч. Мимо сов и мимо лис, Мимо ста свирепых крыс, Мимо ласки и ужа Пробирается, дрожа. Ишь, мышонка тащит мышь На зеленый Агармыш. Ждет полуночи она, А когда взойдет луна, Тихо пискнет мышкин сын: - Мама, дай мне желтый сыр! ...Хрустко листьями шурша, Лезет мышь с Агармыша И несет мышонка в дом, Нос испачкан серебром...

Кочевник

Кочевник видит вечность. Стынет чай. Кудлатый алабай скулит – приснилось Что он щенок. На розовых губах Не сохнет молоко. Ладонь как милость. Хозяин выбирает – сталью в бок, Продать, отдать друзьям, держать при стаде. Хозяин бог. Помилуй, бога ради! Трещат цикады. Росно. Сон глубок. Кочевник смотрит – волки далеко. Пастушкина тропа по небу вьется. Сова над шакалятами смеется. И жить легко. И умирать легко. Кочевнику не нужен лишний груз. …Седло, варган, истертая овчина. Имущество для слабых. Он мужчина, Избегнувший цепей, тенет и уз. Что взять с собой? Тюльпановую степь, Призыв грозы, восторг покорной плоти, Стрелу, что запоздала на излете, Отцовский нож и материнский хлеб. Улыбку друга, верность кобеля, Изменчивый базар Эски-Кырыма… Кочевник спит и видит – вечность мнима, Есть день и ночь. И небо. И земля.

Короткометражка

Степная гладь. Исхоженная Мекка Шиповника, крестовника, кермека, Потресканная корочка земли. Ползет змея и прячется за камни. Минуты обращаются веками. Смоли табак. Грехи не замоли. Все смоет соль ленивого лимана – Сомнения, скитания, обманы, Письмо, платок и повод сожалеть. Лиса крадется к брошенной палатке, Оса и стрекоза играют в прятки, От лета сохранилась только треть. Надкусанный, кривой, неяркий месяц Пустынных парков, бесконечных лестниц. Гурзуф и Фиолент и Херсонес. Фемины загорают на балконах, Тепло увозят в трюмах и вагонах, И в титрах «До свидания. Конец»…

Скиф-и-я

Четыре метра над уровнем мертвого моря Курганы, глина, боярышник, бересклет. Лето как на ладони. Придонный скелет кита Проступает в овраге, Там, где прячется пустота. Зреют орехи – желтые и падучие, Степные орлы патрулируют небо, следя за тучами. Вымершие сарматы седлают тени коней И скачут среди камней. За ними следят ящерицы живучие, Сверкает искрами чешуя – В могиле великой жрицы золота по края. Мальчишки играют в скифов и массагетов, Гоняют друг друга по склонам, даже не пообедав, Кидаются шишками, не плачут, не верещат. Мальчишкам свойственно упрощать. На четыре пальца от жизни сложены кости и черепки. Сквозь курган пробивается тополь времени вопреки. Слова Анахарсиса справедливы, но бесполезны. Железный век проржавел. Мальчишки крадутся как тигры в густой траве. Синеокие, белокурые скифьи дети. Солнце спешит в шелк червонный одеть их. Муравьи облепили пряжку с тамгой царя. …От твоей улыбки оживают даже умершие моря.

Крымский декабрь

Россыпи крокусов - маленький звездопад. Мёрзнет шиповник, тихо сидят фазаны. Вдоль Агармыша змейкой бежит тропа К тайной стоянке, где прятались партизаны. Мальчик найдет простреленный медальон И не узнает - здесь похоронен прадед. Сходят туманы. Трудно сушить белье, Трудно скрывать сны и седые пряди. Хочется верить в морской и воздушный флот. Печь гоменташи, воду носить с колонки... Егерь, хирург и рыцарь ушли на фронт, Медсестра целый день не знала о похоронке. Говорят, над Казачьей сегодня поймали дрон, Говорят, в ПВР шпионку арестовали... Поперек сезона на склоне расцвел пион. Мышка-мама голубит детей в подвале. Бывшая партизанка пасет козу, Машет клюкой на дуру, честит фашисткой. Хан Гирей обрезает с утра лозу И любуется одинокой шальной туристкой. Подавай ей нашиды, сказки и текие - Нет бы съездить в музей или там к "Тайгану"... Упражняется ветер в унылом сплошном нытье. Огонек пробудился в черной груди вулкана. Рядовой Стамболи собирается на войну, Мама купила берцы, жгуты и свитер. Совы сидят на крыше и таращатся на луну. У ничейной сучки сегодня большая свита. Затемно к рынку съезжаются продавцы. Хорошо уродились яблоки и капуста. На прилавках - ни червоточинки, ни гнильцы. Сторож в винном подвале читает Марселя Пруста. Полуостров млеет под ласками декабря. Золотая листва дубов ничего не стоит. Говорят и смеются бури. Молчат моря. Вечный плющ увивает памятник со звездою...

Созвездие Китов

Идти друг к другу через «не могу». Шарахаться в метель, нести пургу. Созваниваться заполночь: – Алло, Скажи, что мне с тобою повезло. Смотри – горит поток Орионид. В китайской чашке ложечка звенит. Тетрадь как лес полна твоих следов. Представь, что мы – созвездие китов И нас объединяет океан. Плывут катамараны на Панган, И там в пыли белесой островной Ты станешь мной… Натянутой струной, Ответом убегающей волны… На пирсе Петроградской стороны Клянусь! Клянись. Смешок и трубка вниз. Щелчок. Гудок. Виток. Дождя глоток. Приходит осень в сонный городок, Карминит, охрит, размывает фон, Ночами набирает телефон… Ведь человеку грустно одному Играть в тепло и холодно в Крыму.

На закате лета

Дождь идет от Пахры в Капотню, Размывает дела и планы. Лето плачет по нам сегодня - По упрямым и невозбранным. Беспрепятственность, побежалость - Раз и в Крым, на тропу над пляжем... Лето нынче не удержалось, Не хватило паучьей пряжи, Сонных бабочек, сочных вишен, Золотых раскаленных сосен. Был июль и куда-то вышел. На пороге уселась осень. Рыжей кошкой глядит лукаво - Все пройдет - и дожди и грусти. Лето двинется в Балаклаву. И тебя и меня - отпустит.

Речение

Причал печали в море немоты. Намытый пляж, некрашеная галька. Прелюдия заброшенного парка. Не ветрено, не холодно, не жарко. До марта тьма. На ты идут коты. Латынь сменилась мовой. Крест - звездой. Качнув хачкар, умчалась прочь косуля. Нарциссы до весны в листве уснули. Три тополя в почетном карауле Стоят себе у лестницы простой. Что Чатыр-Даг, что Кош, что Ак-Кая – Названия, речения, не боле… Душа моя рекой впадает в море Шумливое и все-таки немое, Барашками берущее маяк. На верный свет плыви же, капитан! Смотри – снегами легкими объяты Причалы Ялты и пещеры яйлы, Морщинистые щеки зимних яблок… И я – неповторима. И не та.

Макияж

Уходовая косметика – Удалить фотографии клик за кликом, Написать подруге, что разбегаешься с этим фриком. Отнести на фримаркет любимое платье с вырезом. Выбесить его будущую. Квартиру до блеска вылизать. Посмотреть, кто красуется в зеркале – дура дурой. Вспомнить про автостоп и уехать с зеленой фурой К фиоленточке берега – мало ли что стреляют. Уходовая косметика предполагает солярий, Крымский красный, шелковицу, бублики и клубнику Смену ника с Ассоли на Ашторет… Плюнуть и растереть Каждую строчку маленького письма По губам, по щекам, по скулам, Заскулить… Улыбнуться: пойдем, покурим. Уходовая косметика Требует крепкого табака. Три слова, чтобы наверняка. Четвертое будет лишним. Время забрать себя к чайкам, ежам и вишням, Мокрую гальку молча перебирать, И никому – даже себе – не врать… Рифмы напоминают правило а-рифметики: Если выходишь к морю – обходишься без косметики.

Душинка

Чем пахнет Москва в июне? Юным потом и южным портом, Крымским портвейном, Фейным душком жасмина, Кармином туфелек и улыбок, Перышками голубок, Складками нижних юбок, Заваленной на бок лошадью из титана и никеля – Вникли? Бензин и кровь! Пыль от бабушкиных ковров. Всплески масляной краски. Плевки штукатурки. Мокко, смывшийся прочь из турки, Медвяная приторность липы, Сырая землистость парка – там никогда не жарко. Кипы сена в конюшне, Ушлые души мышиные, Брошенные машины, Едущие машины. До-ре-ми-дождь – не золотой, озоновый. Заново сворачиваешь с Басманного на Рязанский, - Чувствуешь – на втором жарят картошку с луком – Себе и внукам. На пятом клубничным вареньем залило всю плиту. Лето скоро туту – и в Крым, Дрим-машина превращает мечты в попкорн, Ворона каркает непокорно: море! Море! Ливневый диксиленд ей вторит. Звезды – медали дали – превращаются в ордена. Третью ночь напролет пахнет счастьем из твоего окна…

Бывший

Он когда-то ходил в море. Он когда-то носил форму. Покупал в припортовых лавках Статуэтки божков и кошек, Фляжки, раковины и трубки И портреты красоток жарких, Плавал всюду, от Каттегата До Гольфстрима и Эль-Мандеба, Целовался, бросался в драку, Был отважным и бесшабашным… А потом он сошел на берег. Бросил якорь, остался дома В окруженье божков туземных, Желтых раковин и кошек. Покрывался клочкастой пылью, Пригибался к земле как ветка. И почти ничего не видел… И сбегали из дома кошки, И божки уходили в храмы, И ронялись и разбивались Чудо-раковины с Таити. Лишь красотка из Порт-о-Пренса, Улыбалась ему с портрета, Танцевала в пустой квартире, Рисовала в пыли картинки, Зажигала свой пало санто, Чтобы мертвой тоской не пахло, И шептала – однажды утром Мы с тобой окунёмся в море… Вы конечно его встречали - Может птицу, а может рыбу, Может маленького дельфина, Или краба с одной клешнею На камнях у развалин форта. А красотки из Порт-о-Пренса Снятся даже угрюмым крабам - Было б смелости выйти в море, Стать волной и лететь на берег.

И те, кто в море

Чудаки, что живут у моря, принимают его как данность. Выбирают с пристенка мидий, упоенно плюют на дальность. Служат каждой принцессе лилий, отчеканенной на монете. Ловят рыбу, лохов и ветер, вертят лодки, причалы метят, Верят смерти – соленой рыбке из заоблачного прилива. Моряки посещают рынки, покупают ножи и сливы, Рыбакам у прилавков скучно – грызть миндаль да дразнить рыбачек, Чистить бочки собственноручно и креститься, коль чайка плачет – Будет буря. Не будет бури. Волны плещут, а ветер носит. Контур раковины каури. Берега покраснели – осень. Что скучать? Поднимаешь парус и плывешь хоть на край залива. И щенка называешь Аргус и пытаешься быть счастливым Без девчонки, которой море – неземное сплошное чудо. …Чайка с мола о чем-то молит – не иначе штормов не чует.

Клейморе

Горы питают гордость, сминают горе. Шел за победой, вышел с душой иной... Я предпочту на миг раствориться в море, Прыгнуть с крутого берега, стать волной, Чаячьим перышком в белой ладони пены, Горьким зерном балтийского янтаря, Рыбиной вроде ската или мурены, Маленькой дочкой большого кита-царя, Храброй русалкой, дурочкой легконогой, Донной коровой, Стеллер привет-пока, Устрицей с пляжа, дельфином из Ориноко, Птичьей душой с забытого маяка. Я поплыву яростным галеоном, За субмариной на глубину нырну, Я притворюсь красным морским драконом И напугаю доверчивую луну И утону... Глупости, вот же суша, Море я возвратилась, пора прощать... Море мигнет рыбкой из мелкой лужи. И на плече оставит свою печать.

Просто жить

Ворчит несытая гроза. Топочет дождь по черепице. Стекает море по усам. Стекает сыр с горячей пиццы. Несут лепешки в магазин. Орут коты в тоске любовной. Неутомимый муэдзин Вплетает голос в хор церковный. Волошин морщится на пляж. Хиппарь сверкает голым задом. Горбатит спину горный кряж. Ответ пришел. Вопрос не задан. Не как ты был, а кто ты здесь - Моряк, художник, муж, мечтатель. Каков на вкус каков на вес, На что себя, смеясь, потратил. Горланят горлицы. Стрижи Проводят в тучах биссектрисы. В Крыму так сладко просто жить, Найдя единственную пристань.

Кардиограмматика

От тебя до меня кривая Линия береговая. Волны. Волосы водорослей. Весла веселого рыбака. Далеко ли до Карадага? Далеко, если в плен забрала река. Тебе берёзы, мне бризы. Тебе проливы, мне пристань. Тебе паруса и мачты. Мне аквамариновые мечты. Там где ты - на минуту тускнеет солнце И смеются над смертью дети весны бессонной. Там где я - твоё сердце Сердоликом летит с камней. Падает в грудь ко мне.

Бегство

От себя уеду я в Монпелье Чтоб гонять по лужам в одном белье, Колотить посуду, крутить усы, И себе говорить «не ссы».

От себя уеду я в Голуэй, Крошками прикармливать голубей, Плакать в баре над новенькой дранкинг сонг И луну целовать в висок.

От себя вскарабкаюсь на Алчак, Там жара и глушь и ковыль зачах, И форсит лисица, нору нарыв, И до смерти один обрыв.

Отражаясь в море на глубине, Где идет волна от тебя ко мне, Где любой беглец замедляет бег, Я плыву от себя к тебе.

Бескрымье

Богоотставленность. Жизнь выводит тебя за штат. В паспорте больше нет места поставить штамп. Фотография застывает посмертной маской пустыни Наска. Сказка обрывается на пирке. Змей Горыныч идет в пике, Мерседес бенц в кювет и адью. Печенеги с хазарами тащат домой ладью. Дикое Поле порастает вольготно драконьим зубом. Азовское море плещет в берег медузьим супом, Выплевывает осколки стали – не привыкать. В этом Евангелии нет ни белогвардейца, ни большевика, Ни караима, ни генуэзца с чумной улыбкой. Бродишь по Карантинной, не вяжешь лыка, Мимо маклюр, акаций, ослов брюхатых, С краю, вот только тебе ни хаты, Ни сараюшки, ни уголка – заштатный… Следом за солнцем мальчишки бегут с Форштадта. Крабы и ракушки обгрызают кусок весла. Бог размышляет – куда бы тебя послать? Вправо – орава, прямо – покой и тишь, Слева… Ты знаешь. Прыгаешь. И летишь.

Бессмертный остров

Выстраиваешь ракурс. Видишь крокус. Фильтруешь радость. Пялишься в туман. Лесная позолоченная голость. Скрипучий голос горлицы. Карман В скале, что посреди тропинки узкой Торчит, что клык Драконий… Вяз, платан, Красуется на камне трясогузка, Покрыта мхом могильная плита. В корнях сосны – Забытые дирхемы, На дне ручья Колечко из Гюмри. В тени руин – сирень и хризантемы, В долине зажигают фонари. На фотоснимке все предельно просто - Эски-Къырым, Левкополь и Солхат. Река времен. Неистребимый остров. Бессмертный Пан. Сиринга пастуха.

Подарок

Спрашивают – что ты хочешь на Новый год? Избавление от горестей и невзгод? Платье цвета заката над Сьерра-Мадре? Новости без единого слова мата? Лодочку неуемного Лоэнгрина? Старую ёлку, свежие мандарины? Шоколадку, конфетку, булочку с курагой? Мокрый песок, проседающий под ногой… Не нужны ни Венеция, ни Флоренция, ни Женева. Только синие горы чередою до края неба. Только кони и козы, грифы и афалины, Только белые розы сада родной долины, Только запах полыни, счастья и чабреца, Только море, в котором осталась тень твоего лица.

Заговор

Собираю сердце из чего придется - Из дощатой дверцы старого колодца, Скрипа половицы, треньканья шарманки, Песни царь-девицы, жалобы цыганки. Омываю сердце водами морскими, Время отсидеться там, где ни тоски ни Грусти запоздалой, волглой как валежник, Где синеют скалы и растет подснежник… Выбредет косуля к роднику в ложбинке, Встанут в карауле тонкие рябинки, Заиграет дудка, соберет овечек, Засияет утро, затуманит вечер, Сбросит с Карадага облачные пледы, Запоет бродяга: еду, еду, еду! Сердце успокоит пряный дух полыни, Стает под рукою предрассветный иней. …Еду, еду, еду, беды забывая. Там соленый ветер и вода живая И рисует солнце золотом по лицам… Раненое сердце сможет исцелиться.

Ладонь

Карманный Крым. Орехи задарма. Рыбацкой лодки мокрая корма. Берешь и тащишь сеть… Неуловим Соленый запах брошенной любви. Сидят бакланы, Сыплется песок, Волна стирает мыслимый мысок, К ногам выносит серый халцедон. На дальней колокольне – день-день-дон… Армянский храм стал тенью у скалы, Усталый зимний плющ обвил стволы. Дубы попарно стерегут родник. Любой ловец людей давно бы вник, Но ты рыбак – важны кефаль, хамса. И талисман – татарская хамса, И полумесяц в бухте отражён, И шум воды важней всех сладких жен. Черненый чай, костер на берегу… Смотри, как тучи в Турцию бегут, Пои русалку, пой на брудершафт, Пока часы отчаянно спешат.

Портовая пора

Случится первый Крым, в потоках дождевых, В кружении цветов - глициний и магнолий. Плати ночной калым, броди среди живых, Причалов и портов, Тартарий и Монголий.

На генуэзский форт надет российский флаг. Кипит чайковорот, кружась над ржавой баржей. Скрипит цепной аккорд. Ничейный кадиллак Везет прошедший год – южнее, выше, дальше…

Молчат особняки, ссыпаясь во дворы. Солируют коты, окучив кипарисы. К излучине реки несутся школяры И вновь идет на ты бессмертная актриса.

Между кошкой и волком

Ложись и слушай, а я скажу Про серого волка из Анжу, Про серую кошку из Орджо, Про то, как собрался и в ночь ушел.

На желтом пляже сопят тела, Спешат из города катера, И дельтаплану лететь пора Туда, где чайки кричат парад.

В пещерной келье уснул монах - Давно запутался в именах. Бери любое, храни, меняй - Вовек не сможешь забыть меня.

Шальной жар-птицей плясал закат, И пахло дымом от рюкзака. Густело небо, суля грозу. Упало платье мешком в росу...

И где бы ты ни был - Анжу, Прованс, В кафе на Невском мечал о нас, Прости, что станет твоей душой Зеленый камешек из Орджо.

Поражение

Море ворочается недреманным Левиафаном. Белым баранам волн разбегаться рано - Бьются о набережную, разбрасываются агатами, Мириадами брызг мир расплескивается на атомы. Коктебельские кобели оглашают сезон веснежности. Коктебельские короли замывают свои погрешности. Коктебельские котики готовятся размножаться. Было б к кому прижаться... Ветром сносит все крыши, сдувает стрижей и простыни. Хочется бросить дом и лежать под звездами И врастать в зеленую спину Верблюд-горы, Пробовать на разрыв Связь с этой почвой, глинистой и капризной, Помнящей янычар и строителей коммунизма. Хочется стать горечавкой или полынью, Миновать полынью, оттиснуть горячее сердце в глине Иероглифом "Крым" отпечататься на Тавриде. Veni, vidi... Увидел и побежден Черным морем. Разгневанным ветром. Слепым дождем.

Камбэк

Возвращаться – к опустелому полю, индевелому очагу. Сбрасывать парус. Слать проклятия вслед врагу. Выметать окурки, фантики и лузгу, Повторять: не могу! Здесь все кончено! Не могу! Возвращаться – дряхлой шхуной к позабытому маяку, Обещать, что ни шагу в море и полжизни на берегу. Дуть на воду, снявши сливки, плакать по молоку… Просыпаться под парусом. Чайку дразнить – ку-ку! Возвращаться, туда, где нет ни дерева, ни корней, Где от каждого взгляда в небо становится холодней, В заповедник для рыцарей, спецприемник для малахим. Возвращаться нагим и глупым, слегка бухим. Расковыривать письма по буковке, по словцу, Улыбаться лисице, что вечно бежит к ловцу. Помнить, что выбирают голубя и овцу, А волкам дают в морду и оставляют ЦУ… Возвращаться – на мысу ночами встаёт маяк. Тень Винетты и тень монеты стертая по краям. Город стал мегаполисом, дятлом в земной коре, Вместо спорного цирка инфернальное кабаре. В этой дыре Ничего не осталось, кроме кладбища якорей… Возвращаться – и точка. Грэй.

Мечтание

Время просит отчета - зачем и куда потратили. Ветер мнет черепицу, из сарая орет коза. Пожилая Ассоль приходит в музей своего создателя, Смотрит на фотографии, не отводя глаза. Вот она я, Алексан-Степаныч, скорлупка божия. Вот альбом с первой выставки, списки и каталог. Я умею делать игрушки, живые и непохожие На разряженных Барби и танки ночных дорог. Вот мои корабли - яхты, шлюпы, фрегаты, лайнеры. Вот болтливый Эгль чешет бороду и дымит. От моих находок чумеют продажники и дизайнеры. От моих экспозиций витрины порой штормит. Я дарила коня бандиту и розу пуделю, Мне хватало чудес, упрямства, труда, шелков. Но страницы в книжке кажется перепутали. Вместо верных секретов - сказки для дураков. Грэи ищут девчонок в летучих платьицах, Неумелых, доверчивых, типа "бегу к тебе". Они платят за счастье и думают, что расплатятся, А потом уплывают в заоблачный Коктебель. Ты писал, Алексан-Степаныч про штучку нежную, Пачкал руки в чернилах, на пальце натер мозоль. Ты был пьяницей и треплом, как и все мы, грешные. И ни разу в жизни, прости, не встречал Ассоль... Что же, здравствуй, вот я персонаж феерии. Научилась бить морду, пить и канкан плясать. Делала декорации - пух и перья - Для двух сцен фестиваля "Алые паруса". Что молчишь и подбитым ястребом щуришься с фотографии? Нет бы выдумать тетку, простую как два рубля, Компаньонку для бизнесмена, мадам для мафии. Я же стала портнихой для голого короля. Посмотрел на игрушки? Полно. Фрегат отправится По реке Отузке мимо Кордон-Оба И плевать, что писателю эта выходка не понравится. Будет море и соль на истертых от слов губах. Да, музей закрывается, время идти в гостиницу. Но Ассоль стоит у портрета мгновенье для. Ей все кажется - небо синее под ноги опрокинется. И в окне проступит силуэт долгожданного корабля.

Баллада Зурбагана

Флаги и башенки, чистые мостовые, Из полосатых будок улыбаются постовые, Хлещет шампанское в чаши больших фонтанов, Куклы выходят замуж за капитанов. Правда – в монете, штампике и нагане… Катитесь к черту! Вы не были в Зурбагане.

Манят витрины, фишки и сувениры, В кухнях шкворчат рулетики и гарниры. К балу готовятся платьица и мундиры, Кошек пугают полуденные мортиры, Ржавые шпаги в ножнах, вода в стакане… Катитесь к черту! Вы не были в Зурбагане.

Вам не случалось падать спиною в бурю, Грудью встречать чью-то шальную пулю, Биться за парус, кровавить канат руками. Плыть в утлой шлюпке следом за облаками, Сбрасывать цепи, дохнуть, как зверь, в капкане, Слышать, как море волнуется в Зурбагане.

Здесь не судьба богатым, ленивым, праздным. Каждая женщина может побыть прекрасной. Каждый мужчина смеет в лицо смеяться. Здесь и старухи-смерти в общем-то не боятся. Здесь все честны – даже бармены и цыгане, Смотришь в глаза – понимаешь, что в Зурбагане.

Рыба в сетях – делишь улов с соседом. Встряло под хвост – плюешь и идешь к Кассету. Пляшешь, кутишь, дерешься, не веришь в старость... Любишь – берешь кораблик и крепишь парус И уплываешь в небо, за край тумана, Чтобы причалить к пристани Зурбагана.

Корабельная песенка

Жена у капитана Хозяйка хоть куда — И слово из кармана Добудет без стыда. И выгонит на вахту Лентяев из кают И выгодные фрахты Купцы ей отдают. Жена у капитана Прочней, чем паруса — Навстречу урагану Шагнет глаза в глаза, Удержит ставку даже Играя баш на баш, И вместе с экипажем Пойдет на абордаж. Жена у капитана — В колоде верный туз. Везет в чужие страны Фрегат хороший груз — И пряности и ткани И рыбу и фасоль. Когда-то, в Зурбагане, Жена была — Ассоль.

Баллада Эгля

Путь дороже, горы выше, волны сотканы из пены, Аистиный снег на крышах сонной маленькой Каперны Ни влюбленных, ни счастливых, все спокойно, все как надо Старый Эгль за кружкой пива сочиняет серенаду Или сказку или строчку без конца и без начала Как сапожникова дочка капитана привечала, Как тонул фрегат отважный, паруса бедой срывало, Как парил дракон бумажный над веселым карнавалом, Как бежала над волнами неопознанная Фрези, Как менялись именами и пытались ясно грезить… Смех и грех, табак и трубка, старый плащ с одной заплатой, Белолобая голубка, запоздалые закаты. Подыграй, веселый Дидель, подбери на счастье нотки, Расскажи, чего не видел, да хлебни имбирной водки. Слишком поздно для Каперны, для секретов слишком рано, Далеко до смерти верной, далеко до Зурбагана. Кружева апрельских вишен, хор грачей на карагаче… Старый Эгль уже не пишет, старый Эгль еще не плачет. Зря трактирщица смеется, зря летит об стену кружка, Только сказка остается, только хрупкая игрушка.

Джан-Куторан

Если кончились силы бежать в колесе, Если целую жизнь притворялась как все, Если дом на мели и часы подвели - Приходи посидеть на краюшке земли, Посмотреть, как в прохладных ладонях утра Распускаются ирисы Джан-Куторан.

Камни помнят героев, солдат, пастухов, Сказки странствий, смешинки случайных грехов. Камни катятся вниз, сны спасаются тут, Люди ходят - а ирисы просто цветут. Разукрасил апрель позаброшенный храм На тропе у подножия Джан-Куторан.

Здесь любая - Ассоль, королева ресниц, Здесь однажды на флейте играл Дионис, И плясали менады, плескали вино, До сих пор в родниках не иссякло оно. Здесь читали Завет и читали Коран, Просыпались цветами на Джан-Куторан.

Ты живешь горожанкой у красной черты, Спишь в постели, весной покупаешь цветы. Позабыла, как чайки погоду несут, Разгорается первый костер на мысу, Как идешь на вершину навстречу ветрам, Улыбаешься ирисам Джан-Куторан.

Корабельной Ассоли бесспорно претит Ворошить документы с восьми до пяти, Притворяться чудачкой, друзей веселя, Загружаться в автобус... а кто у руля? Серый с бухты Провато. Узнала? Пора Отправляться отсюда на Джан-Куторан.

Стелла Марис

Старый юнга на корме читает Юнга, Серый парус пахнет скумбрией и псиной. Выбираем между Севером и Югом, Делим прибыль, синяки и апельсины. Мы сегодня октябрята. Нам кленово. Кинем невод в сине море и отчалим. Книгу жизни переписывать по-новой, Предпочесть очарование печалям. Честь по чести, карта черва, час намечен, Но мостки на отчий берег обломались. Трижды меч цареубийцы тронет плечи И взойдет над горизонтом Стелла Марис. Порт приписки записных космополитов - Китеж-сити, Атлантида или Юта. Сбереги до возвращения молитвы, Выбирай - крыло, кибитка и каюта. Милый дом опять зовем Чумацким шляхом, Восходящим током ветра, лунной трассой. Папа Шива притворяется Аллахом, Галька с Финского залива - желтым трассом. Мы отправимся в поход на толстых пони. Дни изменчивы, а ночи неизменны. Старший Плиний перечитан и не понят. Южный берег засыпает снежной пеной...

Счастье

Счастье – кусочек солнца на дне пруда. Мама, которая не состарится никогда.

Булочки с маком, кофе и два рубля, Капли какого-то непонятного короля.

Счастье суешь в тетрадку, кладешь в портфель, Делишься им со стайкой бездомных фей.

Воображаешь в зеркале, чуешь – да, Если мир рухнет, будет светить звезда.

Выживет на вершине горы Синай, Тронет лучами щеки – не вспоминай.

Горечь и мякоть, осень и Коктебель. Мало ли, кто что путал и кто что пел.

Счастье – кошачий прищур, собачий шум, Счастье – бубенчик и его потеряет шут.

Счастье – то, о чем тебя не прошу.

Кромка Крыма

Крым – каменеет кровь. По скальной кромке Чеканный легкий звук копыт негромких. В сплетенье кипарисов – пересвист, Смущает воробьев щегол-артист. Гуляет рыжий кот – нахал и щёголь. Закатный свет едва румянит щеки. Забились осы в щелки меж камней, А бабочки все кружат – им видней. Теряются по осени туристы – Шаманы, огнекруты и тантристы. Одни найдут обрыв, другие храм, А третьи, издавая мирный храп, Уснут в берлогах, станут медвежата… В Крыму судьба цветком к песку прижата. Пион, шалфей, ноябрьский каштан – Сорвут на раз и спрячут в чемодан И увезут увянуть и иссохнуть. Дурацкий выбор – ахнуть или охнуть, Судак, Алупка, маска или грим… Неважно что, когда на карте Крым.

Крылья Крыма

Прощать и прощаться, монетку на счастье Оставить прибою, остаться собою. Тонуть в Балаклаве, сгорать в Коктебеле, Плясать в Соколином о том, что не спели, Кружиться в тумане, крутить фаерами. Айда, полетели! На пламя? На пламя! В пыли перевала, где бродят косули, Две тени впервые друг друга коснулись. Монетка уехала в город Тольятти. Нас Крымом накрыло. И этого хватит…

Крымка

Обрывы под откосами, Петля тропинки узенькой. Крым кормит абрикосами, Карманит грусть и трусики, Крадет ножи и ложечки, Колечки обручальные. В Крыму гуляют лошади – Ничейные, нахальные. В Крыму растет шелковица. Зеленый плющ кудрявится. Любая рыбка ловится. Любая кошка нравится. Идешь, песком присыпанный, Пыльцою припорошенный. И жизнь – такая зыбкая. Короткая. Хорошая.

Вера в море

Море все упрощает, сглаживает вопросы. Ведьмины водоросли, желтых скорлупок россыпь, Берег безлюдный или бесчеловечный, Станция "порт" - отсюда и до конечной. Бывшие амфоры, крестики и монеты, Море меняет веру в обмен на это Призрачное спокойствие, шум неяркий, Трубы тритонов, мокрых русалок явки. Море берет с повинной хмельных и грешных, Смотрит сквозь битые стекла на безутешных. И говорит с любым, кто его услышит Шорохом гальки, теплой волной затишья. Флаги Гольфстрима, ангелы Атлантиды Или соленой плюхой в лицо - иди ты! Смех на пороге смерти, дары пропажи, Черные волосы в липкой зеленой пряже... Сбрось все, что вынес, выкинь мое и наше. Слушай - и море скажет.

Джонатан

Выбираешь смотреть на небо, не отводя глаза. Выбираешь воздушные замки и белые корабли. Выбираешь веселый ветер, штрихи глиссад, Отрываешься. Отрываешься. Отрываешься от земли.

Там, где вспарывает туманность стремительный альбатрос, Где дацан накрывает тенью степной орел, Ты ступаешь по тучам, небесный лихой матрос, Не считая, что оставил на суше, что приобрел.

Сувениры свободы – ангелы на полях, Красным чернилам пачкать твою тетрадь… Марта стыдливо просит – давай приляг, В теплых руках Морфея нечего выбирать.

Мало ли кто отправится на Луну – Порох давно не в моде среди ракет. Летние дети слушают тишину, Словно в беззвучьи мира сокрыт ответ…

Ты вылетаешь чайкой, без имени – прочь, тюрьма, Ветер в горелых крыльях, сердце на волоске. …То ли перышко птицы Сирин, то ли клочок письма, То ли семечко клена, закрученное в пике.

Татар-Ялга

Ну и как мне не радоваться, скажи? Если ночь отступила на дальние рубежи И щебечет зарянка и бабочки у ручья И никто ни в кого не целится из ружья. По лесам лисята играются в лопухах, Голубята и вороны вылупляются впопыхах. Головастики в лужах возятся с мошкарой… От нежданного ветра, милый, меня укрой. Пусть туманы сходят с Татар-Ялга - На моем плече теплеет твоя рука. И дождем не смоет и солнцем не опалит. И январской ночью сердце не заболит…

Баллада Психопомпа

С неба попеременно вода и манна. Некто лазутчиком выскользнет из тумана Ляпнет ладони в мокрое лобовое: - Трассу до Ялты ходят всегда по двое! Если машина вязнет в утробе тучи, Нужен попутчик. Левый. На всякий случай. Выключи музыку, выруби нахрен фары - До Алустона просто, потом татары, Готы готовы к бою, легионеры... Даймон дороги действует мне на нервы. Переключаю скорость, врубаю сотню - Сонную одурь смою морскою солью, Рву побережье на ленточки серпантина - Непроходимо, значит? Не сном единым. Ночью все трассы серы. Е-2 - М-10. Можно вдавить по встречке, покуролесить, Мимо Эски-Сарая к Эски-Кермену. Карта моментум. Море простит измену Всякому Некту - стоит убить циклопа, Выпустить Минотавра - прости, Европа - И возвратиться нищим, к садам и яркам. Дромосы дремы - между Степным и Ярким. Двину от перевала. Проеду мимо Чаши Мангупа и чащи Эски-Кърыма. Тронет миндальным снегом, потянет теплым, Ласковым луннным светом мазнет по стеклам. Город примерит утро и станет разным Ветхим, нарядным, суетным, безобразным Я поспешу по Ленина, до вокзала Буду ждать поезда. Лишь бы не опоздала Та проводница, Рая - Она с Джанкоя Тащит живые души, лишних не беспокоя. Мало ли с кем на свете стряслась беда? Я подвезу, приятель! Скажи - куда?

Яблочница

Бабушка Зера с корзинкой плетется по лесу. Ласковый ветер ей листья вплетает в волосы, Бросает к ногам орехи и груши дикие. Чащи полны подарков и время тихое. С неба на ветки, с веток на землю – золото. Осенью люди и звери не знают голода. Яблоки бабы Зеры – кандиль, каштель… Мало кто из живых их пробовал – не за тем Холила сад, белила, крепила палочки. Сладких алма полно у любой татарочки, Эти же – детям, что спят в лесу. …Тише, мои родные – уже несу. Желтое – Гуле. Она удрала из лагеря И потерялась. Родители долго плакали. Бродит теперь с оленями по горам, Дразнит туристов, таскает ромашки в храм - Там Киприан - надеялся стать послушником, Спрятался от ордынцев, нашли задушенным. Дам-ка ему послаще и покрасней – Бедный, все думает, что заплутал во сне. Вася и Хорст – мальчики-неразлучники, Вместе лежат в овраге, следят за тучами. Дрались до смерти, кожу сдирали с рож, Где тут чьи косточки – сразу не разберешь. Тесно им вместе. Хорсту тоска без Бремена, Девушка, что он оставил, была беременна. Васька скучает по Семихатке, где Наглые галки прыгали в борозде. Танки и артобстрелы парням не видятся. Дам одинаковых – неровен час, обидятся. Ссориться из-за яблока – детский сад! Вот и долинка – там караимы спят. Грубые колыбели из камня точены, Все одинаково – наследнику или дочери. Нет ни имен, ни возрастов, ни дат. Как же им, маленьким, яблочек недодать? Ишь налетели стайкой, лепечут, просятся. - Бабушка Зера, сказку, какую по сердцу! Зера вздохнет и сядет под карагач. - Слушайте смирно! Тише, родной, не плачь. Жил Кичкенэ, проказник, не больше ящерки. Прятался вечно то в сундуке, то в ящике. Он обхитрил хана, муллу, кади, Звонкое сердце билось в его груди… Время к закату. Солнце висит над соснами. Птахам уютно в нежных ладонях осени. Пахнет легко и пьяно сухой чабрец. С луга подругу кликает жеребец. Зера бредет по тропке, считает камушки. В шестидесятом она здесь гуляла с бабушкой. …Летом в село приедет одна из приедет внучек. Зера возьмет ее в лес и всему научит.

Декада декабря

Здесь были римляне. Так говорит дорога. Обкатанные камни полускрыты Опавшею листвой, намокшей глиной, Шершавыми шагами и навозом Бесчисленных коров. Куда податься? Конечно, в горы. Замыслы развалин Читаешь по неровным силуэтам - Как будто эти выцветшие арки Построили с учетом разрушений И, наводя высокие стропила, Высчитывали солнце сквозь пролом. Платаны пробиваются сквозь плиты, Из крипты поднимается шиповник, И алость ягод говорит о крови, Ушедшей в землю предков. Слышишь: дом! Звонит церковный колокол. Старухи Ползут на звук - согреть сухие души О маленькие свечи. Пламя терпит. А время спит, свернувшись дикой кошкой На куче листьев у былой стены. Купцы глупцы - куда вам, генуэзцы, Селиться там, где мерзли легионы, Напрасно строить крепости и башни - Дороги все равно вернутся в Рим. Я потревожу стоптанные плиты, Пройду путем, ложбиной Черной речки. Там водопад. И холм, где жили скифы. Для них, бродяг, все эллины равны.

Палеолитика

На полуострове, покрытом пылью и бранью, Маленький мамонт сопротивляется вымиранью. Ищет сухие травки, скрипит камнями, Ходит на водопитие дни за днями. Хобот поднявши к солнцу, трубит восходы, Прячется когда люди идут с охоты. Смотрит на можжевеловые коренья, Смотрит на рыб, меняющих точку зренья Вместе с течением, желтым или соленым. Думает - не присниться ли папильоном Где-то в Китае... мамонтами не снятся. Время приходит сбросить клыки и сняться С ветреной яйлы ниже, на побережье - Там и враги и бури гуляют реже. Можно под пальмой пыжиться по-слоновьи, Можно искать пещеру, приют, зимовье. Гнаться за яблоком, дергать с кустов лещину. Люди проходят, кинув плащи на плечи. Мамонт, ребята, это фигура речи Монти Грааль, опция недеянья. Я надеваю бурое одеянье. Намасте, осень, тминова и корична! Важно сопротивляться. Любовь вторична. Важно дышать навстречу. Дышать, как будто Бродишь по яйле, красной листвой укутан...

Хранитель

Крымский ангел не носит сандалий Он космат, неопрятен и бос. Что ему до заморских Италий, До вишневых и розовых рос?

Он хипу посылает попутку, На базарчике бьет по рукам, Выпускает из ящика утку, Подсыпает рублей дуракам.

Починяет обувку на пляже, Залихватски готовит самсу, С некрасивыми тетками пляшет, Малышей провожает в лесу.

Подгоняет коней и моторки, Дельтаплан поднимает в поток, Сторожит виноград на пригорке, Собирает лаванду в платок.

Помогает усталой татарке Побыстрей распродать бастурму... Он готовит и прячет подарки Всем, кто встретится летом в Крыму.

И тебе, мой случайный попутчик, Сувенир для души берегут. Присмотрись к перепутьям получше, Поищи на другом берегу.

Кизилташ

Скользкой, глинистой, рваной предгорной тропой Ты выходишь туда, где платок голубой Распростерся над маленьким краем земли, Где любой скороход - на мели. Торопливая вязь - не церковная речь. Отдаешь только то, что не можешь беречь, Остаешься как перстень судьбы одинок, Лишь девчонка с кувшином у ног. Первоцветный ковер на весеннем пиру. Скоро Пасха и я никогда не умру, Я останусь в корнях - можжевельник, кизил. Проводник ни о чем не просил. Сбросишь страхи сухой прошлогодней листвой, Сложишь дом из соломы, непрочный, но свой. Сложишь песню на совесть - подхватит скворец, Для того и трудился Творец. Даже дерево знает, что будет потом. Я на радуге - видишь, играю с котом. Ты пришел к роднику, то ли друг, то ли враг. А вода Убегает В овраг.

Штормовое

На пороге осени - обернись, Солнце надрывается задарма, На границе Ниццы тускнеет синь, А навстречу Крыму спешат шторма.

Шторки заоконные - в клочья, влет. Сучья тополиные - в треск и хруст. На стене барометр снова врет, В этой части суши усталых уст

Не целуют жадные рыбаки, Им важнее скоро ль придет кефаль. Рыбаки работают на долги. Перетрут в кафе, кто кого кохал

И опять за сети - богат улов. Если шторм отправит свечой на дно, Шапку пустят в море без лишних слов - Так у них от греков заведено.

И опять - Петруха, крути мотор, На охвостье мыса веди баркас! А вокруг кипящий земной простор, Злые скалы скалятся напоказ,

Бьёт дождем по рожам, по седине, Хлещет вдоль по борту, срывая снасть Эта жизнь, бродяга, - она по мне. Эта смерть, приятель - она для нас!

Кто отведал моря соленый сок, Тот в Крыму не пасынок, не чужой. Бескозырку выбросит не в песок - На колючий яшмовый пляж Орджо.

...Ты себя, хороший, не береги, Разве много счастья на берегу? Видишь - возвращаются рыбаки. Я навстречу с пристани побегу.

Овечья песня

Даль - Галилея, Гори, Тепе-Оба Горы на горизонте. Вода горчит. Каждая капля, стекая с камней, звучит. Маленькими шагами шьется в траве тропа. Белым ягнятам хуже - вдали видней Белые кольца, ласковое руно. Спи беспокойно - волки придут с луной, Если пастух не успеет зажечь огней. Резво бегут на пламя глупые малыши - Заполночь чьей-то шкурке пятнать траву. Желтые первоцветы блестят во рву - Крепости больше нету. Дитя, дыши! Путь твой промчится по склонам и ручейкам, В горной стране тумана белых - не увидать. Если бы мы с тобою могли летать, Сыпали б манну вниз с облаков, волкам. Прочь, мой хороший - вороны начеку, Грозные тучи ходят на Карадаг. Ветер толкает в спины чужих бродяг. Время решает - выжить ягненку или щенку... Небо горит над нами - такая даль. Люди спешат по тропам, пустые в хлам. Трещины делят косточки пополам - Только за этим в апреле цветет миндаль.

Подорожник

Исток. Родник. И небо в роднике - Такая близь. Коснись его губами. Молись, что вник - ты книга между книг. Шершавыми верблюжьими горбами Ползут холмы в автобусном окне. Трясет бродяг, зато земля спокойна. От койне уцелело лишь арго И рыжее руно кудрей эфебов Напоминает - греки далеко И Одиссею, лотоса отведав, Не хочется глядеть за окоём, Он продавец в лачуге "На подъёме" Где гвозди, жесть, где тазики с бельём Старухи носят споро. Время в дреме. Итака? Так... поселок у воды, Курортный рай для дикарей и кошек, Лепешки-сыр-вино, аллаверды И в полночь над палаткой звездный ковшик. Твердили - карбонарий, лотофоб... И не таких покоила Таврида. Утру платком царицы потный лоб. Обида не обет, дружок, ты ври да Помни - где-то острова, К которым мы не плавали ни разу. Горит огнем волшебная трава, Но сквозняком с холмов остудит разум. Проехал грека, мы пойдем пешком, Взамен имен возьмем чужие ники, Прикинемся - торговкой, пастушком... Пускай старик за нас допишет книги.

Киммерия

Земным зерном на ветер брошены, Полны предчувственной печали, Все собирались у Волошина. Всех привечали. Мир колыхался и корячился, Овраги пахли мертвечиной. Поэт не числился, не значился – Он был причиной. Стихи как мостики спасения Собой застраивали хаос. С холмов несли цветы весенние И усмехались. Солдаты бегали по пристани, Старухи плакали в чуланах. Луна плыла долами мглистыми, Красна как рана. А в доме лампа безмятежная – С нее не сняли абажура. И Таиах, царица грешная, И рысья шкура. И мир для сброшенных и спешенных – Неважен цвет погон и крови. Шинель на гвоздике повешена. Ни слова кроме Неповторимого «Киммерия» - Приют и храм, родник и чаша. Вода и дым сметут имения, А время спрячет. Уйдут поэты и художники, Коты и розы расплодятся. …Найдешь стихи в тетрадке тощенькой – Не жги. Сгодятся!

Настоящее время

На караимский виноградник спешат рабочие с утра. В дощатой будке спит привратник, бдит волкодав, топочет всадник, С хребта спускается жара. Речушки мутная водица огонь лозы не утолит. Пришлось в империи родиться, теперь провинция сгодится. Любой поэт – космополит. Палит по звездам из пищали и кажет Хроносу кулак. Чего там греки завещали? Дробить вино и жить в печали? Страна – талак, талак, талак. Сцепились насмерть краснобаи, и беляки, и юнкера. Когда есть Крым – не надо рая. Цыган на скрипочке играет. Поэт пригрелся у костра. Забыл про дни, стихи и даты – есть виноград, лаваш и сыр, Марины почерк угловатый остался в прошлости, когда-то, На стыке белой полосы. Что будет с родиной и нами – увы, предвидеть не дано. Расстрел, развод, война, цунами, страна с иными именами, Паназиатское окно. Издохли пчелы Персефоны и волкодав рычит на Марс. Приметы века неуклонны, горят заветы и иконы, Кипит котел народных масс. Поэта ждет десятилетье, жена, безумие, барак – Как будто не было на свете, отжил свой век и не заметил, Арго отчаливать пора… Но есть вино и караимы, ночлег, беседа и тетрадь. Бесспорны сны, сомненья мнимы. Поэт подастся в пилигримы И перестанет выбирать…

Рождество

Январь семнадцатого. Ялта. Погожий день, ненастный день. Звезда над крышей светит ярко. Лепечет "варежки надень" Седая няня. Мальчик дышит, он так волнительно румян. В духане вонь. В подвале мыши. Колонна благостных армян Обходит церковь. Караимка спешит с кувшином за водой, Чтоб улыбнуться с фотоснимка и стать навеки молодой. Эсер толкает пропаганду, за ним, хрипя спешит филер. Везут в Одессу контрабанду, в небесно-розовый колер Покрасил дачу "Афродита" прыщавый маклер Гершензон. Обходят лавки два бандита, потом вздыхают "не сезон". У первой выброшенной ёлки в ветвях обрывки мишуры. Гудят студенты на галерке, ломая правила игры. Бредет по набережным дама, за ней болонка - мокрый хвост. Кому налево, даме прямо, с моста на мост, с моста на мост. Читает свежую газету интеллигентный адвокат, Ползет мурашка по корсету, смеются чайки на закат. Очаг тихонько разгорится, взовьется в небо теплый дым, И пахнет морем и корицей и виноградником пустым И время капелькой замерзло и задремала вся земля Часы, брегеты, мили, версты. Война и жизнь. До февраля.

Таврические имена

Скажу проблемам - у меня есть Крым. Беспечный мой, бессчетный, беспечальный. Смывающий с лица московский грим Одним шлепком шальной волны причальной. Лентяй баклан, седлающий валун, Рассыпанные яблоки маклюры. Степной фазан, неистовый табун, Иссохшей красной глины кракелюры. По буковой тропе - на Эчкидаг, По осыпям - на злой хребет Алчака. По шрамам севастопольских атак На дикий пляж, ничейный и случайный. Ай-Йори, Ак-Кая, Чобан-Куле - Мой медный звон имён Эски Кырыма. Пока идешь по медленной земле Эпохи ветром пролетают мимо... Сегодня будет сумрачно. Туман Сползет с краёв неровной горной чаши. И яхту пришвартует капитан И жизнь в фонтан монеткой звонкой ляжет...

Крымский этюд

Небрежной нежности набросок… Пустой причал, палёный пляж. Витой забор в лохматых розах. Сосна Палласа. Горный кряж. Бранчливый ёж. Лисенок робкий. Смешки и шорохи шоссе. Твои следы на мокрой тропке, На серой утренней росе. К вершине путь всегда короче, Когда идешь не напрямик, Когда прессуешь дни и ночи В один сплошной кипящий миг, Удар дождя, глоток шипучки, Настырный запах табака. Опять по чертовой сыпучке Скользит подошва башмака, И мост качается, как будто На том конце заждался рай… Забор. Замок. Пустая будка. Многоголосый хриплый лай. Пристойный путь по серпантину В чужой приют, в ничьи края... Послушный пляж сотрет картину, Ошметки нежности тая.

Колыбельная яйлы

Баю-бай, дитя земное, На коленях Тырке-Яйлы, Вместо злых и страшных стражей Над тобой склонились тисы. В небесах орлы танцуют, Над ручьем играют ласки, И несут плоды чаиров Остророгие олени.

Баю-бай, листвой дубовой От зимы дитя укрыто. Молоком целебным поит Звездоглазка Амальтея, На сиринге Пан играет, А вокруг танцуют фавны. Хэй, грозой звенит сиртаки Над холмами Тырке-Яйлы.

Будет день, дитя земное, Будет жизнь и будет вечность, А сейчас – щебечет зяблик, Колыбель ветра качают. Снег спускается с вершины, Рождество крадется кошкой, Сонный ангел чистит звезды Над приютом Тырке-Яйлы.

Бычья песнь

Тавро Тавриды вбито под ребро Оно неразличимо чужаками. Следы быков заполнены жуками, Следы полков царапает перо. На летописи глины и воды, На каменной ухмылке византийца История смолкает - не проститься, Лишь посмотреть - кто новый поводырь. Сюда приходят тысячей путей - Небесный шелк, турецкая галера, Ухмылка площадного кавалера, Хаммам для хама - прибыл так потей. Без пота не взойдет ни виноград Ни минарет ни стены мавзолея. Чумной закат румянится, алея. Дрожи, космополит и технократ! Когда музон беснуется в кафе, На плоскость охреневшего танцпола Выходит босоножка тавропола Зовет быков на аутодафе. Гора рогов, протяжный злобный рев, Один удар священного кинжала... Бил человек. Земля воображала. Такого не видал и рабби Лёв. Такого не слыхал и караим Припав к прохладной вечности Завета. Все были пришлецами. И за это Мы сним о Нём. И в разноверье - с Ним. Не тавры мы. Не азиаты. Не Понтийцы с подведенными глазами. Не толмачи. Но каждый сдал экзамен И расписался шагом на стране. Таро ворот. Тавро для дураков, Для бывших -чей, оставшихся ничьими. Возьму себе таврическое имя. Нарву руками Зелень Для быков.

Марточка

Хай, холмы! На мове попробуй move it Белых мух гладь неровностей не волнует Их сдувает ниже, к морскому пляжу А в холмах только ветер пляшет. Бродят козы, гадят в пути коровы. Молоко в подойник нальёшь – неровно. Старенькой кровати подставишь ножки, Глядь – а мух заменили мошки, Золотые, в желтых лучах толкутся. За садами спит виноградник куцый. Обрезал лозу да обрезал руку, Кровь напоит корни – и так по кругу. Кров из красной глины, кровать, коровы, Ров и крепостной силуэт короны. Император спит на исходе марта, Под ногами щит, в изголовье мята. Прохудилась синяя черепица, Каплет дождь. Я ладонь протяну – напиться. Было место встречи, а стало мiсто. Хмурый пристав за ночь опишет пристань - Не пристать. Лечу. А вокруг – холмисто.

Мимо Крыма

Мимохожесть. Мимо стен, Мимо моря, величаво, Мимо старого причала, Мимо пьяненьких гостей,

Крепостного рубежа, Потаенного кургана, Жеребенка-урагана, Суетливого ежа.

Вдоль тернового куста, Виноградного плетенья. По-татарски плачут тени, У колодца тень густа.

Уколоться до крови, Взять водицы родниковой, И умыться, бестолковой, И одежки подновить,

И наполнить дополна Тугобокие кувшины, Мимо дел спешат машины, Мимо туч ползет луна,

В море плещется кефаль, Тяжелее стали сети. Мимоход всего на свете, На гитаре нота фальшь.

...Лишь смотритель маяка Жжет фонарь неутомимо. Даже если ходишь мимо, Не заблудишься никак.

У переправы

Сласти нынче дороги. Потому Не спешится встречать царя. Мишуры китайской полно в Крыму - Глянь - отсюда до января. На базаре с чудом сплошной пардон, Вместо ели опять сосна. Но нежданный гость постучался в дом И ботинки у входа снял. В бороде запутан сухой листок, Пахнет пряностями халат Из одних заплат... Говорили - строг, Обещает и мор и глад. Оказался скуп на слова, зато Отыскал молоток и гвоздь Убирал посуду, играл с котом, Как обычный хороший гость. Как же славно с ним преломить пирог, Выпить чаю, достать конфет. ...Все снежинки в мире придумал бог - Двух похожих на свете нет. До поры до времени быть зиме С красной пылью снега мешать. В Вифлееме Сын побеждает смерть Мы поможем ему дышать. Двух прохожих надо найти в порту И купить билет на паром. Я протру со стола, а потом пойду Вспоминай обо мне порой... Штормовое время зимой в Крыму, Валит стены, крушит кресты. Трое к вечному свету плывут сквозь тьму, Сквозь пустыню, где "пусть" и "ты".

Терра Киммерия

Космы космоса - волосы Вероники, Девочки, что считала себя страницей недетской книги, Левитировала в сумерках коммунального коридора, Рисовала ночами город, Смешивая акварель с гуашью, Ленинград с Петроградом, Не умела быть рядом, Ломала людей и вещи. Ее картины покрывались сетью провальных трещин. В пубертатных глазах закипало безумие - она верила в космонавтов, В Фаэтон и ракету, в корабельную злую правду, Она надеялась - прилетят марсиане и вырубят войны разом. Что им, трехглазым? И тогда, в коммунизме, всем хватит трусов и булок, Ни один пьянчужка не станет бросать окурок, У каждой девочки будет кукла и платье из крепдешина, Папа по воскресеньям, с шоколадкой и на машине. А потом - паспорт, партия, скорый поезд - И с Байконура в свободный поиск.... Девочка разучилась летать и верить, бодяжить краски, В мыслях гуляла всюду, от Йоркшира до Небраски, Спутала Филадельфию с Феодосией, В землю пустила корни. Космос ее не примет и не догонит. Пыльные полки, кофе, овсянка, гречка. Незаметный привет от марсианского человечка. Он свою девочку помнит и ждет. Взгляни - Terra Cimmeria, третья скала в тени.

Русалочка

У моря – море имен, любое из них – твое. Сидишь ногами в прибое, с волной вдвоем, Швыряешь, пуская блинчик, последний грош. Сбрасываешь тряпье, шагаешь, потом плывешь, Потом растворяешься в солнце, становишься пеной дней, Делаешься прозрачней, молчаливей и холодней… Дождь смывает с асфальта окровавленные следы, Город сбрасывает мосты, рассаживает сады, Меняет замки и крыши, стирает прошлое – никаких русалок, Никого ты, милая, из омута не спасала, Принцы живут в Мадриде, в крайнем случае в Таиланде. У тебя есть море – попробуй хоть с ним поладить… Возлегай на гальке ненужным красивым грузом. - Слушай: раки! Креветки! Пиво! Горячая кукуруза! Человечься – нездешних полна волна И на всех не хватит крапивного полотна… Ты выходишь на пирс босая, спускаешься к маяку, Оставляешь все страхи грудой на берегу, Поджигаешь вместо петарды пустую ложь И поешь для принца. Задыхаешься И поешь.

Погодность

В дождь особенно хочется плакать, Сожалеть, вспоминать, забывать, Забываться: массандра, малага, Книжка, кошка, подушка, кровать.

Сон во сне, сопричастие смерти, Лабиринт коридоров и крыш. Месть на месте. Открытка в конверте. Ждет Малыш, беспокоен и рыж.

Ждет пещера, ждет Тихая бухта, Дом, в котором не жить, не гостить. Лис, беспечный, как маленький Будда И причала дощатый настил.

И чабрец, и лимонник, и мята, Спелых звезд золотой урожай. И долина, туманом объята – Хоть сдавайся и не уезжай…

Лунной дыни холодная мякоть, Капля счастья в бокале мерло. В дождь особенно хочется плакать И смотреть в лобовое стекло.

Посвящение Памуку

Снег наступает на Средиземные берега, Чтобы прятать руины и камни оберегать. В белой овечьей шерсти лежать, не тая, Сделать прическу статуе - ай, святая В день всех грешивших хочет побыть красивой. Синие сумерки, брынза, лепешки, сливы, Кислые вина, трапеза, спор пастуший. Славный барашек станет тяжелой тушей Мясо свезут в Стамбул, продадут на рынке... Снег забивается в варежки и ботинки, Шепчет о бренном, склонном, деепричастном, Пишет на подоконнике слово "счастье". В каждом окошке крутит ночами фильмы, Легкой фатой накрывает купол Айя-Софии, Купол Муфтий-Джами, текие, часовни, К Гробу Господню подводит парад особенный, Белое знамя с красным крестом, щит, имя... Я недостоин венчаться короной Ерусалима - Царствует здесь Господь. Снегу упрямцев-франков не побороть, Он осыпается - на булыжник, на черепицу. Снегу сегодня некуда торопиться. Скрыты сугробами горы, унялось горе... Свет наступает - на всем Средиземном море. В белом и гордом - ни пустоты ни мрака. Голос - и колокол церкви святого Марка...

Баллада Френк Мезер

Был ветер тих и профиль склона сер, Следы косуль терялись в горной чаще. ...Он похоронен был на Френк Мезер - С доспехами, мечом и гнутой чашей. Потерянный потомок королей, Швырнувших в небо флаг Триполитанский, Барон руин, бастард Па-де-Кале, Безудержный в бою, любви и танце. Он дрался за героев и князей, Рубил врагов, не разбирая веры, Бродил по лугу - волосы в росе, Блевал с бортов ограбленной галеры. Он помнил Константина - вот глупец, Отбросил плащ и бросился в атаку. Пинали турки сброшенный венец, Царя похоронили как собаку. Он помнил как горел собор. Монах Все рвался в пламя: книги! Книги! Книги! Он помнил труп, застрявший в стременах, И шелк оттенка зреющей клубники. Он помнил чернопарусный дромон, Прорвавший семь кругов ночного ада, Пустые окна брошенных домов, Чужую землю - скудную награду. Он жил в лесу с волками заодно, Палил костры у стен ничейной башни, Смотрел в пустое небо, пил вино Возникшее на дне помятой чаши. Учил детей латыни и письму, Чертил им путь от Аккры до Эдессы, Клал виноград, оливки и хурму К босым ногам таврической принцессы. Когда пришли ордынцы, он возник, Один с мечом - соседи скрылись в чаще - И принял бой, отчаянный старик, И пал в бою. Кто ищет, тот обрящет. Щебечет дрозд, колосья режет серп, Гарцует рыжий конь, белеет парус... Он похоронен был на Френк Мезер, А имени на свете не осталось.

Бойцовый кот

Бойцовый кот - таких осталось мало. Имеет вид побитый и бывалый. Гуляет по горам, ежей пугает, Дурных брехливых шавок избегает, При встрече - рвет. Но лай не стоит драки. Его враги коты, а не собаки . В хлеву трепещет всякая скотина, Когда на бой выходят паладины И черный рыцарь в алых розах ран Орет как в Аскалоне «Босеан!». Кот знает все ходы и козьи тропы, Сеть лисьих нор, сурковые подкопы, Змеиные следы в пыли горячей, Ставок, где черепаха морду прячет, Он не домашний, но в домах бывает, Побитые бока отогревает, Бесстрашно спит в кровати и в корзинке, Не брезгует кусочком лососинки, И дарит лаской как собольей шубой - Да, шрам на животе. Не бойся, глупый - Я победил, а враг давно повержен. Кот любит женщин, метко метит вещи, И у огня сидит, чеканный идол, Свирепый паладин земли Тавриды. Он здесь родился и умрет однажды, В какой-то дикой щели, сам, отважно... Сейчас он спит, смешно и беззащитно - Как всякий сильный, ласковый мужчина. Вот так и ты, мой друг, последний рыцарь, Уходишь, чтобы в мире раствориться, С потертым рюкзаком, ножом и флягой... У сердца на груди обрывок флага, А впереди - моря и горизонты, Огни Мумбаи, шерпы и резорты И женщины - богини и землячки И белые одежды зимней спячки. Ступай смелей - до края небосклона, За золотом чумного галеона, За песней тростниковой хрупкой дудки, За пылью необстрелянной попутки... Иди вперед! Упорством пешей тяги Вращают Землю вечные бродяги.

Дружочек

Смотрю на фото старого кота, Что спит в Крыму, в холмах, под ежевикой, И вспоминаю мокрый день, когда Явился в дом подарок невеликий. Хвостатый червячок длиной с ладонь Плевался – не умел лакать из миски. Шипел на мужа: загрызу! Не тронь! Наелся и уснул в кармане флиски. Котишко рос героем и бойцом, Охотился на злую сколопендру. Успел по недосмотру стать отцом. Любил пожрать. И нас любил… наверно. О, скольких он пометил и подрал, О, сколько раз сбегал во двор, скотина! О, как он оглушительно орал, Выманивая маму из сортира. Неласков, нелюбезен, нелюдим, Зато в ночи спешил в ногах валяться. Топтал подушку. Вовремя будил И не давал надолго расслабляться. В квартире ни шерстинки, ни следа, Ни коврика, ни мячика, ни блюдца… Коты уходят ведомо куда. Коты уходят – слёзы остаются.

Послание

Я возьму бутылку из-под Массандры. Напишу «я тебя люблю». Запечатаю. Брошу в море Навстречу дельфину или случайному кораблю. Пусть плывет до Бургаса или Трабзона, Машет сверху амфорам и обломкам кариатид. Пусть меняет течения, выводы и сезоны, Пусть над ней безымянная чайка к тебе летит. Пусть хихикают ржавые мины, похожие на игрушки, Плавают как подорванные без малого сотню лет. Пусть ложатся на горлышко завитушки небесной стружки. Пусть подмигивает античный или чей-то еще скелет. «Я люблю» притаится за тонкой зеленой стенкой – Между словом и делом прозрачный барьер стекла. И бутылка, словно княжна, позабытая глупым Стенькой, Будет плавать, пока не поймает удар весла. И записка падет на дно к белемнитам, костям и крабам. Архаизм, ископаемое, которое не найти. «Я люблю» - то, что делает беззащитным, живым и слабым. «Я люблю» - птица-чайка, что навстречу тебе летит Мимо Крыма, Румынии, Варны, Терме, Сухуми, Мимо мира, в котором сто миллиардов слов. Перемена слагаемых, сома, сума и сумма. Серебристая рыбка счастья. Немой улов

Дельта-план

Разорвать все конверты и не писать. Отменить все концерты, чтоб не мешали… Я с размаху прыгаю в небеса Как надутый любовью невесомый воздушный шарик. Пролетают мимо дирижабли и журавли, Прыгают вниз дураки и парашютисты, Тают в ладонях солнца белые корабли Чудится сонный город, где хотелось бы очутиться, Превратиться в магнолию, пахнуть на все дворы, Стать проказливой белкой и дань собирать с туристов, Стать владычицей пары вишен и двухкомнатной конуры, Бежать по набережной, не зная – больше не повторится… Я с размаху падаю вниз с небес, Хорошо, что на землю, могла бы осколком в воду. Яблоко в тире, утка в яблоках, кошка среди невест, Мало ли что отпечатается на фото. Когда всё рушится, совершенно неважно, кто прав, кто слеп, Кто нажимает кнопку и отдаёт приказы. Тонет мой остров, Море стирает след. Кружится шарик. Он голубой, зараза…

Гоу хоум

Внутренний Крым – идеальное место для эмиграции. Здесь тепло и волнисто, и не с кем безбожно сраться. Не работают рации, не доходят с утра газеты. Ходят люди по пляжу загорелые и раздетые. Представляешь хоть Клаву Коку, хоть бухого Оксимирона - Как сидят на камнях без штанов, как плывут и почти не тонут, Их рисует Куинджи или какой-нибудь Богаевский, Их снимает Брессон – аргумент для отъезда веский. Здесь бранится Чингиз и на рынок ведет барана, Здесь Марсель и Готье обсуждают суру Корана, Здесь пирует Тарас вместе с Ваней, и ходит в баню - Каждой птичке найдется веточка в икебане. Каждой груше – пломбир, инсталляция и тарелка, Каждой деве на выбор – хоть сокол, хоть ёж, хоть белка. Всем и даром – бесконечное побережье, Раскаленные скалы и скупмия и орешник И кристаллики кварца в расколотом чреве гальки, И яйцо саламандры в чадящем свечном огарке И огромное небо – крымское, нет похожих. И закатный горячий ветер коснется кожи… Это дура Агапе, что всегда побивает Рацио. Это наше с тобою право репатриации.

Крымскость

Крым отпускает медленно, как старый ловелас. Скала в обрыв осыпалась, тропа узлом свилась. Нажива можжевельника, касание ножа, Бессильное шипение случайного ужа. Горячее желание парного молока. Тутовник с неба падает и кровь его сладка. Таврида херсонесится, храмеет, дорожит. Неровный ломтик месяца над озером дрожит. Закаты сердоликовы, волна аквамарин… И мы как птички божии на облаке горим. И небо соколиное Тенгри нарисовал. И мальчик очарованный штурмует перевал. Не верь штрихам и росчеркам почтовых голубков - Крым отпускает медленно, а ранит глубоко.

Чернота

Тень орла на знамени пожара. Карагача ломкая кора... Черный по-татарски это кара - Степь, овраг, река или гора. Черный по-татарски это в землю Корнем, основанием, струей, Раной родника, ковыльным зельем, Заново оборванной струной. Бьется конь, опутанный арканом, Яростный, не знающий седла. Камень притворился великаном, Девушкой прищурилась скала, Озеро застыло полной чашей, Первоцветом тронуло края. Кара - да? В туманности молчащей Белая кобыла. Ак-Кая...

Песня для короля ящериц

Бронзовый король ящериц греется на горе. Щурит на рыбу солнце глаза зеленые. Слушает - море смеется на до-ми-ре, В терцию или квинту звучат влюбленные, Скрипка играет страхи, гобой орет Мальчику бы поучиться еще до осени.. Пока жив король ящериц, музыка не умрет, Даже если все музыканты ее забросили. Если король танцует - играет гром. Молнии бьют по облакам и пристаням. Если берет гитару - мы слышим ом. Дом и дорогу, маятники и выстрелы. Преданных подданных в мире не перечесть, Стопом идут по свету, маячат кофрами, Молятся блюзу, носят благую весть, Часто бывают искренними и добрыми. Венчанным с музыкой - слышать и понимать, Гулко молчать, струны терзать, сутулиться. Истинно - позабудешь отца и мать И с королем выйдешь играть на улицы! У короля ящериц - тысяча королев, Черных и жадных, рыжих и ослепительных, В каждой звенит и плачет чудной напев, Флейты Тибета и фортепьяно Питера. Он выбирает натянутых как струна, С пламенным ядом и хрипотцою в голосе, С бездной зрачков - не досмотреть до дна, С нежным китайским шелком, вплетенным в волосы. Пусть заиграют "Зеленые рукава" Тише, бродяги - король пригласит избранницу. Именем королевы любовь права! Блеск малахита навеки в глазах останется. Смотрит навылет. Стынет немой вопрос: Горькую радость ищешь? Обрящешь ли? Я пестрокрылка, княгиня речных стрекоз. Мне никогда не стать королевой ящериц...

Безоружность

Верим в вороний грай да собачий лай. Ищем за поворотом дурацкий рай. Ввинчиваемся в дорогу, летим в кювет – Сколько ни жили розно – один ответ. Ветки сплетенные, стянутые борта, Сброшенной с неба ласточки красота. Правда последней песни на вираже. Ночью хрустальной слышится звон ножей… Как разгорелся город – не вспоминай. Как упивались вереском допьяна, Как расставались льдинками на мороз, Как налетали чайками на Форос. Сложно все сложится – нам ли не привыкать? Не убегать росинкой из-под венка, Не целовать шрамы наперехлест. Смотрим не друг на друга, а в бездну звезд. Это не счастье, не сопричастье, не… Лишь безоружность в равной для всех войне.

Бессонное

…И так бывает – случится ночь В которой не будет сна. Прольется на пол пятном вино, Уйдет за дома луна. И станет тихо до темноты - Ни скрипа ни огонька. Качнется маятник маяты, Коснется плеча тоска. Сползутся тени со всех углов, Забудутся номера. Сольются буквы прощальных слов В арабскую вязь ковра. Невидимый в зеркале старый кот Колени придет согреть. Иные близкие – далеко, Ни крикнуть, ни посмотреть. Остынет чайник, засохнет сыр, Потухнет зазря табак. На час остановятся все часы… И снова – тик? Так? Тик-так. С одной стороны заржавеет нож – Вернейшая из примет… Пускай сегодня случится ночь – Она приведет рассвет. И день оденется в серебро, И снег занесет печаль. И новый кот, подмигнув хитро, Устроится на плечах

Мимолет

Две судьбы, перечеркнутых одной птицей. Две дороги - в Ялте и Йокогаме. Две монеты - с принцессой бронзоволицей И с фрегатом, морем и облаками.

Яблоко из Кентукки и груша с яйлы, Вася из Таганрога, Айше из Карса. Их накрывает небесное одеяло. Им не придется в жизни пересекаться.

Знать, для кого в апреле расцвел подснежник, Что за болячку вылечил подорожник. Им не касаться друг друга легко и нежно, Не засыпать в объятиях осторожных.

Лишь мимолётным утром на грани яви Чувствовать - кто-то дышит, теплом по коже... Время не лечит, истина не исправит, Мудрая книга выдумок - не поможет.

Мир разделил их клетками континентов. Вырезал пункты "прибыл", свернул дорогу... Бронзовой птицей спит в кошельке монета. Движется в Азию Вася из Таганрога.

Дыхание

Слушать как ты дышишь - легко и хрипло, Уходя в беззвучье, сбиваясь с ритма, Горячо - от вдоха мороз по коже. ...Разум по ночам отпускает вожжи, Ослабляет путы и сказка длится Мчит по тучам звездная кобылица. Сны приходят в гости, несут подарки С набережных Мойки или Игарки. Тень березы в сквере, холодный кофе, Ложечка звенит и соседям пофиг. Два билета ждут на столе под блюдцем. Пусть вздыхает мать и друзья смеются - Здесь во сне никто не закроет выезд. Ждут чудные горы, в которых вырос, Маленький костер на вершине мира, Волосы любимой роса омыла, В золотых лесах нет ни слез ни боли. ...Посмотри - мне снится, что я с тобою.

Ночное холодное

Учишься быть один. В кухне с борщом и чайником. С бабочкой на груди, В черной петле отчаянья. На берегах озер. Вскользь, на бегу, на пристани Складывая узор, Перетирая истины. Пафосный, чуть живой, С сыном, с любимой женщиной, Вымотанный виной, Выжатый снами вещими. Глупый как Аладдин, Связанный клятой клятвою, Учишься быть один. Делишь дорогу надвое.

Прости

Прости за то, что громко говорю. Прости за то, что слишком ясно вижу. Прости, что не расстались к январю. Прости, что мне любить важней чем выжить. За яблоко с ладони, за полынь, За тень горы, похожей на индейца, За сладость желтых августовских дынь, За то, что никуда уже не деться. Звонит в набат немолчная беда, Горят дома, плывут по морю кони. И нота «до» важней, чем нота «да». И нота «ты» качается и тонет… Нет правил для бесправной правоты. Нет истины для тех, кто стал у стенки. Я выбираю желтые цветы. Топлю камин, топлю за рыбу деньги, Лицом к лицу не вижу ни черта, Ослепла как татарская царица. Прости за то, что я всегда не та. Прости, что не могу наговориться.

Мореслов

Говорить о тебе - Как слепому рассказывать море. Серый отблеск волны, Золотую дорожку луны. Валуны и нырков. Имена катеров на приколе. Молодых рыбаков, Что смеющимся женам верны. Синекожих китов, Проплывающих в звездном планктоне, Тишину маяка И туманный прилив молока. Умирать морякам Просто так не дано - каждый тонет. Каждый падает в смерть, Пропотевшей спиной - в облака. Пахнет солью, смолой, Парусами, снастями, страстями. По стеченью путей Мчит Гольфстрим в океане потерь. Говорить о тебе - Как разбрасывать звезды горстями. Горевать о тебе - Словно плакать и плыть в пустоте...

Неумелое

Я не знаю, как быть счастливой. Забыть о страхе. Перестать огрызаться, мир посылая на хер. Всуе не бить посуду, беречь предметы. Плюнуть на все правила и приметы. Выкинуть слово «бросить», заштопать дырки. Больше не быть пробкой пустой бутылки. Трогать руками кошек, шарфы и шубы. В сонный мирок трамвая врываться шумно. Громко смеяться. Бегать босой по лужам. Тихо сидеть в квартире, готовить ужин. Печь пироги, булочки и ватрушки. Падать спиной в царство сосновой стружки. Радовать маму – вита бесспорно дольче. И не бояться – боли не будет больше. Счастье – котенок. Легкий пушистый шарик. Носом щекочет шею, под курткой шарит. Счастье – волна моря за Тарханкутом. Счастье – улыбка, вечером или утром. Хватит на всех – каждому золотинка. Слышишь, как снег по крыше крадется тихо? Кружится ночь. Хочется не кончаться. Я не умею. Но попытаю счастья.

Морское

Море делает меня меньше, Море делает меня страньше, Непохожей на других женщин И на ту, что здесь жила раньше.

Море молвит - я молчу немо. Море молит - я песок мою. Я не знаю до сих пор, где мы, Не уверена, чего стою.

Окунаюсь наугад, рыбкой. Выплываю золотой искрой. Август ветреный поет скрипкой, Помнит - осень как всегда близко.

Море прячет от меня спички, Море дарит, а берет редко. Знаю имя, но шепчу клички. Знаю море, но пойду в реку.

Свободный поиск

Женщину ищешь. В счастье и горе, В маленьком платье, цветном уборе, В пене морской и туманной дымке, На фантастическом фотоснимке.

В Киеве, Витебске, Монреале, На поединке и карнавале, С чашкой эспрессо на остановке, С белым котом на ночной парковке.

Ищешь - смешной, неумелый, пьяный, Вывернув город, порвав карманы, От кочевой красоты немея Милая, разве в своем уме я?

Ищешь - покоя, тепла, блаженства, Несовершенства и совершенства, Чрево, ладони, хозяйку хаты, Срыв поцелуя, копейку платы.

Женщина - ветер, вода, ракушка, Кружка воды, соловей, кукушка, Скрип «итого» в повседневной смете, Сладкие губы Санта Муэрте.

Ищешь и шаришь, песком шурша... - Здравствуй. Вот я - душа.

Доверие

Смотришь насквозь. Достаешь из ящика Душу - как бабочку или ящерку. Ждешь - испугается, прянет в сторону, Горького слова хлебнет несолоно, Вздыбится, крикнет, вспорхнет, замечется - Битые души непросто лечатся, Пуганым нет ни куста ни острова, Жженые машут ножами острыми... Сядет на камень, мигнет доверчиво. Ей, перелетной, бояться нечего, Ей, перебежчице, лишь бы искорка Лишь бы светило сердечно, истинно. Лишь бы летать над лугами пестрыми, Волны считать, танцевать со звездами...

Знаешь, довериться это жутко. Из самолета без парашюта Прыгнуть, не зная - у водной глади Кто-то меня подхватит.

Сердце бури

Сердце бури – точка невозвращения. Бесполезно метаться, просить прощения, Петь, молиться, глядеться в чужие лица – Шторм пришёл и намерен длиться.

Нет пощады – утлый кораблик нА море. Зря дельфины рядом полночи плавали. Смыты шлюпки, шлюхи, вино столетнее, Ни души на палубе. Мы последние.

Все измерено, взвешено, перемечено – Книги, лиги, горы, мужчины, женщины. Все забыто – только глоток покоя и Небо в прорези облака голубое.

Кем мы завтра проснёмся – сирены, кракены, Пара чаек, что в море сегодня плакали, Пара трупов на белом песке? Туземки Оберут карманы у мёртвой девки.

Одиночки мёрзлые и безлюбые, Соль белесой коркой сковала губы и Ни словечка больше, ни в крик, ни в шёпот. Жизнь летит и уходит в штопор.

Сердце бури – место, где все закончится. Встречи, ночи, письма, звонки и почести, Добрые советы, дурные вести... Помни – здесь и сейчас – мы вместе.

Баллада полыни

Тебя несет полынь, Горчайшая отрава, Земли едва чужой Горячая спина. Сенатскую покинь, Пленившись Балаклавой, Швырни себя в прыжок, Допей волну до дна.

Куда пойти на свет? Кого искать в толпе ли, На палубе, в кино - Массовка хороша. В толпе Елизавет О взгляд Иезавели Споткнешься, и никто Не сможет помешать.

Измученный, хмельной, В росе седьмого пота, Щенок у алтаря Ликующих богинь, Ты приструнен струной, Разбит, но смотришь гордо. Принц крови января, Из вереска - в полынь.

Баллада басилиссы

Разом густо, цветасто и грустно. Стая уток, табун кобылиц. Мед и яблоки рыжей Августы Басилиссы пещерных столиц. В ожерелье из ягод кизила Как она хороша по утрам! Подметает мосты и могилы. Носит розы в заброшенный храм. Ей покорны ежи и косули, Шустрый чибис, нарядный удод. Не берут ни молитвы ни пули Басилиссу последних высот. Месяц царствия короток, право - Смежишь веки как будто не жил. Сладкий запах и горькие травы, Базилик, виноград и инжир. Вместо башен - курганы и лисы. Вместо царства - боспорский музей. И танцует в полях басилисса Для пернатых и диких друзей. Скоро лужи замерзнут до хруста, Синь небес обратится в лазурь И уйдет, не прощаясь, Августа, Как уходят фантомы в грозу.

Честное человечное

Из полыньи - в полымя, Из огонька в облако. За пеленой облика Все мы живём голыми.

Видим друг друга бликами, Пятнами, отпечатками. Путаемся сетчатками, Пахнем зверями дикими.

Точим ножи нежности, Режем - до позвоночника. Прячемся, полуночники, Бережные в небрежности.

Честное человечное - Нам ли искать радости? Сумма сплошной разности, Верность увы не венчанная.

Двинем на юг туристами, Дернем судьбу за косы... Из королей в августы, Из кораблей в пристани.

Баллада о рыжей девочке

Не усмотришь за девочкой рыжей - То медведь, то скрипач, то ковбой. Сонный ангел крадется по крыше За спиной рюкзачок голубой. От дождя потемнели кудряшки, От усталости тянет прилечь - То ли дело работать на Пряжке, Дурачков и бабулек беречь. То ли дело считать в Эрмитаже Дискоболов, менад и Данай, Загорать на обветренном пляже, Доставать самоцветы со дна. Что ей, рыжей, не спится полночи? Отчего так и тянет тоской От лоскутной, тряпичной, рабочей Неприглядной ее мастерской? У ковбоя пятно на ковбойке, У медведя лицо колдуна, А скрипач развалился на койке - Все пропало, порвалась струна. Ангел шепчет: устали игрушки, Забирайтесь в свои сундуки. Ни «хвоста», ни жучка, ни наружки, Ни причин для бессвязной тоски. Что сегодня на свете творится, Кто коптит, кто летит в Амстердам Знает кукольных дел мастерица, Мать ковбоев, медведей и дам. Сонный ангел играет на флейте - Жаль, ему не хватило струны - Перелетные песни о лете, Котильоны обратной луны. Рыжей девочке снится Тортуга, Белый замок, заброшенный сад. А над крышей качается вьюга И снега засыпают мансар...

Право собственности

Крым наш – перекликаются цикады. Крым наш – потоком вторят водопады. Крым наш – шуршат с пригорков карагачи. Крым наш – над Карадагом чайки плачут. Крым наш – бредут к Сурб-Хачу пилигримы. Крым наш – молчат в кенасе караимы. Крым наш – Качи-Кальон берут косули. Крым наш – орлы над скалами уснули. Крым наш – струятся маки алой лавой. Крым наш – и паруса над Балаклавой… И барбаканы крепости Чембало И Черный доктор в кратере бокала И стадо белых коз у Ак-Кая… Крым – наш с тобой. И родина – моя.