Тёмные улицы. Мистическая поэзия

Тёмные улицы

Я заходил в эти тёмные улицы,

Сзади шептались столетние кедры,

Рябь волновали в чернильницах-лужицах,

Медные ветры, колкие ветры.

Люди в цилиндрах и праздничных масках,

К площади шли золотыми мостами,

Солнце упало и тут же погасло,

В чрево фонтана, сумрак фонтана.

Пели от ветра скрипучие ставни,

Я понимал - идти больше не к кому,

Грустный старик со свечой показал мне,

Пыльное зеркало, странное зеркало.

Дева-монахиня стала у зеркала,

Пряча украдкой съехавший локон,

Я разглядел в отраженье ореховом,

Страшного волка, клыкастого волка.

”Ты ли?” - тихо спросила монахиня,

”Нет!!!” - я отпрянул, споткнулся и вскрикнул,

Образ горел в сиреневом пламени,

Адского лика, грозного лика.

Я убегал из этого города,

Чувствуя, что проклятие сбудется,

Змеями сзади шипели от голода,

Тёмные улицы, мёртвые улицы.

Престранный сон Гриффина у гробницы святого Ансельма. Явление Гризельды.

Медновласая дева Гризельда,

Видишь замок, остатки камней?

Здесь часовня святого Ансельма,

Лунной ночью привиделась мне.

Снился мыс и манящая пропасть,

Я до ужаса был потрясён,

Пел цветок гелиотропа:

”Окунись в зачарованный сон”.

Бледнокожая дева Гризельда,

В небе бежевом - красный дракон,

На чьей коже чеканный оттенок,

Упокоенных прошлых веков.

Из расщелины взвились грифоны,

Сзади грохот раздался камней,

Прошептал меченосец в короне:

”Оставайся навечно во сне”.

Тонкогубая дева Гризельда,

Ближних звёзд серебрится панно,

Мне причудилось, будто бы кельты,

Опоили сливовым вином.

Опустились коварные грифы,

Отвечала Гризельда привстав:

”Ты ошибся, несчастный мой Гриффин,

Сны в сознании спутав и явь”.

Ведьмоглазая дева Гризельда,

Чьё темнеет лицо у огня,

Отпусти, умоляю, меня...

Хранительнице внутреннего ада

Молчат её зашитые глаза,

Обречена на неземные муки,

Стеклянной каплей падает слеза,

Безмолвной вестницей насильственной разлуки.

Помятый шлейф от платья за спиной,

Худое тело неподвластно тлену,

О, кто б испил тот яда серый гной,

Что столько лет течёт в тяжёлых венах!

Но только ветер...Ночь...И пустота...

От звёзд холодных свет упал на камни,

Луны щербатой дымчатый кристалл,

Влечёт к себе нагих голодных ламий.

Там в тёмном храме оргий торжество,

Зенит кровавый медленно восходит,

И лишь она презрев небесный свод,

Среди могил у плит замшелых бродит.

Кораллы губ окрасил чёрный цвет,

Уже давно их ласки не волнуют,

Она идёт, в пыли оставив след,

Забыв святую радость поцелуя.

На тёмной стороне Луны

На тёмной стороне Луны,

Я видел призрачных солдат,

Их души созданы из льда,

Тела нашли ступени в ад.

На тёмной стороне Луны,

Страдают люди в долгих войнах,

И дети жмутся беспокойно,

При взрывах к кирпичам стены.

На тёмной стороне Луны,

На части делят мир тираны,

А смерть зализывает раны,

Тем, кто уже обречены.

На тёмной стороне Луны,

Любовь меняют на купюры,

В пустую мишуру гламура,

Страстей рабы вовлечены.

На тёмной стороне Луны,

Хозяин мира на иконах,

Кому приносятся поклоны,

Над головой кровавый нимб.

На тёмной стороне Луны,

Поэт стихи ночами пишет,

Его почти никто не слышит,

Беззвучно притаились в нишах,

Погибших покорённых сны.

Оратория отчаявшегося рыбака

Несите эль, ведь я сегодня пью,

Без промедления, без канители,

Компа́са стрелка прыгнула на юг,

Несите эля! Несите эля!!!

Пропах тунцом и рыбьей чешуёй,

На дно ещё не отыскал дорогу,

Ревёт молитвы ветер надо мной,

Морскому богу! Морскому богу!!!

Уже давно наточена коса,

У Ведьмы-Смерти, немой старухи,

Клинком живот распорет мне корсар,

С серьгою в ухе! С серьгою в ухе!!!

Несите эль - дрожит свеча в руке,

Напряжены до боли скулы,

Меня в тот мир отправят по доске́,

На корм акулам! На корм акулам!!!

Где, дьявол, эль? Трактирщик, пёс рябой!

Чтоб в ад тебя забрали черти!!!

Волной на берег вынесет прибой,

Мой бедный череп, мой голый череп...

Гнозис

Я делал себя из краденых вёсен,

В ночи созидал из листьев опавших,

Смеялась в лицо последняя осень,

У окон-глазниц разрушенных башен.

Венок мастерил из вин и терзаний,

Под масками ангелов демоны спали,

Творец мой молчал - он делами был занят,

Я бронза и медь, а стал крепче стали.

Блуждали белёсые единороги,

Эльфийки дарили короткие ласки,

Вдали искривлялась прямая дорога,

Огни давних звёзд в тумане угасли.

Стал мягче, чем воск, податливей глины,

Копья наконечником острым, как бритва,

Взирали прохладно небес властелины,

Когда возносил я в припадках молитвы.

А те, кто сокрыты в глубоких пещерах,

Наморщив изгибы своих переносиц,

Под видом судьбы готовили мщенье,

Ведь я разработал свой собственный гнозис.

Мой ребис, дающий права на свободу,

Но цепко держали живущие скопом,

Вино превращал обратно я в воду,

Освоив сквозь терний пути магнум опус.

Накопленный опыт вместе с веками,

Я стал, кем хочу из заявленных множеств,

Внутри отыскав философский тот камень,

И Абраксас больше меня не тревожит.

Архонт

До поры, до последних оков,

Будет здесь беспросветная темень,

Бьёт хвостом краснокожий дракон,

Словно злится мятежное время,

Нагружая тяжёлое бремя,

Прорастает блудливое семя,

И поставлены жизни на кон.

Не найдётся бесстрашный герой,

Ланселоты посажены в тюрьмы,

В гуще войн и кровавых пиров,

Карнавальные носят костюмы,

Гегемоны, цари, толстосумы,

Барыши разделяя угрюмо,

Зло себя выдаёт за добро.

Дышит пламенем красный дракон,

Молодые посевы сжигая,

Шершнем рвя паутину веков,

Мы в аду, что под именем рая,

Человечий костёр догорает,

Грани зыбкие в мире стирая,

Здесь беснуется древний архонт.

Воскрешение

Был промозглый рассвет, хриплый ветра орга́н,

Заунывно стонал погибающим зверем,

Мир людей порождал и привычно им лгал,

Лист опавший лежал - он приметам не верил.

Я восстал из могилы и шатаясь пошёл,

Привыкая опять к непокорному телу,

А они поправляли мятых саванов шёлк,

Стражи-ангелы рая, эти демоны в белом.

И ни жив и ни мёртв, будто призрак из снов,

Душу чью породил неудачник-алхимик,

Разум мой позабыл, что я умер давно,

Суть саму и себя, как и прошлое имя.

Я по улицам брёл , чуть слезились глаза,

Каждый встречный вослед озирался с опаской,

Студенистый туман беспокойно дрожал,

Люди лица скрывали, нацепив чьи-то маски.

Так а я ли мертвец? Или это они?

В лабиринте судьбы затерялись навечно,

Молчаливый Харон тихо гасит огни,

Наказание душам, что избрали беспечность.

Марево

Марево. Поле укрыто туманами,

Тихо блуждают тени бесплотные,

Небо кривляется тучами рваными,

Горько кикимора плачет болотная.

Пряча от взглядов глаза оловянные,

Глухо, надрывно судьбу проклиная,

Тает над тальником дымка туманная.

Словно изгнанница ада и рая.

Кто там по тракту плетётся на выселки,

Может крестьянин, ограбивший барина?

Беглый колодник, разбойник иль висельник?

Гость, что незваный - хуже татарина.

Небо нависшее - низкое, серое,

Просо осыпалось, мышь не побрезгует,

Капли тумана - тяжёлые, серные,

Плач растворился будто и не было.

Стрелки стоят, не тикают ходики,

Куры худые в сарай ветхий спрятались,

Кротко поник кустик смородины,

Марево, будто чьё-то проклятие.

Воронья лощина. Лимерики

Город вымерший, будто от мора,

Смотрят окон глазницы с укором,

След смятенья и страх,

Чья-то тень в зеркалах,

Правит бал демонический Ворон.

Чужестранцам и пришлым не рады,

Забрели из Вест-Пойнта солдаты,

Был священник при всём,

В жертву злу принесён,

Нежелательным стал соглядатай.

Уцелевшим немногом - забота,

Для могильщика снова работа,

Жуткий, тягостный сон,

Демон в деву влюблён,

Им похищена в прошлом Шарлотта.

Лишь один из кадетов неробок,

Не боится проклятий и гроба,

Бросил вызов он злу,

Был отчаян, неглуп,

Вызывая у жителей ропот.

На коне ускакал вместе с девой,

Ворон вслед, изнывая от гнева,

Здесь бессильна и сталь,

Час прощаться настал,

Он Шарлотту унёс всё же в небо.

По фильму ”Воронья лощина”

P.S. Жанр лимерик изначально создан, как юмористический и развлекательный, с абсурдистским содержанием. Я решил попробовать использовать их в стиле хоррор.

Сумеречные этюды

В антрацитовый цвет ночь укрыла поля,

Бродит вновь по земле Дева Зыбкая Мгла,

Еле тлеет свеча за оконцем вдали,

Хвост с трудом волоча проползёт василиск.

Или мысли мои растворились во тьме?

Затерялись, как тени в подлунной сурьме,

Виден чей силуэт на пустынном холме?

В блеклой ризе то призрак с лицом словно мел.

Дева Зыбкая Мгла за собой позвала,

До чего же мила - руку томно взяла,

И ведёт не спеша в остывающий ад,

Огоньки зеленеют - то души горят.

Может чарами бедный мой разум смущён?

Серым дням потерял я давно всякий счёт,

Филин ухает, выпь на болотах кричит,

Дева лик свой открыла и шепчет: ”Мо-л-чи...”

Я взглянул и отпрянул - свет звёздный в глазах,

Сердолик и опалы, яшма, кварц, бирюза,

Кто ты, Дева? Настал смертный час для меня?

”Я - не демон” - сказала, за плечи обняв.

”Ты не демон? Я дальше с тобой не пойду,

Истончило нить жизни безумие дум”,

”Что ж, как хочешь...” - сказала и наземь легла,

Распадаясь на клочья Дева Зыбкая Мгла.

Отражения Кер-Маггара

Нас вышло трое из приделов Кер-Маггара,

Безрукий карлик, я, шальная ведьма Лин,

В рассвете сером пыльный город покидая,

Мы направлялись к краю самому земли,

Безрукий карлик бил чечётку и смеялся,

Шальная ведьма плотно завернулась в шаль,

Туман змеёй за нами ловкой пробирался,

И я меча рукой нащупал нервно сталь,

Шальная ведьма амулет из лапы скунса,

Себе повесила на тонкий поясок,

Мой талисман - сапфиров пара унций,

А карлик нёс Рипейских гор кусок,

В Срединных землях одолел проклятый голод,

Нашли харчевню, чтоб немного отдохнуть,

Я попросил в глиняном кубке хмель и солод,

И ведьме с карликом ещё чего-нибудь,

Лишь у огня рубинового сели,

Что из драконьего светил в углу рожка,

Влетели в дверь: безропотная фея,

Двойник и с ним рукастый великан,

Они сказали, что идут до Кер-Маггара,

От края самого от дальнего земли,

Чтоб карлику дать пару рук в подарок,

Безропотность чтоб ведьме подарить,

И ошалевшей сразу стала фея,

Безруким удивлённый великан,

От этих чар стремительно шалея,

И прибирая всё к своим рукам,

Я двойнику налил из кубка пива,

Он поделился ветчины куском,

Чтобы нас ведьма с карликом простили,

А чем ещё делится с двойником?

Они пошли дорогой к Кер-Маггару,

А мы путём на самый край земли,

Без рук мне ведьма составляла пару,

А карлик ошалелый брёл вдали,

Смотрели звёзды взглядом василиска,

На теней наших чёрных угольки,

Во всех мирах себе находят пристань,

И в зеркала нас видят двойники.

Бал в Преисподней

Души...Погибшие души,

Пуль прекратился полёт,

Гул канонады всё глуше,

Снег над изрытой землёй.

Где-то родятся младенцы,

Веря в причинность добра,

Опустошённое сердце,

Кто бросил вас умирать?

Ёлок огни новогодних,

Иней застыл серебром,

Празднует бал в Преисподней,

Пьяный, беспечный народ.

Требует страшной забавы,

Хлеба и зрелищ давай!

В ад превратил Демон Бала,

Бывший пленительный рай.

Души...Снежинки в полёте,

Кладбище чёрных крестов,

Люди - вы так же умрёте,

В битвах за царский престол.

Или прожив безвозвратно,

Жизни пустые свои,

Рьяно пойдя брат на брата,

Канете в пекле войны.

Ну а пока вскрыты пробки,

Полон шампанским фужер,

Доски соснового гроба,

Сбил ушлый мастер уже,

Бесов голодных утробы,

Воплями требуют жертв.

Нагуаль

Путь в Икстлан - торен он и тернист,

Сонмы душ убаюкала Вечность,

Зажигают шаманы у пропасти ночью огни,

Нагуаль воплощает собой бесконечность,

Воин Духа забытую мудрость хранит.

Уведёт за границы рассудка пейот,

Ощутив кугуара когтистые лапы,

Ты поймёшь иллюзорную сущность миров,

Иссушив бедный разум до призрачной капли,

В круг страданий магический кактус вернёт.

Что есть явь? Сумасшедшего бога игра,

Вызов сил колдунами могучими брухо,

Путь в Икстлан свозь пустыню бескрайнюю зла,

Закалит безымянного Воина Духа,

И сожжёт миражи бывших эго дотла.

Страх и ненависть - разве таков наш удел?

Снова войны и правители лгут век из века,

Стань же тем, не предав ту мечту, что хотел,

Превзойдя рабский, давний ярлык человека,

Кем до этого стать не посмел.

Преследователь

Стих написан под впечатлением периодически повторяющегося сна...

Часто видится сон, будто уличный пёс,

Догоняет меня укусить возжелая,

Словно выше домов пёс бродячий дорос,

Он терзает покой оглушительным лаем.

Я подняться стремлюсь, как израненный дрозд,

Суматошно машу вместо крыльев руками,

А внизу тень на клумбе фиолетовых роз,

Ядовито блестит стальными шипами.

Напрягая все силы достиг высоты,

Подо мною дома жестью крыш серебрятся,

Пёс рычащий скажи и откройся - кто ты?

Почему те же сны постоянно мне снятся?

Пёс проклятый молчит да осклабил лишь пасть,

В сумасшедшем прыжке дотянуться пытаясь,

Мой печален исход, коль на землю упасть,

Я отчаянно бьюсь, как птенец трепыхаясь.

Вот и снова ушёл от погони своей,

На земле страшный пёс, а в глазах его злоба,

Пусть я призрак бесплотный в этом мире теней,

Но в твоей не пропасть ненасытной утробе.

Страж астральных границ,

Душ поправший огни,

Зла опаловый нимб,

Догони...

Догоны

Многомирье...Бесчисленны маски твои,

Заклинанья шепча монотонно,

Из пустынь африканских и бескрайних равнин,

Взглядом пристальным смотрят догоны.

От костров ритуальных мерцают огни,

Воплощеньем вселенской печали,

Дальний Сириус их притяженьем манил,

Лиц кофейных касаясь лучами.

Как петроглиф белёсый в нишах пещер,

Тех, что были подобием храма,

В свете факелов яркой звездой заблестел,

То творенье и суть бога Амма.

Очарованный ветер тайну хранит,

Вместе с миром умрёт и воскреснет,

Сквозь тоннели пространств непонятные сны,

В ночь доносят догонские песни.

Африканское племя Догонов, проживающее на юго-востоке Мали, свято верит в свое внеземное происхождение, считая своих далеких предков пришельцами со звезды Сириус из созвездия Большого Пса.

Выбор Персея

Глоток вина, индиговые губы,

Звёзд ожерелье рухнет в чёрный снег,

Твердил палач:” Она тебя погубит!”,

Я отвечал, до боли стиснув зубы:

”Она, как я - такой же человек”.

”Ты видно слеп? У ней сплошные змеи,

Смешались вместе с прядями волос”,

Я отвечал:” Тяжёлый меч Персея,

Не видит в ней проявленное зло,

Карать невинных дух мой не посмеет”.

”Ну что ж , глупец - отбросил маску Зевс,

Твоя строптивость костью стала в горле,

Я соблазнял и жён чужих и дев,

Она одна была лишь непокорна,

Горгоной быть - таков её удел,

Так волей Геры было решено,

Чтоб превращала в камень всех смотрящих,

И как Пандора, что открыла ящик,

И как Ясон, похитивший руно,

Ей лишь страдать безмерно суждено”.

”Нет, грозный Зевс, чья сущность- плутовство,

Ведь я Персей - потомок великанов,

Гнилое сердце поражу мечом титана,

Теперь богов не властно колдовство,

Я над тираном меч занёс руками...

Мандрагора

На руках убаюкала Вечность,

Беспокойную душу мою,

Белых звёзд оголённые плечи,

Создавали вселенский уют.

Словно листья шуршали кометы,

Проносясь в путь по звёздным мостам,

Как кондуктор смотрящий билеты,

Млечный Путь провожал поезда.

А душа, молча сидя в вагоне,

Наблюдала цветное кино:

Зёв тоннелей, огни, перегоны,

Да галактик разлитых вино.

Кем я не был ещё в этом мире?

Оболочкой, квазаром, Луной,

Полным сердцем богини любили,

И отродья шли в злобе войной.

Сединой убелённые духи,

Призывали за грани границ,

Я стоял в посеребренном круге,

Не склонившись пред духами ниц.

Нависал сталактитовый город,

Подавляя ненужностью дней,

В тонких пальцах сжимал мандрагору,

Всадник-Смерть на латунном коне.

Сомнения Беовульфа

Беовульф - в замке сырость и тишь,

Меч заветный в руке задрожал,

Может это летучая мышь,

Или ведьмы устроили бал?

Мох свисает с холодных камней,

Тех, что клали ещё праотцы,

Знать, крадётся неведомый зверь,

Либо Смерти-богини жрецы.

Факел еле мерцает во тьме,

Обретя мириады личин,

В тронном зале ползёт страшный змей,

Громко выпь в час полночный кричит.

И разбуженный призрак застыл,

С крыши капли стекают дождя,

Из могил восстают мертвецы,

Злонамеренно в мир приходя.

Беовульф, где чудовище то,

Что нельзя рассмотреть в зеркала?

Кто скрывается в нишах пустот?

Беовульф - то твой собственный страх.

Беовульф (др.-англ. Bēowulf) — центральный персонаж древнеанглийской поэмы «Беовульф», созданной в VII—VIII веках, воин, победивший чудовище Гренделя и ставший позже королём гаутов.

Левиафан

Морской дракон Левиафан,

На дно глубокое залёг,

Омыл волной прибой песок,

В юдоли смерти и греха.

На ловлю вышли рыбаки,

Забыв пророчество из книг,

Пустых надежд даря огни,

Вдали мерцают маяки.

Живёт всё так же род людской,

В ненужность войн ввергая мир,

Обманчивый покой хранит,

Лишь только океан седой.

Но бьёт уже дракон хвостом,

Призвав неистовый тайфун,

При свете трёх багряных лун.

Царь ада сторожит престол.

Левиафан - жестокий рок,

Судьбы вселенской меч и кнут,

В священных книгах вновь соврут,

Что люди навлекли потоп.

Поверье

Вблизи от деревни Имери,

Забытой судьбой и богами,

Терзали округу не звери,

А души собак - инугами.

Колдун их призвал для расправы,

А в ночь, когда месяц двурогий,

Следы отпечатков кровавых,

На узкой и торной дороге.

Взмолились несчастные люди,

Их слёзы услышит и камень,

Спасение скоро прибудет,

То волк, вестник неба - оками.

И снов пожиратели - баку,

И водные каппа - таятся,

Пощады не знают собаки,

Ведь все инугами боятся.

Спустился волк белый - оками,

Вступив в беспощадную битву,

Где свет тьму пронзает веками,

У горных резных монолитов.

Повержены псы духом неба,

Вблизи от деревни Имери,

Изгнал тварей зла он свирепых,

Такое бытует поверье.

Инугами (яп. 犬神, от японских слов «ину» — собака и «ками» — божество, дух) — в японской мифологии собаки-оборотни.

Оками — популярный персонаж японского фольклора, ёкай и посланник богов-ками.

Ба́ку — мифическое животное или дух из японской мифологии, доброжелательный поедатель снов и кошмаров.

Каппа (яп. 河童: «речное дитя») — японская разновидность водяных.

Помешательство пана Казимира

Кем отчеканена в небе гравюра?

Скачут, внушая симфонию страха,

То ли то всадники Альбрехта Дюрера,

То ли охота убитого Стаха?

Звёзды сгоревшие пеплом осыпались,

Чёрные кони протяжно заржали,

То проявилось пророчество Библии,

Иль Трисмегиста запретной скрижали?

Но экономка, седая Шарлотта,

Хмуро сказала, кота прогоняя:

”Пан - успокойтесь, на наших болотах,

Ветер тяжёлые тучи гоняет”.

Тучи? Ты разве не слышала гула?

Или ослепла от света лучины?

Это промчались дикие гунны,

Сталью мечей звенят сарацины.

”Бедный мой пан, Вы, как видно в горячке,

Пьёте отвар, а она не проходит,

Вот от того Вам мерещатся скачки,

То облака бесприютные бродят.”

Что ты, Шарлотта, какие там тучи,

Видишь на небе рваные раны?

Это несётся стремглав через кручи,

Конница грозного Тамерлана.

”Эх, милый пан, то чудит разум бедный,

К ксёндзу сходили б в костёл Вы под вечер,

Лик Ваш уставший, болезненно-бледный,

Может быть лекарь от хвори излечит.”

Прочь убирайся, поганая ведьма!

Слушать тебя я больше не стану,

Как надоели нелепые сплетни,

Смерти пришедшей пою я осанну.

”Пан мой несчастный болезнью измотан,

Не довели до добра его книги”.

Факел! Неси яркий факел, Шарлотта,

Вместе дотла сожжём этот флигель...

Иронимо. Жёлтые цветы

Склонили жёлтые цветы,

Свои печальные головки,

Как будто феи-полукровки,

Что к нам спустились с высоты.

И ведь недаром говорят,

Про жёлтый цвет, как символ смерти,

То на себе познал, поверьте,

Как жизни дни уходят зря.

Иронимо - так звался я,

В своём прошедшем воплощеньи,

Влекомый горькой жаждой мщенья,

На паутинке забытья.

Судьба - преследуешь ты снова,

И в это мире, как кресты,

Стоят увядшие цветы,

Признаюсь - я не ждал иного.

А лепестки во тьму летят,

Подхватит их хрустальный ветер,

Свеча любви тихонько светит,

Среди истлевших мириад.

Иронимо. Так звался я...

Рактавиджа обращается к Кали

Змея-кундалини вползла в мою плоть,

Клыки ледяные оскалив,

Я демон-асур, что не смог побороть,

Богиню могучую Кали.

Сражён много раз, возродившись чрез кровь,

Бессмертие вновь обретаю,

Сломила меня внеземная любовь,

А кровь Каларатри впитала.

Изгибы колец заковали мой дух,

Заставив забыть даже имя,

Посланница Шивы настигла в аду,

Проникнув змеёй-кундалини.

Теперь я лишь тень на забытом пути,

И надпись у стен на санскрите,

Гимн страсти стал ядом, который испил,

А думал, что это амрита.

Так внемли словам, полубог или дэв,

И смертный, кто силы желает,

Лишь эго сразив навеки в себе,

Пленишь многоликую Кали.

Рактавиджа (санскр. Rakta-vîja, Raktabīja) — в индийской мифологии (в пуранах) демон-асура, бой которого против богинь Дурги и Кали или с богиней Чамундой описывается в поэме «Деви-махатмья» (входит в состав «Маркандея-пураны»).

Рактавиджа повёл неисчислимое войско асуров в битву против небожителей и сошлись они с богами в смертельной схватке. Небожители обрушили на Рактавиджа и его воинов удары своего оружия и многих они истребили, сразив их на поле брани, но они не смогли одолеть Рактавиджу. Боги нанесли полководцу асуров множество ран и кровь хлынула из них потоками. Но каждая капля крови из ран Рактавиджа, наносимых ему богами, падая на землю, превращалась в такого же асура, как Рактавиджа. Таким образом, удары богов только всё болеё и более затрудняли победу, а демоны, народившиеся из крови Рактавиджи, наполнили весь мир, что наконец заставило богов испугаться. Увидав испуг богов, богиня Кали (она же — Чамунда, вышедшая изо лба Дурги, чтобы биться с демонами Чанда и Мунда, откуда имя Чамунды[1]) сама вышла на бой и нанесла Рактавидже удар своим копьем так, чтобы струя его крови брызнула ей прямо в рот, после чего она пожрала и все несметные полчища демонов-асуров. В Деви Бхагавата Пурана, Книге Пятой (Деви-Махатмья) сказано о смерти Рактавиджи следующее- ”Ими превосходным оружием истреблено все воинство дайтьев, и Рактабиджа также убит, о великий царь”. Отважные предводители асуров Шумбха и Нешумбха[англ.] пали, сражённые её рукой.

Кали — сокрушающая Эго

Время разрушает всё, в том числе сокрушает и Эго. Кали является божественной энергией Матери-Природы в её разрушительной форме. Но она разрушает, дабы возродить через очищение и трансформацию — благодаря ей происходит обновление материальной формы, которая призвана служить Сознанию на Пути эволюционного восхождения. Для Эго великий обман Жизни заключается в том, что всё, что она нам дала вначале — то, что мы любим и к чему привязываемся, она неизбежно заберёт. Неумолимый ход времени не остановить. Перемены приносят Эго страдания, но они необходимы в мире проявленных форм, временная и преходящая природа которых ведёт к осознанию того, что является реально истинным, а что — иллюзорным.

После кораблекрушения

Потерпевший от кораблекрушения:

Обессилен... Обезвожен... Выброшен на берег,

А корабль разбитый в щепки превратился,

Здесь со смертью, видно, разделю я ложе,

На косе пустынной обрету могилу.

Смерть:

Вот ещё один несчастный,

Чей маяк во тьме потерян,

В день промозглый и ненастный,

Съеден будет диким зверем,

Иль, коль дух его не гаснет,

Тайну тайн ему доверить?

Потерпевший от кораблекрушения:

Кто там у утёса в одеяньи чёрном,

Режет слух мой чуткий крик голодной чайки,

Или то от смерти, в пару наречённой,

Злобная судьбина посылает знаки?

Смерть:

Да - смерть, отвечу не тая,

А что с того? По воле рока,

Весь мир - вместилище пороков,

И с подсудимыми скамья,

Но если слышал ты пророков,

От бед освобождаю я.

Потерпевший от кораблекрушения:

Ну нет! С волною я боролся,

Не для того, чтоб просто сдаться,

У края мрачного утёса,

И чайки, славя жизнь, родятся.

Смерть:

Они родятся только лишь для смерти,

Чтоб принимала их в свои объятья,

Так испокон на бренном белом свете,

Незримым богом создано проклятье,

А старики - вчерашние лишь дети,

Ценой одной за дни и годы платят.

Потерпевший от кораблекрушения:

А, вот- смотри! Мелькает бриг за мысом,

Судьба даёт мне новую надежду,

Куда же он? В тумане где-то скрылся,

Теперь душой я умер - не воскресну.

Смерть:

Судьба всегда дарует луч надежды,

Лишь для того, чтоб погасить навечно,

Но род людской, как ныне, так и прежде,

Ленивый, глупый, алчный и беспечный,

И свет познанья снова чужд невеждам,

Усни, моряк - пусть путь сияет Млечный.

Смерть подходит и целует моряка в глаза. Моряк умирает.

Смерть:

Я бледной проведу рукой,

Могила будет тут твоя,

Всего бесценнее покой,

Ведь он - изнанка бытия.

Смерть удаляется за скалы. Слетаются голодные чайки.

Пан

Старый козлорогий Пан,

В амфоре принёс вино,

За окном стоит туман,

Влажной и густой стеной.

Прилетели птицы снов,

Крошки на столе склевав,

Пляшет не жалея ног,

Серый полупьяный фавн.

Бьёт копытами об пол,

Выражая буйный нрав,

Струны теребит рукой,

На кифаре заиграв.

Растекается туман,

На стекле - воды налёт,

Завывая гулко, Пан,

Хриплым голосом поёт.

А затем, вино допив,

Прочь бежит через кусты,

Среди тёрна и рябин,

В парке статуей застыв.

Дворник, листья что метёт,

Тоже этим утром пьян,

Сквозь туман вовсю орёт:

”Славься вечно, Ио Пан!”.

Вариация на мистерию Д. Г. Байрона ”Манфред”

Ну здравствуй, Манфред одинокий,

Когда-то веривший в любовь,

Земные превзойдя пороки,

Себе бросаешь вызов вновь,

Вином бордовым стала кровь.

Теперь и замок - не приют,

Где ты скрывался от печали,

Тоску - коварную змею,

Ночными пестуя свечами,

И обращая сердце в камень.

И вот ты стал сильней богов,

Не частью мира, а Вселенной,

Испив до дна из кубка боль,

Избегнув яд смертельный тлена,

Познав разлуку и измену.

Куда направишься опять?

Сразив в душе копьём дракона,

Терзанья обративший вспять,

Создавший для себя законы,

Чтоб возродиться и восстать.

Последний день Эдгара По

Ром допив, незнакомец читает стихи,

В забегаловке бедной, несносной,

Мёртвый город вобрал в тусклый вечер грехи,

Псом голодным осклабился Бостон.

Чёрным вороном бьётся в стекло липкий страх,

Небо вскрыв острой сталью стилета,

Под звездой обретённой Аль - Аарааф,

Пролетела знаменьем комета.

Господин с бледной кожей бормочет сонет,

Жёлтым призракам лунного света,

Смерти тень скорпионом ползёт по стене,

Воет раненый, про́клятый ветер.

Дно бутылки - дорога в разверзнутый ад,

Закрываются двери притона,

Господин, стих читавший, изрядно уж пьян,

Дождь октябрьский стучит монотонно.

Он бредёт в неизвестность идущей тропой,

Что вмещает в себе бесконечность,

Затерявшимся Эдгаром Алланом По,

В ночь ушедшим из Бостона в Вечность.

Бурая крыса

Лес подземный, зловоние ближе,

Не сойти бы от страха с ума,

Здесь живёт Бурая крыса,

Та, что выше большого холма.

Бледный кучер стегает лошадок,

И карета трясётся и плоть,

След вонючий от твари той гадок,

Тошноту я не смог побороть.

Приготовлены к схватке мушкеты,

Запах смрада, колышется тень,

Обещает последние беды,

Звук царапанья медных когтей.

Фу ты, чёрт! Наугад я стреляю,

Но ей пули, как слабый укус,

Вижу - крыса уже догоняет,

Лошадиных костей слышен хруст.

Я на зуб её острый нанизан,

Совершился неправедный суд,

Стал теперь - заблудившийся призрак,

В непроглядном стеклянном лесу.

Появляется в мёртвенном свете,

Глотка алчная с холм в высоту,

Никому не желаю я встретить,

Среди снов по ночам крысу ту.

Люди-птицы

В лесах коричневых секвой,

Гнездились раньше люди-птицы,

Стремясь на ветках приютиться,

И в душах обрести покой,

Чтоб снова жизнью возродиться,

Тела сменив, судьбу и лица,

Оставшись в сущности собой.

Летали в небе над землёй,

Начальный мир обозревая,

Он был тогда подобен раю,

Блюдя свободу и любовь,

Сердцам возвышенным внимая,

На солнце перьями играя,

Ещё не зная слова - боль.

Пока не снизошёл Мардук,

Анубис с Сетом и Инанна,

Никто богам не пел осанну,

Смотря на мёртвую звезду,

Питались не небесной манной,

А даром, что природой данный,

Но были преданы суду.

Суду неправедному, злому,

Где право силы выше всех,

Впервые выпал чёрный снег,

Не суть познав, а внемля слову,

И стали люди - для потех,

Уже не разносился смех,

Их дух коварной ложью сломлен.

Кракен

Галеон затерялся во мраке,

Буйный ветер порвал паруса,

В толще волн тянет щупальца кракен,

Мутной злобой налиты глаза.

На колени! Скорей на колени!!!!

О прощении Бога молить...

Чьи-то тени вокруг, чьи-то тени,

Начинайте из пушек палить.

Будь ты проклят, отродье морское,

Что укрылось в безумии волн,

Галеон наш не знает покоя,

И болтается, словно бы чёлн.

Мачта сломана, жмутся матросы,

Рядом Эльма святого огни,

Лезет кракен, огромный как остров,

Змеи щупальц - присоски на них.

Отбивайся, команда, баграми,

Из мушкетов палите в него,

Развевайся, испанское знамя,

Пусть низвергнется тварь в пену волн...

Утром серым голодные чайки,

Кружат в небе, вдали - альбатрос,

Я уверен - совсем не случайно,

Гость из ада нам вести принёс.

Мёртвая невеста

Наколдуй мне, ведьма, отворот,

Чтобы к ней пропала вся охота,

Вот монеты - медь и серебро,

Наколдуй, ведь то - твоя работа.

Ой, соколик - шибко не спеши,

Приворот подействовал намедни,

Я не в силах чар её лишить,

Ведь она, как я, ты знаешь - ведьма.

Ладно, побреду на край земли,

Помощь, видно, мне найти непросто,

Там, где ветер топит корабли,

Разыщу я птицу Алконоста.

Отправляйся лучше на погост,

Найденная птица так решила,

Я, хотя и древний Алконост,

Да твоя зазноба-ведьма - Сирин.

На погост пришёл я в злую ночь,

Словно в отражении кошмара,

Тьмы нездешней истинная дочь,

Снизошла с Луны богиня Мара.

У креста открыла пыльный гроб,

Я сойти не мог ни шагу с места,

А в гробу - истлевшая нутром,

Ухмылялась мёртвая невеста.

Эллеа Гуни

Эллеа Гуни - цветов королева,

Рощиц лесных и полночных созвездий,

В пальцах сжимающей розовый клевер,

В памяти перед глазами воскреснешь.

Гуси - на север, брошены руны,

Сумрак рассеет Эллеа Гуни.

Фея туманов гористого края,

Пенятся волны у скал Каледонских,

Путников манит подобием рая,

Сонный чертог на далёком востоке.

Вереск цветущий, ветка омелы,

Радость дающее юное тело.

Эллеа Гуни - твой дом на отроге,

Пух облаков для подушки взбиваешь,

Звучно трубя из козлиного рога,

Духов стихий на пир созываешь.

Кобольды - гости, драконы и эльфы,

Вновь донеслось стенание флейты.

Эллеа Гуни - промчались столетья,

Но не забыть мне волос твоих длинных,

В крае суровом, терзаемом ветром,

Был я когда-то духом долины.

Лилит

Мне всё равно - вода там или яд,

Давай фужер - я выпью всё до капли,

Пылает в небе дальний свет Плеяд,

Седая ночь звучит стихами Тракля.

Октябрь раскинул звёздный паланкин,

А город замер, видимый с балкона,

Мерцают тускло лунные круги,

В слюне твоей - шалфей и белладонна.

Холодный дождь напишет на стекле,

Балладу снов, но в ней размыты строчки,

Лица овал, растаявший во мгле,

Любовь всегда бывает краткосрочной.

Впивайся жалом, чёрная вдова,

Кусай зубами, самка богомола,

Любовь твоя, жестокая, права,

Ты утоляешь древний вечный голод.

Теперь усни, недобрая Лилит,

Нас эта схватка сильно утомила,

Пока Луна беспечная горит,

Я из тебя исторгну ведьмы силу.

Ведь полюбив - возможно, в жёны взял,

Но ты отродье, что не знает жалость,

Вонзаю в плоть серебряный кинжал,

Тебе - забвенье, ну а мне - усталость.

Лес

Чьи-то тени в лесу,

В свете блудной Луны,

Или ждёт Страшный суд,

Возле хвойной стены?

Может в ветхом сарае,

Пролетел нетопырь,

Или в кости играет,

С вурдалаком упырь?

Лес заснеженный мрачен,

Мглистых духов влечёт,

Под корягой там плачет,

Да скулит старый чёрт.

Я к стеклу прислонился,

В страхе глядя в окно,

Небосвод накренился,

За окошком темно.

Снег скрипит за стеной,

И не видно ни зги,

Конь заржал вороной,

Сжалься Бог, помоги.

Стук прерывистый в дверь,

Свечка еле горит,

Человек или зверь?

Слышу крик:” Отвори!”

Я щеколду открыл,

На пороге возник,

И ночлег попросил,

Бородатый лесник.

Я согласно кивнул,

Щи достал и вино,

Посмотрев на Луну,

Что светила в окно.

Бородач лишь сказал:

”Сдуру в глушь я полез,

В темноте не признал,

Заколдованный лес.”

Я поставил посуду,

Молвил, глядя в глаза,

”Бедный брат мой, отсюда,

Нет дороги назад”.

Побег

В ночь решил я побег, Совершить от себя, Во дворе серый снег, Мир ветра теребят.

Гололёд, фонари, Свет случайных авто, Вышел вниз, покурил, В полинявшем пальто.

”Ты куда, грустный шут?”, Бес сидящий спросил, ”Твой нелёгкий маршрут, Да и хватит ли сил?”.

”Не бубни, старый бес, Я хотя бы рискну! ”, Бес на лавку залез, И как будто уснул.

Я схватил вещмешок, В нём сгущёнка и хлеб, С ним упорно пошёл, По застывшей земле.

Чертыхаясь со зла, Серым снегом давясь, Ветер выл по углам, Надо мною смеясь.

Так бродил до утра, В кровь мозоли натёр, А с Луны на меня, Всё глядел этот чёрт.

Сколь кругов мне мотать? Чую - скоро умру, Возвращаясь опять, К своему же двору.

Всё выводит тропа, В тот же самый подъезд, Где на лавке дремал, Ушлый плут чёрный бес.

А когда я упал, Обессилев совсем, Бес, зевая, привстал, И на лавочку сел.

Чёрт сидит на виду, Серый падает снег, Отлежусь и уйду, Ночью снова в побег.

Я маршрут изучил, Весь на брюхе пролез, И не вижу причин, Проиграть тебе, бес.

Бес задумчиво встал, Иней вытерев с век, ”Я с распятья Христа, Здесь сижу, человек.

Надоело мне всё”, Он продолжил скорбя, ”Я бы тоже ушёл, Если б мог, от себя”.

Воссоединение

Я Тесей и Минотавр в одном лице,

Сам себя сегодня должен я убить,

Приведёт назад, когда настигну цель,

Ариадной предоставленная нить.

Сам себя я в лабиринте тёмном жду,

Где рога к земле понуро наклонил,

Сам с собой на бой безрадостный иду,

Тем Тесеем, что с мечом сюда проник.

На лице моём решимость бычьих глаз,

Что кроваво рдеют яростным огнём,

А уйдёт живым всего один из нас,

Или оба мы от тяжких ран умрём.

Нет уж, боги - на обычай я плюю,

Вы обпились на Олимпе мутных вин,

Минотавру свою руку подаю,

Чтоб покинуть ненавистный лабиринт.

Мы едины и в дальнейшем не враги,

Век проклятия безумного прошёл,

Я познавший мудрость мира андрогин,

Сердце бычье с человеческой душой.

Вороница

Каркнул ворон первый раз,

И с немым укором,

Я гляжу в окно - там мгла,

А во мгле той ворон.

Гаркнул ворон раз второй,

Хрипло и протяжно,

Видно, выронил перо,

Сразу стало страшно.

Крикнул ворон в третий раз,

Клюв в окно просунул,

Гуще в доме старом мрак,

Как сберечь рассудок?

Месяц вышел бел, как мел,

В небе звёздный невод,

Ворон в комнату влетел,

Обернувшись девой.

Лунный свет пробрался в сад,

Сырость тянет с луга,

Длинны девицы власа,

Чёрные, как уголь.

Кто ты, порожденье зла?

Подойду, не струшу,

Дева в полночь увела,

И украла душу.

Шепсес анх

В ночь тёмную приснился Сфинкс,

Свой первый мне задав вопрос,

Спросив, что есть такое сны?

Не отгадаешь коль - умрёшь.

Я молвил: духи то Луны,

Людские души тем больны.

Вторая ночь пришла под кров,

Глаза закрыв, я Сфинкса вижу,

Спросил он: что же есть любовь?

Не отгадаешь - к смерти ближе,

Ответил я : во тьме веков,

Огонь она, зажжённый вновь.

Ночь третью я со страхом жду,

Чудовище вернётся ведь,

Лежу в поту, мечусь в бреду,

Вопрос ко мне: а что есть смерть?

Ответил я: в моём аду,

Альков ей брачный возведу.

Так что же скажешь про меня?

Четвёртой ночью монстр взревел,

Ответ мой: ты, Сфинкс - это я,

Но то забыв - окаменел.

Тварь в море бросилась со скал,

Её я взглядом провожал,

Круги сомкнулись, бриз подул.

И сном спокойным я уснул.

Шепсес анх - ”живой образ”, древнеегипетское название сфинксов, зооморфных мифических существ женского пола, в Древней Греции известных как ”сфинга”, то есть ”душительница”.

Мумия

Оживёт древний Сфинкс отряхнув пыль веков,

Зарычит громогласно в бескрайней пустыне,

Сокол Ра осветит пирамид террикон,

Прядь лучей на вершине алебастром застынет.

Сонмы мумий подымет Анубиса жезл,

Призывая к последней, решающей битве,

Побредут мертвецы по иссохшей земле,

Отрешённо шепча в бессвязной молитве.

На треножнике вспыхнет зелёный огонь,

Воды Нила наполнив миазмами яда,

Приближая час битвы забытых богов,

В чёрном небе блеснут Орион и Плеяды.

Между мумий идущих шагаю и я,

Вспоминая своё запретное имя,

Бьёт бичом рослый Сет, надменно смеясь,

Сонмы мумий поют и я вместе с ними.

Восседает Исида на троне времён,

Пляшут жрицы нагие в магическом танце,

Я своё обретаю из тысяч имён,

Чтоб на небе звездой одинокой скитаться.

Летаргический сон

Гасят свет наших душ, словно ветер лампаду,

Вновь свечой восковой догорел белый день,

Горстью мелких монет бросил Бог звездопады,

Мертвеца у калитки колышется тень.

Мотыльки бьются в стёкла в безропотном танце,

Будто души слепые убитых солдат,

Вечность бродит бомжом у автобусных станций,

Календарь растворился в ничтожном величии дат.

Пятна крови смешались с разлитым черешневым джемом,

Правду ложью назвали и бросили шлюхой в бордель,

Статных римлян когорты в блестящих начищенных шлемах,

Зазывает во фьорды нагая клеймёная Хель.

Обманувший пророк пьёт в подвале холодное пиво,

Бес припадочный рядом и телом вонючим приник,

У окна неприкаянно шепчет поникшая слива,

В наступившем аду догорают шальные огни.

Накрывает беззубая дева на стол вместе с мимом горбатым,

Но никто не придёт на банкет, кроме званных персон,

Палец кнопку нажмёт и взорвётся карающий атом,

Завершая прошедших веков летаргический сон.

Тень Бодлера

В тяжёлых опиумных снах,

Мелькнёт под маской тень Бодлера,

Испив цветочного вина,

Смотрю сквозь мутный глаз окна,

На восходящую Венеру.

В стекло стучится Невермор,

Влетая в комнату без спроса,

Я слышу странный разговор,

Крадусь во тьме, как будто вор,

Ступив на высохшие розы.

Больная Муза пьёт абсент,

Флиртуя с умершим поэтом,

Я сам по сути декадент,

Стою печален и раздет,

С угасшей чёрной сигаретой.

Туман на улице сырой,

Едва разбавлен фонарями,

В чернильнице лежит перо,

Здесь сплина позабытый кров,

Тревожными укрытый снами.

Парикмахер

Лондон - прибежище крыс и бродяг,

Судьбы мешает, жизни крадя,

Бенджамин Баркер стоит на земле,

Издали прибыл на корабле.

Баркера имя в полночь умрёт,

Демон родится - Суини Тодд,

Времени нет погрязнуть в нытье,

Месть суждена за бесчестье судье.

Тёрпкин, укравший у Тодда жену,

Знай - ты из ада призвал Сатану,

Что ж , сластолюбец беспечный - беги,

Пусть Нелли Ловетт печёт пироги.

Лезвие бритвы - лучший подарок,

Встретиться с кожей готово задаром,

Цирюльня с Флит-стрит - обитель грехов,

Невинная кровь льётся рекой.

Адольфо Пирелли упрятан в сундук,

Мистер Суини в бессвязном бреду,

Бамфорд с судьёй навеки уснут,

Бритвой по горлу им Тодд полоснул.

Лондона вновь безразличны огни,

К телу с ума сошедшей жены,

Бедная Люси лежит на полу,

Там же судья ненавистный в углу.

Вальса прощального раненый ритм,

Брошенной в печь Нелли Ловетт сгорит,

Тоби-мальчишка Суини убьёт,

Город огромный тревожно уснёт.

По фильму ”Суини Тодд, демон-парикмахер с Флит-стрит” .

Медея

Медея - расскажи мне о любви,

О том, как погубила в море брата,

Сама уже, наверное, не рада,

Душа твоя запятнана в крови.

Колдунья, что так смотришь на меня?

Столетия прошли - ты не стареешь,

А этот мир становится всё злее,

И близится к концу день ото дня.

Я знаю, что отравлено вино,

Прочувствовав фальшивую улыбку,

Заката на стене немеют блики,

Возьми назад проклятое руно.

Под парусом бирема отплывёт,

Потомок предводителя Ясона.

Рукой тебе помашет ночью сонной,

Покой давно утраченный вернёт.

Дух лесной

В марте месяце ранней весной,

Дух проснулся старинный лесной,

И от снов оживает земля,

Снова дышат луга и поля.

Дух со сморщенной давней корой,

Что испорчена гнилью сырой,

Ветки тянет и почки на них,

Так длиннее становятся дни.

Ряд осин вновь обходит лешак,

Загрустив, он идёт не спеша,

Скоро птицы здесь гнёзда совьют,

Сохранить чтобы стаю свою.

Сотни лет охраняет дух лес,

Гобелены рисуя чудес,

Он художник и лекарь-ведун,

Осторожно скребёт бороду.

А на лбу его чудо-кристалл,

Непрестанно блестящий хрусталь,

На свирели играл под сосной,

Акварель набросав дух лесной.

Тролли

В больших заснеженных лесах,

Колючий холод волком рыщет,

Очаг с теплом и пищей ищет,

И ветер неустанно свищет,

Снег с крон уснувших разбросав.

В пещере у нависших скал,

Протяжный вой сигналом к боли,

Крадутся сумрачные тролли,

Чтоб жертв случайных заневолить,

Осклабив хищный свой оскал.

Вонючей кожи естество,

Распространяет гиблый запах,

Наросты грубые на лапах,

Они терпеть не могут слабых,

Блюдя веками колдовство.

Уныло плачет стылый ветер,

Слюной покрыты троллей пасти,

Бушует зимнее ненастье,

Но утром мир им не подвластен,

Плоть в камень обращает светом.

Морок

Вьётся хмель кудрявый на стволы сосновые,

Мой карман дырявый, ниточкой суровой,

Тучи к небу пришивал, стоя под крушиной,

С ветром в поле горевал чёрною кручиной.

Тропы зорко примечал заячьи и лисьи,

Раньше здесь ручей журчал, да недавно высох,

Все задворки исходил - там бурьян по пояс,

Да хоть насмерть пропади - не услышишь голос.

Только разве где барсук роет лапой яму,

И сухой осины сук вновь скрипит упрямо,

Паводок совсем размыл все весной дороги,

Сколько я не обивал ветхих изб пороги.

Если и посмотрит кто в окна мутным глазом,

Разговор всё не про то и поймёшь не сразу,

А затем, как сыч молчат, будто удавили,

Были вишни у ключа, да давно спилили.

Ряска захватила синь всей озёрной глади,

Я тогда у них спросил: ”- Живёте чего ради?”,

Сгнившая солома прошуршала сонно,

И на на ветке хрипло каркнула ворона.

Да в овраге под мостом Лихо спьяну свищет,

Здесь живёт народ простой - потому и нищий,

Опоясали кругом заросли малинника,

К Лешему зашёл я в дом выпить по полтиннику.

Раньше на лугу меня аисты встречали,

А теперь лишь воробьи, видно - измельчали,

Леший грязный и не брит, на штанах прореха,

А как выпил, то вопит:” - Я бы сам уехал!

Зажил в месте бы другом весело и славно,

Ведь Кикимора моя умерла недавно”,

Я его тогда спросил: ”Здесь прошёлся ворог?”

Он ответил: ”На Руси опустился Морок.

Знаешь, даже Водяной в ил давно зарылся,

Ну, давай по стременной, а Ваня - дурень спился”,

Я у Лешего сидел и ушёл не скоро,

Из глазниц его глядел этот самый Морок.

А когда-то песни петь вместе с ним любили,

Он попробовал напев, да слова забылись,

Лишь в овраге у волков животы урчали,

Раньше жили люди здесь, видно - одичали.

Подселенцы

Динь-дилинь! Динь-дилинь! Динь-дилинь!

Колокольчик неверный не слушай,

Кто-то манит незримый вдали,

Чтоб забрать твою чистую душу.

Ветер-плут поднимает подол,

У ночной белоснежной рубашки,

Подселенец в сон детский пришёл,

Лик скрывая нездешний и страшный.

Цап-царап! Цап-царап! Цап-царап!

Чёрный кот в лунном свете крадётся,

Это полночь - злых духов пора,

И заброшенных старых колодцев.

В них порталы в другие миры,

Из которых ползут Подселенцы,

Их дороги ведут во дворы,

Отворяя закрытые сенцы.

Выдох-вдох! Выдох-вдох! Выдох-вдох!

Занавешены шторами окна,

Спи спокойно, прекрасный цветок,

Светлый Ангел спускается в дом к нам.

Но, возможно, наступит момент,

И проклятье себе напророчив,

Подселенцев тем пустишь к себе,

Омерзительных демонов ночи.

Динь-дилинь! Динь-дилинь! Динь-дилинь!

Свет свечи, колокольчик - молчи,

Утра синь, ледяной призрак - сгинь!

Гомункулы

Оказалось, нам что-то вкололи,

Проверяя всех на человечность,

Из пещер вышли тёмные тролли,

По дорогам хватая беспечных.

Приучая свет Солнца бояться,

Подменяя текущие смыслы,

Нам с экранов кричали паяцы,

Что путь в ад самый лучший и близкий.

Стали люди повсюду другие,

Безразличные к целому миру,

Как гомункулы в недрах пробирок,

И я понял — пришёл страшный вирус.

В тех немногих, кто сопротивлялся,

По навету бросали камнями,

От расправы я в ночь пробирался,

Между серыми злыми домами.

За окошком глухим и закрытым,

Как гноящийся бледный фурункул,

Разрывал темноту своим криком,

Вновь родившийся новый гомункул.

Ра

Мне Сфинкс облизывал колени,

У освящённых пирамид,

Анубис песьеглавый тени,

Там в мумиях во тьме хранит.

Над ними смотрит око Гора,

Одной из множества монет,

В пустынный зазывает город,

Самумом пыльным злобный Сет.

В нём след от многих поколений,

Среди барханов и молитв,

Татуировка на шагрени,

Как финикийский алфавит.

Палит аргоновое Солнце,

Процессию немых жрецов,

По кожи загорелой бронзе,

На ритуалах праотцов.

Яйцеголовых фараонов,

Посланников иных миров,

Здесь время поглотило троны,

Накрыв забвения покров.

О, ночь- нубийская пантера,

Ты позаботься о рабе,

Как бесприютная химера,

Комок свой катит скарабей.

Я слышал утром в русле Нила,

Звенящий шелест камыша,

Со мною вечность говорила,

И устремлялась к Ра душа.

Пересмешник

Пересмешник в камышах,

Чья-то тёмная душа,

Я кричу и он кричит.

Замолчи ты! За-мол-чи!

Переносит птица боль,

Мёртвая в гнезде любовь,

Кровь, текущая из вен,

Пятна стынут на траве,

Пересмешник, перекличник,

Не дразни ты, чёрт двуличный,

Холодно в моём дому,

Лишь часы твердят Талмуд,

Мерят жизни длинный срок,

Стрелки влево повело,

Кто стучит неловко в дверь?

Птица вещая - ты Смерть?

Никого...

Одни лишь листья,

Крыльев шум раздался близко.

Птица

Влетела птица с чёрной шеей,

В окно раскрытое моё,

Её наметили мишенью,

Охотник поднял уж ружьё.

Забилась птица в дальний угол,

Свернув подбитое крыло,

У дома шёл охотник крУгом,

Ругался и плевался зло.

Сидела птица и смотрела,

Как будто силилась сказать,

Заката свечка догорела.

Блеснув в затравленных глазах.

С веранды быстро я спустился,

Душою чувствуя беду,

И в птицу эту превратился,

Набрать пытаясь высоту.

Раздался выстрел - перья в клочья,

Охотник придержал цевьё,

Та птица выпорхнула ночью,

Иль может не было её?

Декаданс и возмездие

Мне слышится ангелов сонм,

Удушливой ночью бессонной,

Несут они саван и нимб,

И бродят со мной среди комнат,

Глухих, как безлюдный пустырь,

Холодною ночью безлунной,

Несут они саван и нимб,

И пишут огамы и руны,

В глазах их лишь холод и сплин,

Из звёзд на груди ожерелья,

Я с ними, как вечный раввин,

Читаю Талмуд от безделья,

Я с ними - сибирский шаман,

Камлающий в ночь на удачу,

Священник-католик, что пьян,

И чётки берущий на сдачу,

Свет лунный творит силуэт,

Мерцающим томным инкубом,

Он пишет суккубам сонет,

Под старым раскидистым дубом,

Он пишет сатирам памфлет,

Всем фавнам, друзьям козлорогим,

На Свет он возносит навет,

И рады все Тёмные боги,

Здесь важен бездушный кумир,

Свободу они отвергают,

Порочен и сумрачен мир,

В котором надежды не знают,

Пресыщен я этой тоской,

Что душу до пепла сжигает,

Ценю только Свет и Покой,

И их в этот мир призываю,

Я знаю искусство войны,

Со Злом, и смотрю не мигая,

Слова и потоки вернЫ,

Их в сумрачный мир низвергаю,

А после устало смотрю,

Как Солнце восходит над миром,

Я жертв не пущу к алтарю,

Тем Тёмным богам и кумирам.

Джекил - Хайд

И демон Трисмегист, баюкая мечту, на мягком ложе зла наш разум усыпляет...

Шарль Бодлер

При тусклом свете фонарей,

Колючий ветер лижет кожу,

Людей, спешащих поскорей,

Как стаи серых многоножек,

Попасть в укрытие дверей,

Безмолвность вечера умножит,

Их ждёт камин и мягкость ложа.

Сутулый хмурый человек,

Бредёт понуро тротуаром,

Из-под его припухших век,

Глаза видны - в них власть кошмара,

Кровь с трости падает на снег,

В плену жестокого угара,

Глядит, ища себе ночлег.

Вот дом его - дворецкий спит,

Окно открыв и внутрь пробравшись,

Наверх идёт, ступень скрипит,

В дверь входит, отдыху предавшись,

В зрачках храня следы тоски,

Наедине с собой оставшись,

Ползёт по полу и хрипит.

Чей это образ в зеркалах?

Отродье зла иль сам ты, Джекил?

Твоя частица умерла,

Та, что считалась человеком,

Она быть Хайдом не смогла,

Теперь ты проклятый навеки,

К спасенью путь - сильнейший яд.

По мотивам повести Роберта Стивенсона ” «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда».

Анкх. Перерождение

Теперь разбиты зеркала,

Где я смотрел на отраженье,

Забот ненужное круженье,

С собой нелепая игра,

В них Сет обрёл обличье Ра.

Отныне Анкх - могильный крест,

Над телом мумии лежащей,

То человек - он раб дрожащий,

Хоть обещал, но не воскрес,

Увяз в сомнениях и зле.

Утащит душу скарабей,

Анубису на развлеченье,

Блуждающей я стану тенью,

Навеки покорясь судьбе,

Внутри не изменив себе.

Среди таких же мертвецов,

Забывших имя и стремленья,

Я Смерть саму предам сомненью,

Сниму проклятое кольцо,

Ей прямо посмотрев в лицо.

Ключ жизни засияет вновь,

Я отопру им двери склепа,

Проявит Гор в бездонном небе,

Свой лик среди других богов,

Хатхор подарит нам любовь.

Крест Анкх (Анх) ­– древний символ египтян, обозначающий вечную жизнь или жизнь после смерти.

Ключ жизни - одно из названий Анкха.

Иерогамия

Связь через оргию с Вечной богиней,

В храмах любви жрицы нагие,

Путь к обретению тайного знания,

Брак освящённый - иерогамия.

В мир снизойди, Богиня Великая,

О, Изначальная, о, Многоликая,

О, Анаид, Инанна, Милитта,

Исида, Кибела, Лакшми, Афродита.

Смесь благовоний, кифары звучание,

Бёдер в такт музыке узких качание,

Тел возбуждённых, горячих касание,

Крики и стоны, как заклинания.

Змеями вьются, сплетаясь под натиском,

Жрицы любви, покорённые Аттисом,

Храмы, построенные в виде конуса,

Ложе Орфея, альков для Адониса.

В новых телах, разделённых веками,

Иерофанты иерогамии,

Связь обретут ради жизни грядущей,

В культе с Богиней сойдясь Вездесущей.

Терновник мой заснеженный...

Терновник мой заснеженный апологетом грусти,

Под ветром налетающим согнувшись, задрожал,

Кареты дребезжание и карлица в ней — Люстиг,

Скрывает под манжетой отравленный кинжал.

Везут её впряжённые гранитные драконы,

Форейтором — в хламиде седеющий халдей,

Он смотрит на терновник мой как будто благосклонно,

Но источает изо рта надменной лжи елей.

Мелькает тень от фонаря — я жмусь к земле тревожно,

Предчувствуя душою всей грядущую беду,

Уже зажгла заря с холма пылающий треножник,

И сморщилась кора моя, поддавшись мгле и льду.

Вонзив кинжал по рукоять, смеётся злая Люстиг,

Халдей все ветки надломил, но я им отомстил,

Теперь и чары колдовства отсюда не отпустят,

Их ягод моих мёрзлый вкус в терновник превратил.

Пробуждение Фенрира

Пролог.

Прекрасная цепь Глейпнир:

”Созданию Глейпнира предшествовали две неудачные попытки заковать Фенрира. Вначале асы изготовили цепь Лединг и предложили Фенриру её разорвать. Фенрир согласился и сумел это сделать. Затем они сделали цепь Дроми, вдвое крепче Лединга, но Фенрир разорвал и её. Тогда Один послал Скирнира, гонца Фрейра, к гномам в страну чёрных альвов, которые сделали цепь из шума кошачьих шагов, женской бороды, корней гор, медвежьих жил (в древности сухожилиям приписывали свойства нервов), рыбьего дыхания и птичьей слюны. Всего этого больше нет в мире. Глейпнир была тонка и мягка, как шёлк”.

Глубоко под землёй, прикованный к скале, на цепи Глейпнир заключён волк Фенрир, но близок час, когда он разорвёт цепь и убьёт Одина.

Я Прометей, я Фенрир-волк,

Закованный богами в цепи,

Моё забрали естество,

Свободу заключив во склепе.

И сам Асклепий расчленил,

Как Сет Осириса на части,

Мой дух ползучий змей пленил.

Чтоб суть забыл я слова счастье.

Потерян счёт годам в тюрьме,

Сковали душу лёд и стужа,

Я пробуждён и льётся свет,

Звездой взорвавшейся наружу.

Перчатка, посох, башмаки,

Оружие грядущей битвы,

Шаги воздушны и легки,

Слова отточены, как бритва.

Я всех титанов властелин,

Был побеждён, но нет, не сломлен,

И сила яростных молитв,

Мой путь теперь не остановит.

Бессильны цепи и замки,

Все ведьмы, стражи из Асгарда,

Я сущность древняя стихий,

Тот, кто убьёт слепого гада.

Уильям Блейк

Скрипит фонарь в полночной мгле,

Свет бледный льётся из-под век,

Ко мне пришёл Уильям Блейк,

Средь то ли яви, то ли снов,

И ветер растворил окно.

Мне сумасшествие - сестра,

Мерцает фиолетом бра,

Потусторонних признак врат,

Поэт-мертвец вновь в дверь стучит,

Сигару закурив - молчит.

Что скажешь ты, Уильям Блейк?

Бордовый отсвет на стекле,

Туман ушедших в Вечность лет,

Но не вступая в диалог,

Он пьёт, цедя, горячий грог.

А ветер рвётся за окном,

Там словно в ад пробит пролом,

Где из него сочится зло,

Под видом Ангелов Господних,

Так Страшный Суд пришёл сегодня.

Но нет - видение пропало,

Как будто не существовало,

Я вновь глаза сомкнул устало,

И никогда мне не узнать,

Что всё же он хотел сказать?

Флейта

За основу взят миф о сатире Марсии и Аполлоне.

Фригийской тростниковой флейты,

Звучат чарующие звуки,

Вино в кувшин скорее лейте,

И песнь о Марсии лелейте,

Что Аполлон обрёл на муки.

Афиной проклята навеки,

И брошена была та флейта,

Сатиром, а не человеком,

Взята она - вещали греки,

То не по нраву сыну Лето.

Так вызов бросил Марсий дерзкий,

Всех Муз вмещающему богу,

Он проиграл - врата разверзлись,

Свой нрав явив сатиру зверский,

К Аиду Феб открыл дорогу.

С живого фавна сняли кожу,

В глубинах грота растянули,

И очи Марсия сомкнулись,

А надпись волны захлестнули,

Тягаться с богом, мол, негоже.

Но снова двигается кожа,

Когда заслышит флейты звуки,

Тоскуя о своей разлуке,

Терпя неслыханные муки,

Кифара голос их умножит.

Андрогины

За основу взят миф о Кибеле и Аттисе.

Мне снилось, что все люди - андрогины,

Узревшие суть первозданных истин,

Вначале извлечённые из глины,

Зачатые чрез камень, как Агдистис.

Богами разделённые на части,

Двуличностью влекомые друг к другу,

Забывшие, что их в единстве счастье,

Рождений цепь несущие по кругу.

Вакх Либер же - Дионис воплощённый,

Вином их поит, лестью привлекая,

И сводит через хитрость с ними счёты,

Безжалостно несчастных оскопляя.

На месте, где упали капли крови,

Цветут весной миндальные деревья,

Судьбе своей уже не прекословя,

Их семена разносит в мире время.

Все люди изначально - андрогины,

Которые за жизнь свободой платят,

На землю смотрят, как они здесь гибнут,

Кибела и с ней вознесённый Аттис.

Охотник и ведьма

Написано в соавторстве с Martisha Kas

Пролог. В начале семнадцатого века в Западной Померании среди крестьян пошли слухи, что пропадающие последнее время в лесах люди стали жертвой ведьмы. Чтобы покончить с ней, был нанят известный охотник за головами. Ранним туманным утром он двинулся в путь...

Затерянный лесистый край, Отроги гор, вершины сосен Во тьме, не знающей добра, Где ветер волчий вой доносит, Держу клинок из серебра.

Что ж ведьма злобная - пора, Тебе отправиться обратно, Привал - согреюсь у костра, Крестьяне оплатили траты, Всё гуще над долиной мрак.

Ели молчат, мне слышится только скрип. Влага к корням, то мой ли звериный плач. Медленно в землю выльюсь сырой водой, Духи не спят, беги от меня палач.

Кроны дубов уютно сплетают тьму, Мне колыбель здесь и каждая ветка - дом. Ищешь ли след, затерянный лик в дыму Будешь блуждать и ночью и диким днём.

Восходит полная Луна, С болот ползёт змея тумана, Какая дикая страна! Приют печали и обмана, Вблизи валежника стена.

Вот и тропа - вперёд мой конь, Ещё одно отродье ночи, Как же забрался далеко! Но сам себе я напророчил, И жизнь поставлена на кон.

Гиблой тропой сведёт за могильный лес, Что ж ты, игрок, бросаешь на чашу кости? Смелый такой иль разум попутал бес, Чтобы в ночи явиться до ведьмы в гости?

Жажда ль ведёт, ускорив твои шаги, Каждый твой вдох и выдох в биенье сердца. Я растворюсь мраком, гляди - ни зги, Ты уже мой, в сетях, никуда не деться.

Ну вот и хижина видна, Живёт там страшная колдунья, Ответит мне за всё сполна, Неслышно в дом её войду я, Свяжу, чтоб не ушла она.

А перед смертью, ведьма, знай, Что мщу за мать с отцом убитых, Я молод был, когда в наш край, На шАбаш прилетели гиблый, И жертв нашли адепты зла.

Чувствую боль, что плещет в тебе рекой, Что же, входи, не стоит сбивать пороги. Я ли то зло, дотронься своей рукой, Ад на земле, что нам ниспослали боги.

Ковен убит, их смерти в моих глазах, Малым дитем спаслась от безумной власти. Выпусти прошлое, этот безумный страх, Гнев - разрушительней, чем остальные страсти.

Мы не враги, так вышло, сошлись пути, Выбор мой - бег, от вечной твоей погони. Время простить, задуматься и уйти. Я отпущу, надеюсь и ты не тронешь.

Ну что ж, у нас одна судьба, Тебя судить я не посмею, Пусть больше не звучит набат, Язык мой медленно немеет, И я уйти отсюда рад.

Заброшу это ремесло, Чтоб месть не стала обоюдной, Когда творят взаимно зло, То не поможет даже чудо, А нам с тобою повезло.

Одна судьба, но разный путь. Гореть, мечтать, любить иль сдаться, Вражды безумию поддаться и раз за разом умирать.

Заложен код из века в век, охотник ведьме лишь убийца, Но реки крови с наших рук ещё доколе будут литься?

Нам повезло, покинь мой край, я заплету косою травы И нареку хранить дубравы - наш нежный мир и хрупкий рай.

Виновен каждый, каждый правый, прости мой путник и прощай.

Ассасин

Ассасин, почему твои руки дрожат?

Жаркий день и ещё ты достаточно молод,

Вижу кровь на изогнутой стали ножа,

Он вчера утолил наступающий голод.

Что молчишь и украдкой взираешь на дверь?

Словно ждёшь неминуемой быстрой расплаты,

Я же здесь, в чайхане, не случайно, поверь,

Тот убитый - он был моим названным братом.

Не спеши полоснуть в злобе горло ножом,

Странный вкус в твоём чае - ведь это не мята,

Я сюда часом раньше с востока пришёл,

И подсыпал в заварку змеиного яда.

Вот уже ты не можешь и двинуть рукой,

Страх в глазах и лицо бледной маской застыло,

Так познай отрешённо могильный покой,

Над землёй раскаляется в небе светило.

Ассасин из руки вяло выронил нож,

Он сказал: ”Ангел смерти к обоим приставлен,

Знал и я, что за местью ты в город придёшь,

Чай и твой, как и мой, редким ядом отравлен”.

Илинаэль

Прошепчут имя твоё травы,

Мха изумрудного постель,

Стихии всколыхнут ветрами,

Надпись из рун - Илинаэль,

Лишайник тропы Иллидора,

Покрыл в безмолвии лесов,

Забвению ты непокорна,

Илинаэль - эльфийский сон,

От пламени осталась сажа,

Среди обрушившихся стен,

Когда-то здесь встречала стража,

Илинаэль весной в Бельтейн,

Единороги одичали,

Заждавшись звук волшебных лир,

Я в Тьму спущусь с клинком из стали,

Вернуть тебя в подлунный мир,

Вот заиграла вновь свирель,

Ты ждёшь меня, Илинаэль.

Птицы снов

Сели птицы снов у изголовья,

Клювы лиственниц, перо еловое,

Глаза кедровые и голос пихтовый,

В ночи сосновыми шумят реликтами,

Перекликаются, зовут подельника,

Вон ворон вылетел из можжевельника,

Совы кричащие - ночей паломники,

Хвосты торчащие видны в терновнике,

А утром розовым стучится коростель,

Лунными розами усыпана постель,

Туман течёт стеной парного молока,

Слова рассветные прошепчет иволга,

С жарой полуденной сны возвращаются,

Истомой с леностью вновь обращаются,

И превращаются ступая трактами,

В гусей шипение и кур кудахтанье,

Багряным вечером летают ласточкой,

Той, что усталость всю прогонит ласково,

Рассыпано во тьме пустых тревог зерно,

Склюют их полностью, ведуньи - птицы снов.

Откровение брата Лоренцо

Сентябрьский вечер. Постоялый двор.

Дождь набежавший вымочил решётку,

Увядший сад, усыпанный листвой,

Седой монах перебирает чётки.

Ещё усталых кормят лошадей,

И я к нему подсел для интереса:

”Зовут как, странник? И бывал ты где?”

” Я францисканец, бедный брат Лоренцо”.

”О, мудрый странник - мир объяла тьма,

Как избежать безрадостной могилы?”

Он отвечал: ”Лишь не сойди с ума,

Всё расскажу, что в жизни бренной было.

Я видел Бога - это матка пчёл,

Огромная, жестокая и злая,

Когда-то в путь паломником пошёл,

В надежде, чтоб достичь святого рая.

Мы в Ла-Валетте сели на корабль,

Омыть надеясь ноги в Иордане,

Стояла лета жаркая пора,

Морская гладь простёрлась перед нами.

В трёх переходах ждал Господен гроб,

Сияло небо красками лазури,

Но мы не знали потаённых троп,

Погибли все среди сильнейшей бури.

Лишь я остался - Божья благодать,

А впереди песчаная пустыня,

Собрался там от жажды умирать,

Но повстречалась древняя святыня.

Вблизи руин - оазиса родник,

Он, видно, там ещё с времён Нимрода,

К нему губами сладостно приник,

И долго пил прекраснейшую воду.

Затем узрел я фрески среди стен,

Чуть присмотревшись - в страхе содрогнулся,

Как бы того я видеть не хотел!

С тех пор считают, будто я рехнулся.

На них лежала в центре матка пчёл,

В ячейках сот толпились скорбно люди,

Из них кровавый выжимали мёд,

Похожие на насекомых судьи.

Я видел крест и полумесяц с ним,

То символы их беспощадной расы,

С тех пор я сам навечно пилигрим,

Мне снится мёд: кровавый, липкий, красный.

”Ты сумасшедший!!!” - громко я вскричал,

Пусть говорит с тобою инквизитор”,

Монах осел и сразу замолчал,

Я был не рад случайному визиту.

Перед дорогой вышел утром в сад,

Хотел монаха подвезти к костёлу,

Лежал под грушей францисканский брат,

Его до смерти искусали пчёлы.

Нездешние гости

Сударыня, Вы отворили закрытые сени,

Сквозняк всколыхнул на столах свеч зажжённых огни,

Вас видно застало в пути первой бурей осенней,

Сжав чёрную трость шёл чуть сзади Ваш денди-жених,

Совиный, понурый, печальный, озябший и мокрый,

Тот вечер октябрьский закатных лучей вытер медь,

Дождь бился припадочно в грязные ,мутные стёкла,

Ревел ураган, как в берлоге голодный медведь,

Рябой половой появился у двери аллюром,

Прошамкав губами привычно и нервно: ”Прошу...”,

На косоворотку спадала его шевелюра,

И нос длинным был, как потёртый вишнёвый мундштук,

Жених, стул подвинув, в улыбке расплылся: ”Позвольте?

Застала нас ,сударь, лихая в дороге пора”,

Я вяло рукою махнул,мол, себя не невольте,

И скупо представился:”Шацкий Апполодор, граф”,

Дул ветер: неистовый ,бранный, похмельный,

Бродил у домов с кистенём, как желвак кадыка,

Привиделось мне, будто в сумрачном я подземелье,

И сыплет яд в сбитень мой женская злая рука,

Сударыня, Вы превратились в болотную ведьму,

Жених Ваш - лохматый отчаянный волк,

Да, вечер мне может сей стать в этой жизни последним,

Чу, шум урагана нежданно на улице смолк,

Застыв на мгновение на лакированном стуле,

Пытаясь найти силуэты в застывшей смоле,

Серебряные полетели рифлёные пули,

Когда я свой верный двуствольный достал пистолет...

Затихло. Рябой половой у канавы жёг трупы,

”Останьтесь, граф на ночь”- сказал, запирая засов,

В ведро смёл мех волчий и ведьмины струпья:

”Здесь оборотни к нам заходят из дальних лесов”.

Хранители Башни и крысолюди

Закат чёрно-алый пришёл без прелюдий,

Из нор раздаются уже голоса,

На Башню Надежд лезут вновь крысолюди,

С багряным оттенком в кровавых глазах.

По кладке ползут, царапая стены,

Противно визжат, плюясь кислотой,

На скалах поют очень злые Сирены,

И просятся в Башню к нам на постой.

Сырой морской ветер ударил набатом,

Разбив витражи у окон-глазниц,

Ползут крысолюди по крыше покатой,

Оскалы их морд - подобия лиц.

А я отбиваюсь багром заострённым,

И чайки смеются над Башней кружа,

Напарник Кот Дикий и Гранатовый Ворон,

Со мной вместе бьются, оборону держа.

Но лезут и лезут наверх крысолюди,

Из узких расщелин клыки обнажив,

И холод со страхом спинной мозг нам студят,

Придётся ли вновь до рассвета дожить?

Гранатовый Ворон их крыльями губит,

Чтоб падали твари на груды костей,

А Кот Дикий тоже сражение любит,

Он рвёт их рядами алмазных когтей.

Надежда, живущая в каменной Башне,

Нам раны врачует и носит вино,

С таким терпким вкусом, что нет его слаще,

Ведь Вера с Любовью со мной заодно.

Кусают друг друга крысолюди за пятки,

И плоть разрывают убитых своих,

С лучом первым Солнца бегут без оглядки,

Который, как меч, в мир безмолвно проник.

Ещё одна ночь - не разрушена Башня,

Она будет твёрдо и прочно стоять,

Мы вечера ждём и уже нам не страшно,

Когда крысолюди полезут опять.

Агхори

Агхори -”неужасающиеся (санскрит)-индуистская секта, практикующая ритуальный каннибализм, употребление наркотиков, обмазывание нечистотами и т.д. для соединения с богом Шивой и достижения состояния Мокши.

Как будто грязный я агхори,

В далёком душном Варанаси,

И погребальным пеплом город,

Мне волосы и кожу красит.

Лучей закатных стынет медь,

А призраки в дыму гашиша,

Молитв безумие расслышав,

Скрываются в глиняных нишах,

Их лица - вышедшая смерть.

Плывущим трупам в водах Ганга,

Я, как стервятник дикий, рад,

Крадусь лесным орангутангом,

В могильном зареве костра.

Во мне живёт вселенский Шива,

Всё лишь иллюзия и тлен,

На этой выжженной земле,

Мы тени падшие в золе,

Среди огней благочестивых.

Под мантры, шорохи речные,

Слетелись демоны ночные,

Сандаловый и мёртвый вечер,

Из черепа вкушаю Вечность.

Нептун

Нептун.

Дворец космических симфоний,

Кромешный ад, куда ссылают духов льда, ветров и ночи,

Мерцая, вихрями растут,

В порывах страшных какофоний,

Не Мойры, нет, то мир другой - чужие ведьмы смерть пророчат,

Замёрзшие лежат тела разбившихся здесь астронавтов,

Разорванный скафандр во тьме,

Упавших кораблей обломки,

Нептун призвал Плутона, брата,

Пришельцев разбросать на дне,

Круша хрусталь их жизней ломких,

Престол.

Владыка здесь не бог с трезубцем,

А острых гор резные зубы,

Над глыбами снегов и льда - инопланетная гряда,

Рожденная стоять всегда.

Лунная колония ”Кратер 32 Е”, зона отдыха ”Пыль дорог”.

Клифф: ”Послушай, Хёрдур, ты его с орбиты видел, погибший прикрывая экипаж?”,

Хёрдур: ”Я видел, то скорее был мираж,

Скафандры, пульс, давление - всё в норме, те парни - лучшие, в прекрасной были форме,

Но умерли, Клифф Ричардс, они разом, ответ один - не выдержал их разум,

Затем ещё двоих мы посылали и они так же, Ричардс, умирали,

Теперь навек закрыли эту тему - за Солнечную чтоб летать систему,

Причину в NASA выяснили сразу - наш первобытный ненадёжный разум,

Клифф, выпьем за погибших, время тает - они сошли с ума и души их блуждают”.

Нептун.

Двенадцать призраков воскресли,

Тела мертвы, их души тянет к бездне,

На части рвёт их сущности стихия,

В мирах чужих не гости мы - чужие.

Нифльхейм

Нифльхейм - скалы, ветер и лёд,

Великан - инеистый покойник,

Дерзкий дух мой к себе призовёт,

Только там так легко и спокойно.

Белый снег заметает следы,

Словом норн зазвенят лиры струны,

Верный признак замёрзшей воды,

Руна Иса - Имирова руна.

Обращусь волком северным я,

У обрыва высокого стоя,

И от воли дарованной пьян,

Оглашу дикий мир громким воем.

Нифльхейм - между злом и добром,

Здесь не властны ни Хель и ни Один,

Древних гор голубым серебром,

Манит мир, где столетья проходят.

Что ж меня снова тянет сюда?

Книга жизни богами закрыта,

Цепи гор, убегающих вдаль,

Как наросты резных сталагмитов.

Рунный камень у брошенных глыб,

Передышка в ряду воплощений,

Где портал среди мёрзлой земли,

Ждёт грядущих моих возвращений.

Миры Анивна

По мотивам книги Джорджа Генри Смита” Королевы и ведьмы Лохлэнна”.

Прекрасногрудая Бранвен,

На алтаре с твоею жрицей слился,

Отныне и не властен тлен над нами,

Другого мира королями.

Анивна призрак появился.

Аннис ты или Морриган?

Я полюблю обеих,

Пусть на мече скрестятся змеи.

Мы вечно будем,

Нас не сметут потоки судеб.

Ты обнажённая лежишь,

И влажных губ врата алеют,

Торопишься, шепча: ”Быстрее...”,

Блестят холодных глаз ножи.

Кэр Педриван - портал времён,

Навстречу нам Спешащий Ветер,

Муилертах всех изувечит,

Или всё это только сон?

Подводный город короля,

Вся власть насмешливого Ллира,

Молчит, на грани смерти, лира,

Муилертах зовёт кумира,

Прекрасногрудая Бранвен,

Из двух я выберу обеих,

Волною пусть омоет берег.

Аннис иль Морриган со мной?

Обеим я налью вино,

Ведь этот мир не для меня,

Глубины магии пьянят.

Бранвен -кельтская богиня.

Анивн-параллельный мир.

Аннис и Морриган - две королевы.

Кэр Педриван - портал.

Муилертах - ведьма.

Ллир - морской король.

Огам Эриу

Эриу - древнее название Ирландии.

Огам-письменность древних кельтов и пиктов.

Племена богини Дану, сыны Туата-Де-Дананна,

Победители фоморов в вечность вписаны огамом,

Бадб - свирепая богиня, битвы чёрная ворона,

С Морриган и тёмной Маха в краю Эриу зелёном.

Меж холмами текут реки - молоко коровы белой,

Боанн - щедрости дарящей, Элкмара жены из Бруга,

Правит ими Брес прекрасный, заменив собой Нуаду,

В битве при Маг-Туиреде потерял который руку.

Белым лебедем спустилась Бригг, что дарит вдохновенье,

Кузнецам, врачам, поэтам в Имболк, праздник освящённый,

Расцветает дикий вереск под мотив ”Уатни” арфы,

Дагда бог на ней играет , управляя года циклом.

И ему дары приносят верные друиды в роще,

В сети рыбу загоняет Лир, отец он Манананна,

Уплывая на закате к островам Эмайн Аблаха,

Луг Самилданах искусный землю защитит Эриу.

Со своим копьём ”Ассалом” , победителем Балора,

Властелин Земель, Туманов и Хозяин над Волнами ,

Манананн МакЛер могучий, остров Яблочный хранит он,

Эйрмид - врач своей накидкой исцеляет край преданий,

И Оэнгус воспевает славный этот мир в огаме.

Лунный паладин

Могильным голосом в ночи,

Залётный ворон прокричит,

Молчи, мой липкий страх, молчи..

Качает ветер вязь гардин,

Уснувший город нелюдим,

Как призрак, что сошёл с картин,

Шагает Лунный паладин.

Отродье молится Луне,

Парад мерцающих планет,

Где зло сокрыто в глубине,

И поступь каменных ступней,

И тень большая на стене,

Застыли ужасом во мне.

Сверкает сталь тяжёлых лат,

Деревья мёртвые стоят,

Течёт полночная смола,

А в церкви бьют в колокола,

Стал воздух - серный дистиллят,

И паладин уже у врат.

Как быстро тень его растёт,

Уже до неба достаёт,

Последний свет сокрыла мгла,

В окно глядит огромный глаз.

Я замер в зале, не дышу,

Снаружи смех и странный шум,

Истошно бьют в колокола,

Ко мне ворвались слуги зла...

P.S. В музее тишь и пустота,

Я взгляд отвёл свой от холста,

А гид бурчал: ” Сказали ведь,

Картина эта непроста,

И на неё нельзя смотреть”.

Бон

Мудрый мастер учения Бон,

Как зимой не хватает тепла,

И порхая, меня обожгла,

Тёмно-красная бабочка зла,

Уверяя, что это любовь.

Лодку жизни поставив на кон,

Я пытался забыться в вине,

В череде серых муторных дней,

А на дне горько скалился мне,

Огнедышащий синий дракон.

Отравляли его языки,

Бронзу глотки и чрева латунь,

Мёртвым светом рубиновых лун,

Ухмыляясь застыли в углу,

Дева страсти и демон тоски.

Как в горах заблудившийся як,

Против ветра я брёл наугад,

Занималась у склона пурга,

Обещая пленительный ад,

Обвивала сомнений змея.

Мудрый мастер учения Бон,

Нарисованный мир у черты,

Вновь сансара срывает холсты,

Погружая в миры темноты,

Ты позволь, я пойду за тобой.

Пионовый фонарь

По мотивам сборника японской мистической традиции.

Над бамбуковой рощей в тумане Луна, Тишина на ближайшие несколько ри, У скалы одиноко застыла сосна, Страж-фонарь в синтоистской молельне горит.

Духи тэнгу - исчадия ночи и зла, Ждут монахов бродячих голодной толпой, Чей-то ужаса крик и опять тишина, Сквозь туман пробивается свет голубой.

Призрак ищет добычу в сгустившейся тьме, Среди тех, кто в молельне уснул до утра, По прозрачной зловеще блуждая кайме, Где пионового пляшет блик фонаря.

Там, в горах, воет ветер и падает снег, Только в хижине, путник, твой приют и постель, Ведьмы леса утащат беспечных к себе, Не оставив обглоданных белых костей.

Непогода несёт храму Синто беду, На востоке драконом алеет заря, Силуэты теней демон Бусо ведёт, Уплывающий свет погасив фонаря.

Чума

Чума... В деревне Джакомо уже не стало многих,

Пустые фермы и дома,

Холмистый край лачуг убогих,

Накрыл предутренний туман.

Аптекарь Джакомо, упавший на колени,

Святую Деву молит неустанно,

Трещат в камине мокрые поленья,

Лежат дворы в безмолвии тумана.

И даже мышь голодная притихла,

Как будто бы с судьбой своей смиряясь,

Забившись в угол грязный возле тигля,

Глядит на Джакомо, что пал в молитве, каясь.

Вдруг лошади зацокали копыта,

Вошла, неспешно двери открывая,

Своим нездешним привлекая видом,

Красавица печальная нагая.

Аптекарь встал, немало удивлённый,

Предчувствуя итог грядущей битвы,

Звучал от гости голос отдалённый:

” Услышал в небе Бог твои молитвы”.

И Джакомо, окутанный туманом,

Волнение глубокое не пряча,

В глаза смотрел, влекущие обманом,

Сойдясь в совокуплении горячем.

А вечером его застывший труп,

Процессия на кладбище возила,

Сказал священник: ”Джакомо, мой друг,

Чума к тебе сегодня приходила”.

Нибиру

Ветер, словно седой капеллан, Отслужил запоздалую мессу, В небе тёмном Луна напилась, И шныряет во тьме, как повеса.

Пахнет дыней полночная мгла, Охлаждая души моей раны, Плывут вдаль, где морей пастила, Галеоны времён Магеллана.

Позабыты пустые дела, Зажжена сигарета с ментолом, Духи вод собрались на балах, На далёких священных атоллах.

По пустыне бредёт Саладин, Чтоб мечом навязать веру миру, Ветер дышит на тени гардин, Над землёй проплывает Нибиру.­

Тени лун

Остывающий в чашке налитый молочный улун,

Лёгким паром колышет незримо седую сансару,

Тени лун на полу превратились в густую смолу,

Обещая для смертных грядущий век новую свару.

И поманят шаманы, камлая, к Скалистым горам,

Открывая пути, там, где Стикс, Нифльхейм и Шибальба,

Опалённым оттенком в мой чай заберётся заря,

Отсчитает кукушка в часах уходящую кальпу.

Принесёт на подносе серебряном сахар гарсон,

К алтарям припадут в вердепешевых тогах прелаты,

Не узнав никогда, что реальность - затянутый сон,

А их жизнь - не безбрежность миров, а шестая палата.

Толстый алый снегирь воздаёт на рябине хулу,

Словно мим-декадент или выпивший лишнего клоун,

Испарился бесчисленным сонмом молекул улун,

Заварю на вулкане свой чайник, чтоб пить воду снова.

<

Туманные волки

Из болотных низин вытекает туман,

Липким ядом в луга и лощины,

Хутор спит, холодами осенними пьян,

Из домов не выходят мужчины.

Руки женщин плотнее прижали детей,

Мотылёк на окне замерзает,

Надвигается белый тягучий кисель,

И собака испуганно лает.

Закричала вдали беспокойная выпь,

Замелькали белёсые холки,

Заполняя собою канавы и рвы,

Вышли стаей туманные волки.

Духи старые этих болотистых мест,

Ненасытные клочья тумана,

Тишина безгранично пугает окрест,

И огни зажжены в доме рано.

Лапы сильные тихо летят над землёй,

Морды смотрят глазами пустыми,

Зачарованный мир этой гнилостной мглой,

Хутор словно накрыла пустыня.

Надо только лишь ветер с холмов подождать,

Что туман разгоняет ртом колким,

Гром и молнии, с юга несётся гроза,

И в тумане скрываются волки.