Текущее

Скрипки

Запиликали и взвыли

струны скрипки под смычком,

как мы мыкались и жили,

как играли дурачком.

Над дрожащим нотным станом

Оплывали миражи

дни дрожали над стаканом,

И звенели, как ножи.

Как больные - выли звуки,

Чтоб догнать и уложить,

Чтобы взять гитару в руки

И к затылку приложить.

Чужие сны

На с неба падающий лист

Заполированной фанеры…

Почти спрессованная жизнь,

Раскрашенная черным в белом,

На побелевших от дождей,

Что смыли дни и позолоту…

На выпадающих из дней,

То в понедельник, то в субботу…

На тех, кого любили мы,

И тех, кого мы не любили,

На улетающие дни,

Когда мы бегали босыми.

Когда ты помнишь, как мечтал

И грыз, и прогрызал железо,

Когда ты помнишь, как летал

И целовался до порезов,

Когда молчал. И день за днем,

Стоял и плакал над другими,

Снил сам себе любой объем,

В котором сны чужие жили.

Отражения

Я заглянул в большие лужи,

увидел небо над собой,

в нем плыли камни в виде кружев

в бачке с не пролитой водой.

Носили дни скворцы в скворечник,

на дождь сползались червяки.

нет, мир не будет, тем, что прежде

до самой гробовой доски.

Купая голубей в фонтанах,

дрожа над самой головой,

вся синева из океанов

стекала в небо надо мной.

Пятном сиреневая туша -

цветет махровая сирень!

Бывали времена и хуже,

чем наступившие теперь!

Квадратной головой в подрамник,

холст расправляется с утра,

а солнце слепит постоянно

с любого камня и бугра,

а в лужах - только отраженья.

Но, как их - много! Как звучат!

Любые звуки и растенья,

что прорастают и звенят!

Вот-вот, и в разноцветных платьях,

все - разом, вспыхнув, зацветут

деревья, странные созданья!

Кого создали - оживут!

Цвет ветра

Синий ветер с крыш срывает,

Чубчик носит набекрень,

Шляпки тоже где-то носит,

Носит где-то целый день.

Желтый ветер крыши любит,

Посыпает их песком,

Крутит, вертит, бродит, водит,

На машинах и пешком.

Красный ветер на закате

Машет флагом с бахромой,

А на древке - штык и катет

Треугольный и прямой.

Позолоченный, с рисунком,

Со шнурами, подшофе.

Адъютанты, адъютанты

В аксельбантах, в галифе.

Бурый ветер по суглинкам

Катит поле в солончак,

Что поблескивает солью

На обветренных губах.

Ах…

А еще,

Есть белый ветер,

А еще,

Есть ветер злой,

И никто на белом свете

Не подскажет, где какой.

Он – такой!

А мы – другие,

Ловим пальцами сквозняк,

Он нас любит, всех нас любит

И с басами, и босыми,

И кривыми, и в гвоздях.

Колокольчики

Рассыпаны дни, колокольчики, звуки,

И солнце парит в облаках и разрывах,

И рябь пробегает по миру и лужам

Сырым волшебством из кусочков и сыра.

И листья деревьев, как бабочек крылья,

Взлетают, трепещут, садятся на ветви.

И небо врастает из синего в синий,

подкрашенный белым и, кажется, ветхим.

И пахнет цветками жужжащей сирени

Сиреневый воздух густой и прозрачный,

И дни улетают, считая мгновенья,

и стикеры клея, бумажка к бумажке.

Фарфоровые окончания

А голова пустая, как фарфор,

И в голове звенит от качества фарфора,

От белых гор, стекающих в простор,

Из синего сияния простора,

Из желтого подсолнечного дня.

Сгребая тучи, сны и облака

Все небо надо мной гоняет волны,

И ветку, как орнамент, на бока

Накладывают косточкою тонкой.

И ветка оживает и дрожит.

И головой зевает и жужжит

Щелчок по стенке ногтем и сравненьем,

И гул земной, из глубины блажит,

и медленно вращается и кружит,

фарфоровый, прозрачный, белый лист

еловых веток и бумажных кружев.

Рвение птиц

Рвутся в небо синие птицы,

сквозь белого солнца дым,

воет в дали одинокий мальчик,

да и, бог бы, казалось, с ним,

но сердце внутри трепещет,

отзываясь на долгий вой,

и ты говоришь сквозь зубы:

- да, чтоб, не случилось с тобой,

останутся только шрамы,

да легкий налет пыльцы,

а время придет и забудешь

про все, что случилось ты...

И ветер, оскалив зубы,

сбивая весь лист хвостом,

рычит и свистит свирелью

и бегает за котом,

надгрызенный одуванчик,

сдув пух со своей башки,

все тянет и тянет листья,

зеленые до тоски...

И детство пройдет однажды,

и вырвет из глотки вой,

и он упадет, как птица,

из неба, что над тобой.

Но, знаешь, спроси любого,

кто здесь где-то раньше жил,

а детство, оно, какое?

а ты в этом детстве был?

и мазью согрев коленки,

разгладив свои рубцы,

все вспомнят себя с улыбкой,

сквозь белого солнца дым,

нагретый асфальт и воздух,

малиновый и густой,

я помню какое счастье

случилось тогда со мной.

Полярная Ночь Медведя

Ты далеко. Там холодно и лед,

и Ночь Полярная, и белые медведи,

и ветер, тот, что с силою метёт

и воет, как разбуженные дети.

Я далеко. Здесь плавится асфальт,

мираж оазиса над пеклом из пустыни,

горячий воздух горек, как миндаль

и сладок, как зарезанные дыни.

Пол ночи небо вспахивает крюк,

засеивая звездочками пашню.

Мерцают фонари. И каждый звук

гоняет пОполу упавшую бумажку.

Дрожат на ветках бледные цветы,

но не цветут, а словно полыхают,

подбрасывают в воздух лоскутки,

которые с себя самих срывают.

А я люблю, когда вокруг кипит

и кажется, что сердце разорвется,

хватая воздух ртом, как рыба ритм,

беззубым ртом выплевывая солнце.

Тьма одеяла

Вот так летишь и падаешь во тьму,

в подушку, в одеяло, в сны чужие,

когда созвездья сшиты поуму

в бессмысленные звезды меховые.

И снег блестит как каменный сугроб,

как горб замерзшего в чужой степи верблюда,

как дырка, что проветривает лоб

от всполохов сияния и чуда.

Когда летишь и падаешь навзнИчь

в подушку, в сны, в чужое одеяло,

поглаживая камень и кирпич,

и темноту, чтоб темнота дышала.

И ты скажи, кто выдумал тебя,

меня, рассвет, что продувает шторы,

весь этот мир, раскрашенный в три дня,

расклеенный на двери и заборы?

Какой объем цветов не прозвучал,

не смог придти, остаться и случиться,

пока я жил и по трубе стучал

сосед, что никому не смог присниться?

И ты не снись!

Ты слышишь? Никому

не снись, не спи, завернутый в газету,

рассыпанный как буквы по письму,

свистящим шепотом прочитанные ветру.

Мир не бардак. Он старый. Лазарет,

где пахнет гноем, кровью и карболкой,

спрессованных в летящий сверху свет,

в шары и звезды на зеленых елках.

Ой-ё

- Ой-йёй! Больше вселенной горе мо-йё…

Непонятно. Непонятно, почему поднимаясь с постели, мы так часто поднимаемся с песней. Глупой, дурацкой, звучащей в голове яркой насмешкой над всей пролетающей перед глазами жизнью. Со строкой, которая будет весь день простреливать голову. Из-за любого угла, из любого утюга, постоянно. Почему, поднимаясь с постели и даже не просыпаясь, автоматически, как стиральная машина, поставленная в режим, которой нужно что-то там споласкивать, отжимать, добавлять кондиционер и ополаскиватель, мы с упорством дебилов продолжаем жить и тянем общение по телефону, кофе в отвратительных картонных стаканах, смотрим на отвратные рожи сослуживцев и бегущую строку одной единственной во всей вселенной песни? До появления стойкой изжоги на всё! Всё!

- Ой-йёй! Я люблю Ебипет! Больше вселенной…

- Ой-йёй! Я люблю женщин с синими ногтями и мягким подбрюшьем… горе мо-йё…

- Я хочу этого ребенка! Я люблю детей! Ой-йёй!

На углу Образцовой и Советской столкнулись две легковые машины. Пока дико цивилизованные люди с телефонами в руках спокойно и матерно разбирались между собой, образовался приличный затор. Внутри затора дело двигалось к поножовщине и расстрелу рабочих демонстраций. Все мужчины любят обвинять друг друга в гомосексуальных пристрастиях по любому поводу. И без него. Потому что, они – нормальные мужчины.

Я вылетел из маршрутного такси и пошел пешком. До кофейного аппарата и бесплатной воды с сослуживцами оставалось не так недалеко. До вечера было, куда дальше.

Идти было легко. Навстречу попадались девушки с телефонами на руках, женщины с усталым целомудрием и небритые мужчины с гладко бритыми подбородками и щёками. Тот, кто придумал телефоны без шнура – большой молодец. Цветочки, кошечки, приколы ко дню водопроводчика, забавные стикеры и не менее забавные анекдоты на любую тему. Жизнь сразу стала разноцветной и понятной. Хотелось снять пиджак и распустить галстук, но… больше вселенной… поленился вчера отглаживать все и отгладил только самое нужное. Рубашка осталась мятой. Не вариант.

Время такое, жизнь стала быстрой. Только приспособишься и научишься вставлять мат в утонченную дворянскую манеру поведения и разговора, как оказывается, теперь мат должен быть не посконно русским, а цивилизованно английским. Щит, мерде, щит! Ты снова в пролёте, фраерок.

- Горе, горе, горе мойё…

Когда это случилось, это случилось неожиданно. Яна, уже приготовившая длинную, эмоциональную фразу, запнулась на первом же звуке и остолбенела.

- Ой, - получилось это как-то по-детски беспомощно. Жалостливо и едва слышно. Не прозвучал этот «ой», а скорее выдохнулся, как жалоба на этот мир, на жестокость людей и отсутствие любого рода перспектив.

- Что «ой», женщина? Глаза свои дома забыла, а теперь вдруг вспомнила? – добродушность тона у этого субъекта, что (скорее всего) разрушит ее жизнь, с лихвой компенсировалась громкостью голоса и ехидством, вложенном во смысл, с той непринужденностью, что достигается исключительно упорными тренировками и обширной практикой. – Что же вы бросаетесь на людей, как собака на жеваные кости?

- Ой, мамочки, - это «мамочки», - Яна практически уже прошептала, потрясенная самим фактом того, что «это» случилось, что случилось «это» фактически на улице и, в такой момент жизни, в который ничего «такого», даже не предполагалось и, уж, тем более, не планировалось.

- Ой-йёй! Больше вселенной горе мо-йё… - Блин, кто же на улице и мороженное жрет, и одновременно с этим по телефону болтает? Костюм, сука… и рубаха… и дурочка из переулочка. – Давайте, обопритесь на руку и вставайте уже, горе моё…

- С первого взгляда… же, - продолжала нашептывать сама себе Яна, потрясенная до основания единственно самим фактом, что это смогло случиться с ней и не в книге, а в обычной, неприспособленной для таких потрясений, жизни.

В карминовых, пылающих лесах

В карминовых, пылающих лесах,

Где сходит чешуя и позолота

С чугунных рыб и деревянных тел,

С живого неживого небосвода,

С керамики, облитой синевой,

С пластмассы, просто синей, не облитой,

С воды, что растворяется меж тем,

Средь силы дня, горячей и разлитой.

А вон рыбак корягой над водой,

Подергивает грузило и леску,

А на крючке червяк едва живой,

Как чокнутый, что бродит по подлеску.

Небесному почтальону

Бегущий шум воды,

травы,

и волн, и иван-чая.

Так много лет назад.

кузнечик все трещит.

Не поднимая глаз

и рук не расплетая,

гуляет тишина

и, кажется, молчит.

не нужно слов,

заросший сад,

тропинка,

березовая роща, косогор.

И, если есть пока бесстрашье и улыбка,

то над тобой есть и небо, и простор.

У всех, у всех, у всех,

у каждого сравненья,

ведь каждая река,

куда-то, но - течет,

невидимый жучок

в углу стихотворенья,

свое отечество и прошлое

грызет.

Но, понимаешь,

звуки - не проходят.

Вплетаются, слоятся и дрожат.

И как минуты счастия

из суток,

объемы выпадают и...

Висят.

Олень сквозь небо

Чем суше жизнь, тем мягче поцелуи.

Лист не взлетел. Лежит. Шуршит, как мышь.

Здесь кто-то полным ртом в фанфары дует,

И мягкий, к небу улетает, дым.

Цветной и горький, белый и прозрачный,

Висит пейзаж, прибитый к янтарю,

А день протерт как номер семизначный,

Как орден мужества, наколотый в зарю.

И все вокруг сияет позолотой,

Дубовый желудь, с шапкой набекрень,

Влетает в голову, и кажется, с чего-то,

Что ты пророс сквозь небо, как олень.

Если...

Если

с небес

искрою упадет белой надписью мелом снежинка,

в небо взлетит,

и улетит,

приблудная

жизнь-картинка.

А

в темноте

желтый кленовый лист, весь зеленый, выворачивает нутро из почки

греет руки костер,

и жилами заплетая,

в небо влетает, как дура-ракета,

темно-синяя воробьиная стая.

Бурый ветер

В этой

странной

смеси дня и ночи

месит

небо –

кулаками бурый ветер,

в рваных

пятнах

неокрашенные птицы

наблюдают

натяжение реки

от хребта до трепетного моря,

жизнь звенит и требует

волынок,

и душа – растраченные кольца –

все – считает

в спиленных деревьях.

В этой

Жизни

Каменной и трудной,

Каждый

камень

Брошен и расчетлив,

И легко

представить и запомнить

влажный след потерянных.

Иначе.

Ничего.

И. Тот, Кто это Создал

Поднимает волны

в океане

и вращает сонмы

разношерстных

Солнц, планет и каменных песчинок.

Ны

Когда мы выпадали из гнезда

И расправляли крылья, юность, шею,

И падали, как листья сентября

В засыпанную, мокрую аллею.

И шли по листьям, россыпью и врозь,

Шурша листвой и брошенной газетой,

раскрашивая воздух и любовь,

из жизни выжигая сигаретой.

Ты помнишь, как пищали на земле

Упавшие, как глухо матерились,

Как языки огня, что прячутся в огне

В огне сгорали.

В темноте - светились,

Случайные и угли, и огни,

когда мы выпадали в эти дни,

как морось, в желторотые солдаты,

в гробы, в эмалированные даты,

вычеркивая каждого из ны.

Отмороженные

Пойдем смотреть на желтизну и пальмы,

На круглый след квадратного бычка,

На белый свет и голые катальпы,

На мокрый нос в ведре снеговика.

Пойдем хрустеть тропинками по следу,

Топтать судьбу, приветствовать метель,

Кружить снежинками по небу и,

подолгу,

Трясти в объятьях тишину и ель.

Кидать друг в друга мокрыми снежками,

Лепить руками жизнь и кирпичи,

Пойдем смотреть, как светится над нами

Закат и отмороженные дни.

Смерть и Трубач

Один трубач на свете жил –

Веселый Трубадур,

Ходил по свету он с трубой,

Все время в нее дул.

И люди, слушая его,

Смеялись без забот,

А он все дул в свою трубу

И веселил народ.

И женщин мог развеселить,

Играя на трубе,

Все воспевал их красоту,

Все заставлял их млеть.

Однажды встретилась ему

Принцесса из принцесс,

И он сыграл ей на трубе

и распугал весь лес.

Король сердился и кричал,

Любил принцессу граф,

Та вышла замуж за него

И вскоре родила.

Веселый вырос карапуз,

С трубой и спит, и ест,

Все дует, дует он в трубу,

И как не надоест.

Трубой звенит веселый смех,

Весенней детворой.

Живет на свете Трубадур

С улыбкой и трубой.

И все же, Смерть к нему пришла,

Мол, хватит, надоел,

А он в лицо смеяться стал,

Рыдал, дудел и пел.

И злилась Смерть, рвала из рук

Блестящую трубу,

И умер он, но ей, же ей -

Смеялся и в гробу.

И слышно как его труба

Смеется и поет.

И знает каждый – Трубадур

Живехонек живет.

И каждый знает наперед,

Что Смерти в мире нет,

Пока звенит его труба

Пока есть этот свет.

Запросто

Запросто кинуться-запрокинуться,

Соприкоснуться-мгновения тленны,

Спинами, сгибами заново выгнуться -

Судьбы и чувства-несоразмерны,

Грубы движения головокруженья

Голые мысли-рождение дрожи -

Каждое - кожею родинкой суженой

Прикосновение с помощью божьей.

Спокойная жизнь

Вы хорошая... Нет-это Вы - ХОРОШИЙ!

Исшарканная подошвой,

Задохнувшаяся под вздохом,

Впадина.

Ссадина. Длинная-длинная

Пауза... ... ...

Боже правый! Надоехать...

поздно. пожалуй,

Уезжай. Надо.

...Дно океана. Вода- черная.

(дышит) Она- живая.

(блестят пятна как) ...Понятно.

(шепотом и невнятно)

... До ( долгое о ) завтра?

Да. Завтра.

Улыбка до самого уха,

Подрезка побегов и синтез

До крови...

До первой- любимой...

До первой, что встретишь...

До первой, что станет необходимой...

Прощайте! Довольно.

- Простите, но...

А в прочем - нестрашно...

Живите спокойно.

СоАбрис

Сожженный желтым цветом веток

СоАбрис крупных абрикосов

Еще не чуждых рисованья

Там-перой на сыром холсте

Поверх цветения веревок

С бельем просушенным до бели,

До очевидности весенним -

Сквозным и шалым сквозняком...

Твои глаза сложили Вместе...

Твоя печаль сказала-осень.

Твоя любовь соединила

Гуденье пчел и одуванчик -

Такой единственно любимый,

Зажженный желтым светом солнца,

Распятый вверх и в ширь, и - в зелень

Размытых, смятых мятных трав,

Что вечно вскидывают руки

И запрокидывают лица,

И ближе придвигают губы,

И- пьют, и- ластятся, и- льнут...

Мои глаза сказали Вместе...

Моя печаль сказала- просинь.

Моя любовь тобой сказалась-

И солнце-выкипело с веток...

Ключи от окраин

Ключи от городских окраин

Перебираю. Платежи.

Срок после-завтра истекает.

Кричу не ведая - Скажи!

Твоя ль печаль над миром этим?

Вот Образ! Рано. Померла

Глубокомысленная. Перстень -

Пронзенный перст. Число чела

Кончается на цифру восемь.

Куда не кинешься - снега,

А глубоко под снегом - осень,

А глубже-рана. Жди. Пока

Проклюнет землю журавленок,

И зажурчит, и побежит

Ручей-сплетение рученок,

Коклюшка. Солнышко. Зенит

Воображаемая точка:

Прищурил глаз - вообразил,

На клейкой стороне листочка

Нарисовал и подарил.

Нарисовали

Когда заря слилась с рекой,

водой цветочной из колодца,

и заливала белый свет,

и неба темную листву,

и тучи высохшую краску,

Когда бродяга и шалун,

весенний ветер и разбойник,

полощет в лужах огоньки

и звезд последних отраженья

текут корабликом бумажным,

В застывшем древе старый сок

бурлит и бегает по веткам,

где лист, продрогший и слепой,

ножом судьбы вскрывает почку

и клейким соком клеит солнце.

А ты, такой же как всегда,

и мир, такой же, как обычно,

но день длиннее, чем судьба

и проще, чем изображенье

цветка на рисовой бумаге,

Весь этот мир нарисовали.

Немного непонятных дней

Качают ветви синь небес,

и солнце, словно мячик,

покатилось,

потяжелевший воздух сбросил вес,

оконное стекло

- разбилось

на тонкие квадраты отражений,

а птицы все поют, как не в себе,

и что-то,

где-то,

может быть

случилось,

лишь только я подумал о тебе.

Так что случилось?

Ветер между стен

гоняет весело надутый пошлый шарик,

цветную пыль, объем или размер

случайных выступов и залетевших градин.

И это - все.

С другой же стороны -

пыльца цветов невидимых и странных,

немного пуговиц,

немного тишины,

немного дней каких-то

непонятных.

Ненастоящий

Кусочек неба стерся и потек,

цвета легко пожухли и закрылись,

луна желтела, сквозь ее зрачок,

бесстыже полнолуние смотрело.

Закат блестел. Как старый ржавый нож

под оселком и в мраморе тарелки,

летели тени, плыли облака

и оседали щетиной на пенке.

Звенели трели недалеких птиц,

дневные сны растерянно кружили,

и фонари, подвернутые вниз,

слонялись по двору и неохотно

тлели.

Свет в окнах - был. Не в каждом, не во всех,

но в тех, где не хватало отражений,

Где алым маком весь закат горел,

стекало небо краскою последней.

Мир как-то высох, вымок и расцвел

случайный огонечек мотыльковый,

и как китайский барабанный шелк,

шуршали звезды в звездопад коровий.

и потекло густое молоко,

и воздух стал тягучим и горячим,

и где-то там, не очень далеко,

Закат сгорел. Он не-был настоящим...

Чудо - теперь!

Когда пробьются, как тычинки,

сухие прутики дождя

и снег растает на ладони,

и стает снег внутри меня,

и расцветет,

как из могилы, веселый,

сочный фиолет,

и всей весны слепые силы

возьмут и обратятся в свет.

Когда луч солнца золотистый,

как спица,

тонкий и живой,

узор завяжет в небе синем

из первой радуги цветной,

я вспомню все,

что позабылось,

и одуванчик,

и сирень,

и загадаю, чтобы чудо

случилось именно теперь.

Былое

Тихо.

Ломая шифер,

едет куда-то крыша,

сорока танцует и гнезда вьет,

и падает с неба немного рыжий

дождь конопатый и синий йод.

Закат.

Почему-то закат, опять же,

птица свирикает в тростнике -

все это, ведь было когда-то раньше,

как капля тонуло в дырявом дне.

Но небо как-будто бы было выше,

и взгляд человеческий обжигал,

когда, оттолкнувшись коньком от крыши,

луч света подпрыгивал и взлетал.

Счастье - из рук

Дело в дрожании высохших губ,

в ветре, в дожде или в чем-то другом,

в тех огоньках, что мерцают вдали,

в музыке, той, что грустит о былом.

В шепоте тихом, что словно плывет

в воздухе, между движений ресниц,

долгой секундой из прошлого дня,

медленно вверх или медленно вниз.

С каждым мгновеньем, твоим и моим

жизнь все прозрачней и проще сказать

с мягкой улыбкой о чем-то пустом,

чем говорить о своем. Обо всем.

Жизнь состоит из случайностей, нет,

все не случайно, и я не о том...

Поздно. И дело, наверно, во мне

или в дожде, или в чем-то ином.

В ветре, который летит высоко,

гонит куда-то кудрявых овец,

в солнце, что там, где-то, недалеко

тьмой выжимает любовь из сердец.

Может и нет, в этом мире любви,

легкой дороги и страха минут,

можно каштаны таскать из огня

или выхватывать счастье из рук.

Красная Ночь

Всю ночь крючком висел корабль,

цепляя Луны за губу,

скрипели пальцы от подагры,

скрипела сыром мышь в углу.

Катались розовые зайцы,

сбивая тучи в колобки,

пока высиживали яйца

заката крупные мазки.

Лежали люди до рассвета,

блестели в темноте глаза,

и падали стихи в поэта,

не выпадая никогда.

Но хрен бы с этими стихами,

когда, в малиновый рассвет,

весь этот город злое пламя

пережигает в яркий свет.

И ты, проснувшись на рассвете,

вдруг понимаешь, что погиб,

и ловишь рыжие пушинки,

срывая шапку, скальп и нимб.

Ржавый крючок

Намокал горизонт апельсиновым соком,

песня, куда-то лилась,

и орали сверчки всей толпой у дороги,

и дорога, как нитка рвалась.

И не скажешь, что всех нас накрыло багрянцем,

до багрянца еще далеко,

но Луна, поплавком, то качалась в пространстве,

то ныряла в листву глубоко.

Птицы там же сидели, и плыли по небу

облака в чешуе из стекла,

и за жабры хватали разноцветную эту

рыбу облака и плавника.

И добычу носили и пели друг другу,

и кричали толпою сверчки,

и на ржавый крючок подсекали округу

неизвестные мне рыбаки.

В поле спелой соломы бродили машины,

красным стадом людей и слонов,

и ловили на хлеб позолоту и воду,

и никто

не ловил

рыбаков.

Тонкие тетрадки иллюзий

А ты все рисуешь

Чужие глаза,

то теплые, то чуть живые,

смотришь искоса на лицо

и пробуешь повторить.

Пространство блестит на срезе, как негашеная известь.

Ветер закручивает кольца, захлебывается и блестит.

Все вымокло. Все высохло. И встало солнце.

и что-то еще скоро взорвется и улетит.

В это паранормальное лето,

нормальное, изломанное, как богемский хрусталь,

хорошо идет зеленый горошек,

закинутый в эту даль,

И листья с пробитым рисунком,

скрученные в ажурные конструкции из иллюзии и камней,

собираются, словно письма в сумку,

в тонкие тетради иллюзии и теней.

Цветная лужа сквозняка

А так посмотришь: день - цветная лужа,

в которой рыба ходит косяками

и долго падает и намокает лист

как признак сумасшествия

вне яви.

Народ тюленя склеивает ласты,

уходит в день, на сторону заката,

их родовое дерево засохло,

в одно мгновенье - желтая листва,

другое - все труха и голый череп,

а третьего не будет никогда,

пока парят и смешивают среды

по краю неба стеганные строчки

как отраженья белых рыб и сквозняка.

Стрекоза

В небе зажигались огни.

дети бегали во дворе.

одни.

Потом прибежали бабушки, дедушки, сели на скамейке и в ладушки. ладушки.

мимо прошел какой-то алкаш с собакой,

послал всех по матушке,

а собака была хорошей.

Сидела стрекоза, вцепившись в цикорий,

сухой и желтый, без цветов и оттенков.

Стрекоза - черная палочка -

росла из ствола под странным углом,

переломанным на колене.

кажется, стрекоза оказалась дикой.

Дико растущей и дико милой.

В небе огни - зажглись.

бабушки разобрали детей и смылись.

Алкаш, возвращаясь с прогулки,

выпросил у меня двадцать бабуль,

улыбнулся и сказал. что все как-то за.

а за что - не сказал.

собака была угрюмой,

но виляла хвостом,

вырабатывая пропеллер.

Удлинились тени и побежали,

а солнце закатилось за запад

и там осталось.

Я смотрел на небо и на восток,

а надо мной зажигались звезды.

Стены домов обжигало пламя,

стекая с крыши на землю,

а стрекоза дрожала.

И было мне хорошо, но странно.

Пысы: а вот тут - непонятно - стрекоза все-таки улетела.

Где я - там ты

Где я и ты - там часть испуга,

Упавший первый майский жук,

Приливы и отливы звука

В наплывах падающих рук

Сквозь шепот шепотных согласных

Прибой ритмических фо-нем

Зрачков с распахнутостью гласных

Не сравниваемых ни с чем.

Одолжение

Как холодом сковало зной-

Так я с тобой

Под этим солнцем -

Земля и небо, тень звезды

И злое восклицанье-Ты!

В котором нет согласья букв-

Есть только очертанье губ.

Как зноем холод разогрет-

Сквозь керосиновый рассвет

Жизнь предстает нам в форме дуг

Переплетенных тел и рук,

И - заплетенный в узелок

Луны свернувшийся белок,

Как плесень на сырых губах

В которых чувство-тот же страх.

Так мы с тобой-не знаем продолженья

И делаем друг другу одолженье.

Не- он

Не- он. Пушинка на ветру

Не- ты. Распухшими губами

Земля вползает по утру

В зигзаги между небесами-

Не- я. А кто- нибудь другой.

Не- ты, когда чужим чужая.

Не- он, что книжке записной

Чернилом ручки кровь пуская-

Не- ты... никто не тронет зря...

Не- их... потрепанная нежность

Моя. Лед лапок снегиря.

Жизнь пробегает. Вскользь и между-

Не- я, а может-быть-судьба.

Узлы братаются за- точкой.

В узоры сбитая губа-

Подсохла корочкой и строчкой,

Не- ты. Не- их. Не- воз- люби.

Не вместо имени- нет места.

Не воз- желание любви

Пусть не- возможно- е ... Все честно.

Поисковик

Забей в поисковик два первых слова

и ты поймешь, куда тебя несет.

Все в этом мире повторится снова,

убьет, оплачет, оживет.

И будут дни нестись, как куры,

где попало,

и будет спеть в ладонях виноград,

и солнце, оседающее в алом,

стечет, как сок на сорок лет назад.

И все слова, что в памяти остались,

вдруг вылетят, как дым через трубу,

и медленно в пространстве растворяясь,

изменят жизнь, не поменяв судьбу.

Перечеркнули и живем дальше

Сквозь наглухо заколоченные окна,

сквозь стекла

двойные и пыльные,

свет в щели сочится руками кривыми

и двери оставляет щербатыми и открытыми.

По комнатам шляется голый и бритый сквозняк,

поднимает бумажку и читает возвышенно,

словно разом воет число собак

от пяти щенков до того числа, когда ничего не выжило.

И когда эхо гуляет, распугивая воронье,

и вороны взлетают и гадят с высокого дерева,

и прохожие мечутся и прячутся, что ворье,

в домике из песчаника и скворечника.

Здесь готовят себе на открытом огне

и разложен картон тонкими стопками,

люди живущие и привыкающие к черноте,

потому что, бухают с ее потомками,

живущие этим самым, единственным днем,

пиз*т чугун с канализационных люков,

эти люди - не помнят, как прожили сквозь этот день,

они его просто не могут вспомнить, сука!

И когда ты, вдруг, гордишься самим собой,

потому что, слышишь и записываешь любые звуки,

вспомни, что последние - это те, где один живой

и те, первые, которых перечеркнули.

Давай не будем

Давай не будем говорить любить, За этим зеркалом- пустыня, Где счастье может изменить, Любимых изменяя имя.

Ну, так - читай же по губам, Что нам готовит день грядущий, Как в детстве- тихо, по слогам, Слагая вдох недостающий.

Давай не будем говорить, как быть.

Всей Вечности не перемерить,

Случайно на куски разбить.

И ни во что потом не верить.

Но- жить. Вот жалость. Жить как все.

Как все- склоняться- к мелким числам.

Не задавай вопроса где?

В ответе нет ни капли смысла,

Не задавай вопроса как?

Мое спокойствие наружно,

Не говори со мною так,

Не говори. Со мной. Не нужно.

Запросто

Запросто кинуться-запрокинуться,

Соприкоснуться-мгновения тленны,

Спинами, сгибами заново выгнуться -

Судьбы и чувства-несоразмерны,

Грубы движения головокруженья

Голые мысли - рождение дрожи -

Каждое-кожею родинкой суженой

Прикосновение с помощью Божьей.

Идите в лес

А он... молчит и молчит. И реплик - не подает. И храпит, когда спит, и ничего не поет. Поест и сразу же в свой гараж: на дачу, в Колумбию или на кокс, кидать уголек и кричать, что "Мы Наш"или тупо пялиться на свой бокс.

И тут, давай, разбирай-ся, кто еще у него есть, какого такого снега и айса, он сносит с коробкой в лес.

Измятый сумрак

В измятом сумраке заката

Стакатто сердца через стук.

Жизнь разорвалась как граната

И раскидала нас вокруг,

Где, правя фортепьяным звуком,

В ночь пьяным голосом орет

Полуосмысленная мука

И пальцами дыханье рвет.

Враль

У мамы - улыбка.

Спасибо, мама.

Квадратное небо

и как ни странно,

сухо звучат, даже самые теплые фразы,

как цветы - подсыхают журавли по вазе.

Мама, спасибо.

Никто не помнит,

а ты вспоминаешь

и словно видишь,

хранишь рисунки, в которых капли -

это лужи пространства.

За ними - дыры

Друг на друга накладываются послойно

и это - так...

Разбойник и враль!

все - такая мелочь:

рыцари, лошади,

обглоданные человеки,

фотографии,

исключительно черные и белые,

впечатанные в память. Горы и реки.

Спасибо.

И это простое слово,

которое произносится слитно и через выдох.

Спасибо, мама

и тихо-тихо:

так тихо, мама,

так странно.

Тихо...

Чирикнет синица

Чирикнет синица и снится весна,

И небо разлитое шире, чем море,

Которое держит ветвями сосна

И солнце, какое-то,

очень большое.

И яркое что-то бежит по воде,

Стекая со стекол в раскрытые двери,

В бумажную лужу, в табак в бороде,

В людские улыбки и птичие трели.

И хочется песен и ветер поет,

И почки дрожат, как цветок раскрываясь,

И та же синица на ветке цветет,

Листок за листком целой стаей срываясь.

Солнца над головой

Выйдешь послушать тишину -

легкий шорох листьев и слабые колебания ветра,

словно, опять выбираешь на ощупь себе жену

по размеру груди и количеству сантиметров.

Каждый вечер, пока фонари горят

и падает водопад акварельных красок,

пока стихии с тобой не о том говорят

пока давят чернила из налетевших сказок.

Счастья! лист света Всем! света лист За надом!

Пока рассудок не выпал в спонтанное бытиё,

пока мы не рассыпались обмолоченным листопадом

и зима не укрыла подснежником это все.

Пока, вмороженные в эту жизнь, сугробы

спорят высотой с высотою крыш,

пока снегири, выпадающие из кровавой ноты,

подъедают кисти рябины искр,

Когда каждый идущий слепой не своей дорогой

выбивает тростинкой голоса из пустых камней,

пока ты слушаешь тишину и вспоминаешь кто ты,

сам себя вычерпывая из ушедших дней.

Коричный песок

Пахли губы корицей,

и глаза фиолетово лились,

выступая в углах бесконечной медвяной росой.

А пески осыпались,

стекали, кружили, струились,

заметая следы, где прошла ты ногою босой.

В этих каменных джунглях

Только солнце нас судит рассудком

И парит, и палит высоко над твоей головой

Хищной птицей, птенцом –

Желторотым, распахнутым, жутким

Онемением времени, к пальцам мокрым

прижавшись, щекой.

Небо высохло. Все.

Бахромой на углах обтрепалось.

А в воде отражается губ завитушек стекло.

Этих раковин мел. Этот мел, чьи кусочки распались.

Этот след и песок. Этот мир, что песком занесло.

Слепая красота

Чувствую.

Слепую красоту

В бесконечных пасмурных минутках,

Желтых одуванчиков листву

В пестрых перьях и зеленых сутках.

Слышу.

Камень падает в рассвет.

Катится по осыпи бессчетно,

Бьется об другие камни рек

Пенными бурунами и четко.

Птицами наполнен окаем.

Запахом и щебетом, и криком,

И полощет флагами простор

Глубиной и синью этой дикой.

Огонек

Как засыпает огонек,

мерцает, гаснет огонек,

и темно-красный уголек

дрожит, отбрасывая тени,

как в вишне спит зеленый клоп,

трещит в огне вишневый клоп,

а я сижу, нахмурив лоб,

и засыпаю, еле-еле.

И тени длинные бегут,

как в парке лошади бегут,

гнедые лошади бегут,

а люди - на прогулке.

И угли темные горят,

а на вершинах льды парят,

и тают сутки и горят

случайные минутки.

И засыпает огонек...

Чувство восторга

Ты чувствуешь восторг, не чувствуя восторга,

а это - время, каменная соль,

осталось только раны ей присыпать

и к краю край пришить кисетным швом.

И все тепло от старой душегрейки,

внутри души, цветной и молодой,

как лист весной, когда живой и клейкий

и к небу и к поверхности земной.

А здесь живешь, как в вечности случайной,

из лоскутков сшивая лоскуты,

с улыбкой бешеной и невеликой тайной,

которая - любовь к таким, как ты.

Гетеродин

В белых подтеках огня

нет каменных дев,

есть парень,

ростом с меня,

он же,

мужчина, круглый как апельсин,

там же, старик

радио - гетеродин.

Парень - бухает,

хотя,

мог бы не пить.

Мужчина - катится:

бабы и дым,

осторожно!

работает кран:

над головой небо,

а внутри - ...

кто-то стер рисунок с полей

и выдавил слово на коже ладоней.

Старик - хмурится

и настраивается на страну,

варит яйца,

разжевывает пахлаву.

Белое солнце - встает и встает,

летит по небу,

падает в синеву

за этот край,

выгнутого вверх блюдца

с каплей смолы и веткой дуба.

Иногда

Иногда

Мне так хочется петь,

что не хочется жить,

мне так хочется жить,

что внутри все дрожит

и из зеркала выдуло все отраженья,

и осталась одна перевитая нить.

Лист опух, пожелтел,

полетел и упал,

а еще, облетел

цвет заката и лал

полыхает на все это синее небо,

где никто никого не нашел,

потому,

что никто никого не искал.

Простуженные тюльпаны

Твои руки похожи на простуженные тюльпаны,

твои глаза, похоже, сами впитывают огни,

ветка сирени набухает, цветет под кожей,

пока лепестки отрываются все эти дни.

А весна придет, а весна все ближе,

теплый дождь на крыше в барабан нальёт,

и бухой прохожий плюнет в небо звуки,

и однажды ветер их произнесет.

Просто так

В твердой белой шоколадке

горький, черный шоколад,

без изюма и орехов,

просто, черный шоколад.

Руки, липкие немного,

я измазался не весь!

Шоколада было много,

он чуть-чуть сломался здесь.

Здесь - он целый,

там цветочек,

я его еще лизнул,

нарисую пальцем лошадь,

там - полоска, здесь - мазнул.

Здесь шикарнейшая грива

шоколадного коня,

на столе валялась слива,

под столом валялся я,

но давно, уже не помню,

может просто отдыхал,

а теперь рисую лошадь

шоколадом "Идеал".

Строитель коммунизма

В небе синем белой лини-ей

Прёт куда-то самолет,

Не зови меня с собою

В этот старый новый год.

Ветер с лысины сдувает

Семь последних волосин,

Солнце светит и сияет

Снег дорожек и равнин.

Мчится облако куда-то,

Где-то там лежит восток,

Ну и пусть лежит, ребята,

Наливай на посошок.

Скажут нам – идите нахер,

По последней и пойдем,

Итальянский клеить кафель

На отечественный дом.

В небе синем белой лини-ей

Прёт куда-то самолет,

Я всю жизнь прошел строителем,

Потому что, я – народ.

КобельЁ

И сидишь такой, распахнутый и гордый,

Под окнАми воет кобельё,

Девушка, что в домике, напротив,

Вешает махровое бельё.

В синем небе вешается солнце,

Вывесив малиновый язык.

Хорошо и весело смеётся

Пьяный в жопу крашенный мужик.

Мимо ходят парами ментолы,

Держат серп ментолы в кобуре,

Истекает кровушкой зеленой

орк дурной на камне и ноже.

Чувствуется в воздухе прохлада,

Воздух ой, сухой и холодит,

Лезет, куда надо и не надо,

лезет в душу, рвет и теребит.

Ой, идитенах, идитенах,

Идите,

И целуйте зло и горячо,

А туда, куда не захотите –

Позже, нацелуетесь ещё.

Не как все

Ты бежишь на встречу солнцу,

улыбаешься во сне,

ты так искренне смеешься -

не как все.

Видишь, в снег уже ныряют

дети, ветки, воробьи,

как снежинки, в небе тают

эти сказочные дни.

Снег лежит сухой и ровный,

белый, синий и цветной,

мир в твоих глазах - огромный,

он - огромный и живой.

Белая гроза

Вода несет себя по водостокам,

По трубам, что прикручены к стене,

По этим жестяным и гладким трубам,

с воронкою на верхнем этаже.

А дождь все льет, как из садовой лейки,

и на востоке белая гроза

Сажает дерево и, сумасшедшим током,

Проскакивает зайчик на ноже.

Горит во мгле окно твоей квартиры,

во мне горит бессмысленный огонь,

Судьба меня несет на три-четыре,

Так хорошо и весело несет.

По белым, жестяным и гладким трубам

Смывает дождь рисунок голубей

И темноту, что грезит о высоком,

И сны уставших, маленьких людей.

А я не сплю, я слушаю раскаты

Высоковольтной песни и грозы,

Учу на слух сползающие такты

И вывожу в два голоса басы.

Ча. Ча-ча-ча.

Часы-демон- стративно- показы-в-ают стрелки:

БольшаЯ по-верх маленькой

елозит брюхом,

ТоненькаЯ- бегает как ненормаль-на-яаа:

"Живемхле-бомединымдУ-хом илиоднииим"-

Не знаю-точнонеточно, но время- НА-

Верно. Вышло.

Про-тик-ало-

Не говоритеЖе...

Про- шелест-тело

ржавыми шестернями,

Цифирь-блатанами сплошными -

Фильтруй базары, браттело...

...СвОлоч-ь ме-ха.

СволОчь...

Сволочь меха...

Механизм- страшный:

Тик. Да не так!

Тик, да не так.

Так. Быть- как?

Дык - быть. так.

перо скрипело ночь пила перо скри-пело...

...Время такое. Время- пефект.

Настоящее- Время.

Стальное перо ЖарПтицы

Во мне стальное торчит перо,

А говорили от ЖарПтицы,

Еще бы?! где там подлечится?!

Уже две лужи натекло.

Еще бы, не переплатить

Врачу, собаке, Синей птице,

Еще б случайно не влюбиться,

Чтобы случайно не любить.

Мы так живем - в одном флаконе,

Кусками неба над собой.

Что люди.

Люди не запомнят,

И счастья не возьмут с собой.

Почем сиреневые гроздья?

Зачем сиренью расцвела?

Парит летающая птица,

Как аллергия от пера.

И нечем мне дышать от перьев,

И больше некого душить,

Лишь шить бессмысленно и верно,

Вставать и для чего-то жить.

Перевернувшийся сонет

Слова, ненужные как стружка,

Что падают к твоим ногам

Кудрявой мыслью.

Простота

и эта легкая лохматость,

Когда слетают облака густыми прядями заката.

Плодов растительный орнамент,

Рубанок взгляда, что скользнул,

Плодовоягодная мушка,

Что вьется над кувшином дум.

И эта легкая небрежность

Второй недели без бритья.

Во взоре - сумрак. Это - нежность

Земной любви и бытия,

И ясность звуков, переливы,

Случайней ритмов и цезур,

Как мыло пахнущее сливой

И ком, который не сглотнул.

Башни

Над нами провисают купола

И башни, наклоненные, качает,

И птица выпадает из гнезда

И, каркая, по кругу облетает

Деревья и стеклянные кусты

И темноту, что вынесло на воздух,

Сгустило дни и нанесло черты,

И уронило отраженья в воду.

Каждая обветренная птица

Каждая обветренная птица,

Что со мной по-птичьи говорит,

Что с утра в окно мое стучится

И вот-вот куда-то улетит…

Это –

перекрашенное небо,

Сотню раз за быстрый зимний день,

разгрызаешь звуки и мгновения,

ледяную жизнь и карамель.

нарисуешь огненною краской

на изнанке тени и зари

птицу, и живет она как в сказке

день, другой, и даже целых три.

Склевывает каменные крошки,

Чистит перья, смотрит на тебя,

и ее раскрашенное пузо,

как костер сгорающего дня.

Ветер, что в ладони шел и ветер,

Что меня когда-то закружил,

Все звенел сосульками на ветках,

Целовал, шептал и ворожил.

Красные косточки заката

Из красных косточек заката,

упавших на синий снег,

выклевывает хлебные крошки

случайный снегирь-человек.

Скользит по небу рябь рябая

и фиолетовым пятном

крадется кошка дворовая

за человеком-снегирем.

Расставив пальцы, вдоль аллеи,

качают ветками дубы,

и тени, кажется, смелее

качают маятник судьбы.

И желтый дом, многоэтажный,

где свет на каждом этаже,

их господин. А воздух - влажный,

сырой и вымерзший уже.

Я все могу теперь исправить

и все вокруг переменить,

быть исключением из правил,

стать исключением и жить.

Из красных кисточек заката

упала клякса в акварель

и разлетелась рябь, и пятна

слились в одно... взлетел снегирь.

Иго

Пил огненный кымыз

от кобыл огнегривых,

ел ржаной туман -

отнял у крестьянина,

десятком овец бродило

и жалобно блеяло мясо,

чуя приход суюнчу.

В тучу сбивал саранчу

голод и злое солнце,

гнал ее на северо-запад

на засеки трусливых урусов,

на ржаные туманы и медвяные реки,

на луга росные

из степи ровной, как стол,

голой, как колено младенца,

выжженной и широкой.

Эй, давай! Давай! Давай!

Много красивых кызымок,

Много воды и травы.

Всего - много. Много.

Прокисший кымыз,

Мокрая вяленная баранина,

запах овчины,

гарь от сгоревшей деревни.

Воды - очень много -

овцы болеют...

Какой шакал сказал, что здесь красиво?

Фанданго с оборотом

А я - мычал у дверей

И вскидывал вверх руки

Складывая их на манер белоснежных крыльев,

Чтобы сыпался сверху снег, а еще,

Разноцветные перья,

Зеленые листья и вата

Из деда Мороза.

Снегурочка, милая, не приходи,Не надо,

Зеленая елочка,

С вот такими шарами,

Следит за нами,

Раскачивая фанданго.

Если хочешь,

Я позову тебя на свой день рожденья,

Буду читать тебя свои стихи, а ты их не будешь слушать,

А будешь повторять, раз за разом, как же все это

мило,

и в комнате будет звучать беспредельная музыка,

а проливаться - пиво.

И услышу я, как ты произносишь слово мудак в три слога,

В три глотка опрокидывая в себя фужер с пузырьками,

А я буду, как гвоздь, весь кривой и ржавый,

Под шляпку прибитый к самой сырой стене.

А пока - я тебя ни зову, ни плачу,

Развешиваю целлулоидный дождь и огоньки гирлянды,

Вырезаю снежинки и чувствую себя идиотом,

Потому что, там, где-то там, внутри

Очевидно верю и глубоко надеюсь.

Реальность, которой нет

Лёгкие вдыхают воздух,

А выдыхают тяжёлый газ,

Темнота набегает волнами,.

Выталкивается через глаз.

Ноги и руки целые,

Ноги ходят, а руки нет,

Сверху падают белые Мухи -

Умирает на пальцах снег.

И когда ничего не кажется,

По прошествию стольких лет,

Всё случайности повторяются,

А реальности, в целом, нет.

Маленький принц

Нарисуй мне огонь на проточном песке,

Отрази облака в отраженьях воды,

Самый быстрый рассвет

Или розу в горшке…

Это слон, он, как шляпа - живет в голове.

Или, знаешь, барашка…

Похож на кота…

Этот – хилый барашек,

А этот – баран…

И по небу бежит уже стадо овец,

А вдали, далеко, где-то есть океан.

Или нет океана…

Есть лужа воды…

Водишь пальцем по луже,

Вращая корабль,

И рисуешь, как-будто бы, кто рисовал,

Паруса лепестков,

Пару слов, пару скал,

Ящик,

Старый парик и цветочный горшок,

Цаплю солнца, мартышку, шарманку, вокзал…

А потом запульнешь и летит самолет,

Сам куда-то летит,

Сам о чем-то поет.

Иногда далеко.

Иногда ни о чем.

У самого синего моря

У самого синего моря,

Росли грушевые деревья и мандарины,

Вырастали дома и деревья,

Цвели цветы в горшках и кустами,

И временами, выпадали дожди

Из новогоднего неба,

Из того, из которого

солнце пряталось за облаками,

Как девица, стыдясь и подсматривая.

А ночью, выпадая из звезд,

Текли реки огня и немного туши,

А теперь ветер шумит.

И – слушай,

Шелестит словами листва

И глотает комок из предлогов и предложений

Икающая сова

И, искры высекающая из сновидений,

Хлопковая музыка и дорожка Луны,

А ночь – короткая,

Как дрожь струны,

Что лопнула на случайном звуке.

Как надутая рыба сом.

Сено еще сырое

Нет тебя- плохо. Есть- плохо тоже.

Счастье не очень видно- очи большие что ли?

Брови в разлет. Косы. Сено- еще сырое.

Небо в разлет. Что же... Небо- еще сыро-ое.

Дождь как- то так... Белый.

Нет тебя- есть Андрюша,

Счастье неочевидно- очи большие что ли?

Камни в расход. Там ли? чувство еще- сырое.

Памятью мять солнце. Солнце, да не - большо-ое.

Сушит- присушит. Уши- длинные. Зайчик с пальчик.

Счастье не очень видно. Неочевидно- горе.

Дуги в разлет радуг. Радужно, а- сырое.

Солнце в разлет- больше. Высохло, да- сыро-ое.

Горы. хребты. круче-

Небо в разлет ночи...

Не закружит в небе,

Звезды не посбивает.

Падают, словно капли, звезды, да, на сырое.

Косим луга в речке. Косами и серпами.

Серебряный Ветер

Тишина и Серебряный Ветер

Недвижим, нелюдим, неслышен,

Словно светом Луны молочным

Опрокинулась вниз река,

Словно тучами расступилась,

Чтобы вырезать здесь ступени,

Чтобы речка в теснине билась,

Чтобы пенились облака.

А в разрывах, каменья неба

В жилах кварца, в наростах мшистых,

Перезвякиванье сосулек,

Просто ветер и звезды просто,

Тихо прыгая апельсином,

Словно солнышком по асфальту,

Ненавязчивые вопросы,

Словно выпавшие из гнезда.

И смеется, как колокольчик

Заливается в ветках ветер,

Серебрится, рябится, мнется

Каждой тенью и тишиной,

Опрокинутой лужей неба,

лунным светом, кусочком снега,

и рассыпанным водопадом,

что обрушился на меня.

Медленно молчим

Тепло. Но почему-то снег не тает.

И кажется - что медленно течет,

И, почему-то, в лужах пропадает

протертый через сито небосвод.

И ты молчишь. И я - молчу. И солнце

отбрасывает тени и парит.

И, кажется, что воздуха все больше,

И, кажется, что в воздухе - звенит.

И хрипло каркают цветные сны-вороны,

и ни о чем не нужно говорить,

пока,

сгребая снег и разбиваяя льдины,

сияют звезды и судьба искрит.

От Светлых дум

От светлых дум,

когда приходит утро,

и свет летит, как бабочка

в окно.

А за стеклом - морозные рисунки

и

неба перевернутого дно,

и елочка

в оранжевых гирляндах,

и кажется,

вот-вот

к тебе придет

знакомый дядя в белой бороде

и тетенька. обмотанная ватой.

А ты их ждешь

и почему-то веришь,

что Чудо есть,

уже,

произошло,

а сам сидишь

и в пальцах что-то вертишь,

и мыслишь,

Крупно,

Но

Нехорошо.

Штопанные

Когда затылком чувствуешь восход,

Сквозь сон и перламутровые стены,

Сквозь тишину и колыханье штор,

Сквозь штопор времени и штопанные вены.

Когда рассудку некого судить,

А сердце хочет трепетно и страшно

Кого-то, в самом деле, полюбить

И встретиться, и встретиться напрасно.

И ясно что, не каждому дано,

Встречая день, рассматривать с изнанки

Случайно выпавшую изморозь и тень,

Шершавую, как дерево из рамки.

Я - люблю

Я люблю,

Когда рвутся гирлянды,

Рассыпая свои огоньки,

Когда сильно накрашенный ветер

Отрывает щепу от доски.

Когда розу зелёной бутылки

Ты вращаешь и смотришь на мир,

Как артист с беспонтовой открытки,

Что собой украшает сортир.

Я люблю, когда листья на почках,

Когда кровью покрасив мочу,

Вспоминаешь какая погода

И используешь жизнь, как свечу.

Когда ты, как орёл над синицей,

Сам решаешь кому умереть,

Сам решаешь, кому будешь сниться,

С кем останешься

Плакать и жить.

Острые края снежинки

Острым краем режут снежинки

Первые дни декабря,

Воздух, пропахший дымом

Каменного угля.

День заполняется шумом,

Словно не то сказал.

Нет, я ничем не болен,

Может быть, жить устал.

Вянет в норе картошка,

Мокнет во рту фасоль

И расплескалось солнце

Солью по мостовой.

Поземка

Сердце бьётся неровно,

Слышу, как ветер бормочет фразы,

Как отряхивает ладони

И как падает вниз мука.

Фонари этой ночью светят,

Небо в розовых толстых тучах,

По асфальту метет поземку,

Вдоль бордюров и арыка.

Я читаю стихи, не слушай,

Нет в стихах ничего такого,

Это просто слова не в рифму

Сами падают с языка.

Я читаю, а ты не слушай

И лови языком снежинки

Этой осени, этой стужи,

Этих слов, что сошли с ума.

Люди едут в своих машинах,

По асфальту метет поземку,

И всю ночь в фонаря сгорает

Перемерзшая мошкара.

Это ветер стучит ладонью.

Кольца

У меня осталось:

Два кольца от гранаты.

Горсть костей абрикоса.

Кисть винограда.

Небо во все стороны.

Снег, что падает на голову и не тает.

Ощущаю себя быком,

Много старой говядины

И колец.

Вода замерзает и падает, отрываясь от крыши.

И я говорю:вот и утро пришло,

Вот и утро и синее небо,

Вот и синее небо и холодно, как в аду,

И снега полно в карманах

И вокруг намело людей и снежинок, выпавших из урагана.

Светлых и тёмных людей,

Раскидало.

Любовь не спасает,

Когда сердце начинает болеть и рваться.

Нужно надеяться на лучшее

И смеяться над тем, что прошло,

И принимать лекарство,

Чтобы было все хорошо.

Глоток воздуха помогает от всего на свете,

Но не на долго.

Глотай сколько можешь,

Как вытянутая из проруби рыба

С золотой чешуей и выпуклым глазами.

В них бегут отражения и тускнеют,

Но в каждом человеке света столько,

Что это неважно,

И воздух сливается в кольца

И кажется чешуей, высиживающей гнездо птицы,

Полярной куропатки надежды

И Полярной совы заката.

Утро вкручивает тебя, как надо,

Где, просвечивая сквозь грани,

Вспыхивает и сгорает

Свет мигающего человека.

Водопад

Сердце стучит неровно,

На ветках и проводах рассыпанный жемчуг,

Склевывают синицы,

Ветер рвёт тряпки и дождь

Оставляет следы на асфальте,

Листва отлетела.

Этой осенью, снова, я чувствую серое небо,

А вижу лазурь водопада.

Мы словно в колодце,

И звезды как будто б виднее

И, кажется, ближе,

но это не правда.

Не вся, не остаток, не часть,

А обычное слово,

Где слов не хватает,

И сил, не хватает,

Но нужно проснуться,

Чтоб кончился ужас

И счастье случилось.

Ведь счастье всегда где-то рядом,

Ведь, правда?

Уходящий свет

Ветер глубокого цвета ржи,

созревшее облака синего цвета,

схватишь рукою и как дрожит

свет, уходящий из человека.

И много травы, что высохла на корню,

венков из соломы и чучела дня,

вороны, что харкает про свою,

василька, выпадающего из огня.

А ветер сдвигает черты и объем,

не трогая воздуха, здесь, внизу,

и дышим мы также, как и живем,

как капли летящие сквозь грозу.

Пингвин

Я ваяю пингвина из снега,

Сверху падает розовый снег.

Нам так трудно найти человека,

Одного человека из всех.

В небе туча, одна на весь город,

Я под нею, верчу колобки,

Мокрый снег наливает на окна

И водою стекает с руки.

Королевские дни акварели

И уже оживает пингвин,

И Качаются ветки у ели,

И Плывет эта туча и мир.

Осень ос

Было. Я тебя любил.

Было. Я тебя жалел.

А теперь, любовь сгорела,

да и я, перегорел.

Или небо в серых тучах

Завалило горизонт.

Просто так. Себя не мучай.

Всё само собой пройдёт.

Выгнет. Выпрямит. Поправит.

Высохнет и облетит.

Это жизнь. Она без правил.

Осень ос, где жизнь дымит.

Старшие сержанты

Давай-ка растянем стеклянную нить,

Отпустим паучка,

По ветру.

Как долго дерево кричит,

Когда листву срывает с веток.

И начинается гроза,

Глотая долгие глаголы,

Взрывая дни и якоря,

Как фейерверк, над головою.

И в трехведерный барабан,

Друг друга обгоняя,

капли

стучат, ушатанные в хлам,

Сержанты старшие в гражданке.

Дождь в теме

Я прихожу на лекции дождя,

Под звон капели, падающей с крыши,

Под сонный цвет холодного огня,

Что опускается на этот город свыше.

В сухой гербарий Астр и Постарел,

Что падают в объятия заката,

Когда летит и падает у стен

Граненными стаканами стакатто.

Где слышу я, как барабанщик бой

В любой пустой, не музыкальной фразе,

Как дождь дрожит на крыше жестяной

И пьяный голым бегает по трассе.

У каждого это случается и у каждого это случается по своему. Кто встаёт ночью, кто с утра пораньше, кто, пока едет на работу или возвращаясь домой, но у любого это случается.

Два дня меня терзал простой, как кирпич, ритм, но я ничего не записывал. Из такого ритма получаются настоящие стихи или популярные песенки, когда раз услышал ноет, бесконечно жуешь и пережевываешь бесконечно.

Вообще, любое стихотворение интонация. Одну и ту же фразу можно произнести по разному. Знаки препинания сохранятся, а смысл может и поменяться.

Звучание в голове холодное, без вибраций, обезличенное, если нет эталонного или запомнившегося. Поэтому, есть стихи, живущие в звучании, произнесенные вслух, а есть, живущие внутри текста, внутри палочек и завитушек.

Стихи Владимира Семёнович в тексте не живут и строки Цоя в тексте пропадают пропало. Это стихи звучания, живущие пока звучат.

Ну, мне так кажется.

Ритм, танцующий у меня в голове два дня, совсем меня измучил. Пришлось написать совсем другое стихотворение. Чём и делюсь.

Как василек над временем и красным

Летали головы бедовых одуванов,

Предпенсионных, с белой головой,

Пылало поле пламенем из маков,

Сгорая между небом и землёй.

И солнце, медленно, карабкалось на горку,

И ветер дул, весенний и цветной,

И запах плыл, знакомый и неловкий,

Жужжал в цветке рассерженной пчелой.

Пространства было много, много было

Внутри пространства неба синевы,

И голова кружилась и парила

Над головою бабочка судьбы,

Как василек над временем и красным.

Гербарий

Ей важны: размер растений,

Форма чашки и листа.

Чуть обветренные губы,

Чуть прикушен угол рта.

Я ношу ей разный силос,

Хоть, траву и не люблю.

На растянутой футболке

Иероглиф Не-Мо-Гу.

Я не знаю, что со мною.

Я - болею. В небе - синь,

Перья облака, тычинки,

И для грусти - нет причин.

Во все стороны - пространство,

Ночь короткая светла,

Всё растительное царство

Не сосчитано пока.

Звёзды падают богато,

Листья гранями шуршат.

Ты ни в чем не виновата,

И никто, не виноват...

Важен ей размер растений,

Форма чашки и листа,

Не цепляет её ветер,

Безразличны облака.

Я ношу ей в клюве силос,

Рву бесчувственно траву,

Всё цветочки собираю,

То есть,

Рву их, Рву их, Рву.

Сказка на ночь

Люди пишут сказки детям.

Как же страшно в сказке жить.

Надо мной летает ветер,

А во рту Цветёт полынь.

Воздух, синий и прозрачный,

Словно Вена на груди,

Почему же мне не важно,

Что там будет, впереди?

У меня есть одеяло.

И подушка, тоже есть.

Лишь бы осень подсыпала

Листья в огненную смесь

Этой страшной, детской сказки,

Этой странной кутермы ,

Где Сгорают насмерть краски,

И живём, такие, мы.

Набросок

Карандашом закрашенное сердце,

Коричневым, малиновым и жёлтым,

И голова, вся в мелких, острых гранях,

С ушами и короткой бородой.

Я ничего, совсем, не понимаю

Ни в людях, ни в идеях, ни в пространстве.

Цветные сны, живые облака

И мелкие рассыпанные пятна.

Скорей всего, художественный образ

Подмена образа, подобие рисунка,

Когда, играя жизнью и мелками,

Втираешь что-то яркое в асфальт.

Мысли в голове

Мерцает свет, а лампочка протухла,

Я в темноте не вижу ничего,

Но слышу как вздыхает кто-то жутко

И чувствую молчание его.

Отчаянно прислушываясь, слышу

Отчаянье и шорох, листопад

И дождь, что пробирается по крышам,

Как в темноте его шаги звучат.

Как жесть скрипит, как по стеклу сползает,

Как за стеною любят горячо,

Как тяжело и яростно вбивают

Ещё, ещё, пожалуйста, ещё.

Но крика нет. Он умер. Не родился.

И света нет, он весь перегорел,

А я, как бабочка, на свет летел и бился,

Но сквозь стекло, увы, не пролетел.

Залип внутри, как в янтаре букашка,

Налип как пыль на листьях и смоле,

И слушаю, как осень дышит влажно

И путаются мысли в голове.

Лазурь

Я смотрю на жёлтый лист,

На железо красных лис,

На бегущие фрагменты

И обрывки из надежд.

Люди счастливы бывают,

Улетают на моря,

где волну волной стирает

Ежедневная заря.

Солнце красит белый свет,

И остатком свежей краски

Я раскрашиваю небо

И смотрю на облака.

Эта глупая лазурь,

Как эмаль в тазу глубоком,

Пастораль и нежность краски,

Отражение моё.

Мимо мчатся мои дни,

Листья, ливни, вздох и слово,

Как коттон висит на ветке

Солнца золотой осколок.

Звуки медленно Плывут,

Люди бьются и желают,

И волну волной стирает,

Оставляя весь простор.

Скоро осень. Все вернётся,

Камни мокнут под дождем

И за тучами не видно,

Где гуляет солнце днем.

Ну и... Бог с ним.

Всё вернётся.

Рыба

Я сижу под зонтиком и чувствую, как выгорают,

Линии лба и ладоней,

Паучками сплетенная сеть,

Вижу край неба,

Тот, что все время тонет

За облаками,

Сбегающими во вне.

В озере топчут песок

Ноги в широких ластах,

Всплывают пузырьки воздуха

И воздух улиток скал.

И – кажется – этот мир почему-то создан,

Лишь для того,

кто все же Тебя искал.

И на встречу, друг другу с ревом бегут барханы

И бархат неба с шелком пустой волны

Сливается и рождает странный

Рисунок,

Окрашенный кровью заката

И нитями из слюны.

Ум

Как море остывает у черты.

На гребнях волн стремительные гнезда

И мусор слов.

Здесь, ласточки вычерпывают воздух

Стремительным движением и просто,

и ветер дует вдоль и поперек.

К нам прилетел из моря мотылек,

Как искра в брызгах выскобленных капель,

Как злой комар, как яркий огонек

Далекого жилья и белых цапель.

Но - звезды пахнут йодом бутылька,

И каждый бульк, в сиреневых разводах,

На три отскока камня – голыша,

Есть лужа меда, спрятанная в сотах.

И воздух прям и опрокинутый грибок,

Как ржавчина и лиственность железа

На море,

как продавленный песок

По форме опрокинутого тела

Приманивает к солнцу облака

И скатывает тени на песчинку.

И слышно, как рождается река,

Закручивая в чайнике чаинку

И чаек в линзе.

Линза – глубока

И синяя, и кит, и серебрянка,

И – движется, сбивая облака

И пену волн к подножию. Улыбка –

Невидима, но, кажется, что есть.

У моря,

У растения,

У камня.

У ласточки,

У мотылька, что здесь

Раскрашен белым в тишину и пятна.

Боковая линия спины

Боковая линия спины.

Рыба легко залетает в чужие сети

Или парит над поверхностью каменных вод,

Хвостами, бриллиантовыми на две трети,

Облетает чешуей и укрепляет свод.

Рыба гниет с головы, потому что жабры –

Гоняют табачный дым, словно морскую взвесь,

А время течет и замирает – как-бы –

Там, далеко, и почему-то

здесь.

Рыбе – легко. У нее, как у птицы – крылья.

Вот и взлетает в небо, сбрасывая якоря,

Все серебро, всплывает и в небе - пыли,

Лишь плавники, что шевелятся и парят.

К пиву

идет орех. Эта соль на рыбе –

Мелкий песок на коже, что посуху облетел.

Из глубины, из всплывающей вверх подлодки,

Из волнения поглотившего море тел.

Пена - щекочет усы - и шуршит по гальке…

Тихо.

Трескается камыш,

уходящих в плавни -

В рыжих трусах и кепке – спасающийся гусем,

Главное – рыба, вплавленная сырками в камни,

Главное – цифры, интегрированные во все.

Рыбный день

Рыба плавает по дну –

Антилопой.

Не всплывает

Кверху брюхом и...

Живет

за стеклом,

И – глазеет

рыбьим глазом и оком –

рот откроет и молчит,

только хвост шевелится.

Немного.

Ах, какие быстрые рыбы и их тени.

Ах, какие с позолотой всплывают дни –

Красноперые. Рассыпаются, обугливаясь, поленья -

Ошкуренные об замыслы

и пни.

Кап

Капало с листьев заката

мыло, смывало людей

с синего винограда,

с дыма летящих дней.

Воздух висел глотками,

словно пузырь, с водой,

что-то не то с закатом

или не то, со мной.

Пятнами жирной глины

солнечный луч слепил

каменный этот город,

где я гнездо свил,

выгнул края горизонта,

реки и потекли,

сверху упало море,

и просочились ли,

Медленные как капли,

брызнули зеркала,

и опрокинулась туча,

выпала и стекла.

Мне не хватает тебя

Мне не хватает солнца

И желаний

немного,

мне не хватает тебя

и кусочки пространства

выжимают дома в –

высота и скорость

во все стороны света

непостоянна.

Мне не хватает тебя

и слова пропадают

в речи

и без-объема

внутри - так же плоско -

звучанье снаружи,

Мне не хватает тебя,

Но в любом -

есть любовь,

движенье

Краски, сгущающее черное и

отражающее

отраженья.

Мне не хватает солнца

Воздух тягуч и

мало,

Мне не хватает тебя,

Потому что всегда –

недостаток.

и удивительно, до чего скучно

перетаскивать жизнь из одного в другое,

чтобы сберечь остаток.

Мартышки Джедаев

Зубы дракона просеяли васильки

Сверху шарашит и капает из дождей

Мир простудил естество пропустил дрожжей

Думал поможет и вылечит от тоски

Не помогло комбАйнер залез в комбайн

Нужно состричь последние колоски

Смолотить овес или связать носки

Развернуть баян шипром пульнуть в лицо

Нарисовать окно выкинуть серп и луч

Во тьме прогрызать отверстия для светил

Световым лучом словно джедай скосил

Этих мартышек выпрыгивающих из туч.

Ветер запутался в проводах

Это ветер в проводах

Режет воздух на полоски.

Это шар, земной и плоский,

Как принцесса на бобах.

Это в гулкой тишине,

Самой утренней и первой

Перехватывает нервы

Серп истаявшей Луны.

И Никто в осколках звука

Не находит ничего,

Смыслы трутся друг об друга,

Небо падает в окно.

Это утро ранним утром

Пьет стаканами «Боржом»

И выглядывает оком

Сквозь случайный окоем.

Это я дрожащим словом

Прижимаю сон к стеклу

И ловлю холодный ветер,

Словно радиоволну.

Мятный дождь

Мятный дождь не зовут.

Он приходит, когда на рассвете,

Мятый дождь теребит

одуванчика. сброшенный пух.

В кукурузное поле,

где спят кукурузные дети,

там, где воздух гудит

от взлетающих розовых мух.

Там, где пыль до небес,

краснощекие алые маки,

что, под ветром сгибаясь,

куда-то бегут и бегут,

там, где солнце горит,

выжигая пожарами знаки,

там, где воздух дрожит,

и не падает брошенный звук.

Где звенит колокольчик,

вращаясь на тоненькой шее,

где вода в арыке,

цвета меда гречишной пчелы,

раствори в молоке

убегающие отраженья,

пей рябину дождя,

мяту губ и гудящие дни.

Фису

В сумраке,

фиолетовыми чернилами и мертвыми словами,

гуляют пары,

смотрят на закат,

и кажется, что деревья говорят стихами,

а они,

листвою шуршат.

В шуме листвы мне слышится междометье,

солнце закапывается с клятвами на крови,

и срывается с крыши, и мчится куда-то ветер,

и пролетают, как птицы,

живые и.

Дни пролетают.

и молодой месяц

режет серпом своим рожь

и вспарывает облака.

И идет дождь,

и колючие звезды светят

на голову мая и каменного жука.

Я - есмь

Я - есмь.

Но, вам не кажется скучным этот сказочный мир братьев Гримм и Песен о Роланде?

По ночам пьют кровь комары и книги, по ночам поют соловьи-дебилы, по ночам орут выхлопные трубы, на ветру шуршат, как сухие трупы, туи и березы, темные дубы, и приходят мысли, но уходят дни.

И на влажный бархат желто-красных крыш выпадает утро. Дышишь и молчишь. притворяясь сонным, чтобы не вставать и еще немного книгу полистать.

В этой нудной книге бабы-колдуны, а в другой, такой же, старые деды жить хотят, как люди, а живут, как все, босиком по стеклам, чтоб штаны в росе.

Веселая корова

Ты не одета по погоде, я весь в блестящих зеркалах, а кошки злые бродят в доме и жрут цветы на свитерах, ломают мебель и полы, выносят всех чужих из дома, и рвут любого на куски, грызут как кости, вдоль излома.

Ты видишь мир, таким как есть, а я не сплю и снов не вижу, и перекрученная жесть лежит спиральками на крыше. Кругом афганцы и дрозды, и со всего земного шара стекают капли из воды, и рыбы пьют из океана.

Гребу руками и веслом, куда гребу не разбираю нас по течению снесло, и про течения я - знаю, но знаешь, небо цвета блю над черепаховою жижей, а облака плывут на юг и задевают сайдинг крыши,

сдувает пепел и зарю, выносит пыль ковров из дома, а я взлетаю и парю, а я веселая корова.

После дождя

Зачем ты вышел ровно в шесть,

лишь утро белым стало цвесть,

и небо стало полосить,

а птицы в голос голосить.

Зачем ты встал сегодня в пять,

когда другие люди спят,

а кто-то видит первый сон,

пришел домой в четыре он.

Зачем ты встал в такую рань,

и смотришь тупо в океан

из фиолетовых чернил

и бледнорозовых белил.

Ну, для чего ты рано встал,

кто разбудил и рассказал,

что бог убогим подает,

а ночью дождь слепой идет.

Нет, ночью не было дождя,

еще неделя без него,

семь долгих дней до четверга,

а он придет и дождь придет.

Хлопок в ладоши

Ветер устал

хлопать в ладоши,

убегать, играть, дуть на лица прохожих,

гоняться целыми днями за облаками...

А ты?

А я?!

А, что это было с нами?

А с нами - стекло

и плывущая пена бетона,

простые желания и красные яйца дракона,

трещит и катается мир, и земля под ногами,

легко прилипает и сминается под сапогами.

Обедненный уран и уцененное слово,

а времени нет.

времени, цифрами и словами, половина второго,

ложкою отделяя кусочки котлет от пюре из второго,

вдруг понимаешь,

столько всего,

что еще не случилось,

но так близко, что слышишь дыхание в ухо,

и веришь, собирая дом, как кубики из гнезда

и колючую, деревянную пирамиду,

а потом все ломается,

потому что, ты вытащил нижние блоки,

Бах!

И оно само по себе упало.

Бах!

И оно упало снова.

И покатилось.

Все вокруг покатилось.

Слушай!

как стучит твое сердце,

подбирай этот ритм похожий,

чтобы и когдабы с тобой не случилось и не

произошло.

В итальянском стиле

Вдруг вспомнишь, что жизнь, вся, в разноцветных зайцах, а к тебе приходит белочка и грызет, а к тебе приходит женщина в итальянском и говорит про все, что ей в голову не придет. А у тебя есть два ящика дихлофоса от крысиных блох и весеннего во дворе, А на тебя смотрит мужчина из списка Форбса, как собака, что пристроилась, в конуре, (и ты понимаешь собаку, но понимаешь поздно, не увидев алого, в янтаре). А солнце роняет мандарины и шкурки на пол, сквозь листву дерева пробивается солнца луч, и словно воском кто-то на мозг накапал, выпадает жирный карась из туч. О, как он трепещет, этот карась паршивый, как он разбрасывается чешуей, как наколка, с него цвет уходит синий, и вместе с искрами впитывается золотой.

И чернеет небо, и каменная смола асфальта остывает, и трескается тишина, и у каждого разноцветного дня и зайца, когда солнце садится, есть тень слона.

Романс из дождя

Небо, так часто, роняет капли дождя на стекло. Лужи двора собирают лето и наше тепло.

Жгут красноперые рыбки, такт, чтоб закат обгорел, и в отражениях зыбких падал злой ливень из стрел.

Смыло листву и дороги, память и пыльные дни, зелень и синь синеоких рыжих девчонок зари.

Жгут красноперые рыбки время пускать пузыри, ведь в отражениях зыбких трудно поймать наши дни.

Небо, так часто, роняет капли дождя на стекло. Лужи двора собирают лето и наше тепло.

Свист полнолуния

В моих венах свистит полнолунье И течет, набухая, рассвет, Проявляется свет и фактура И стекает в оставленный след. Как сирень, что в декабрьских почках, Как хребты из деревьев и рыб, Как фонарь, что опух от рассвета – В это утро из неба и солнца, В это синее небо из слив.

Что ты слышишь, когда повторяешь Этот путь по извивам судьбы? Что ты вспомнишь, когда потеряешь? Что ты сможешь спасти и найти? Как ворона-хохлатка на ветке, Смотришь – видишь: река и туман, Их венозная кровь, серый камень, А под ним – натекло Синей туши в узор и стекло, Это утро в дырявую память.

Хлопок в ладоши

Весна в кровь разбила лицо

просто хлопнув в ладоши,

треснуло стекло и зеркало,

остались туфли в прихожей.

Остались туфли,

они прошлогодней модели

а мы пообедали

тем, что купить успели.

Ели стояли мрачные,

и небо висело зря,

а мне не хватило бинтов,

чтоб обмотать себя.

Обмотал ножку стула,

стул стал почти как новый,

а на кухне сидела весна

с лицом разбитым по-новой.

Полная ваза,

обломанной кое-как сирени,

чьи цветки распускались

и, вздрагивая, висели,

и воздух был глух

и почти прозрачен

каждый глоток воздуха

рубинового и не иначе.

Я целовал твои щеки,

а дождь все придти грозился,

но падали мелкие яблоки

каменные и ледяные,

и слова, что стекали с губ,

как томатный сок в стаканы,

путали тучи и мятный запах

с помятыми облаками.

А знаешь, какое

сказочное будет лето?

С горящими торфянниками

и выгорающее от рассвета,

счастливое от того,

что много воды пролитой

натекло в крупные лужи,

где купаются воробьи.

Собачья жизнь

Как безъязыкая собака,

Которой на роду брехать,

Есть тёплую брюшную мякоть

Желанья выжить и страдать.

Выкусывать весенний воздух

И дули с маком до седин,

Чтоб чувствовать, как пахнет остро

Из ржавой банки от сардин.

И проще сдохнуть под забором

От пули или на сносях,

Чем жить в собачьих теплых норах

На перемолотых костях.

Мечта

Пришли мне зеленых бананов,

сорванных прямо с ветки,

помидор, огурцов зеленых,

в пупырышках малолетних.

Можно бочками, можно - пряных,

можно пьяных до изумленья,

можно рыбы из океана

и лягушек в поре взросленья,

можно каменных абрикосов,

белых, ламповых, ароматных,

краснобоких, как от мороза,

сладких, приторных и помятых.

Криком чайки кричат над морем,

как вороны, над полем бранным,

где седая волна с нахлестом,

то приблизится, то сбегает,

то шипит, оставляя пену,

то ломается вдоль прибоя,

но, когда я туда приеду,

будет лето и все такое.

Но пока - я хочу бананов,

абрикосов и яблок спелых,

пива, кактусов, океанов,

облаков кучевых и белых.

А еще,

Я хочу,

чтоб было

много радости, но в горошек,

огурцов, помидор и сыра,

счастья можно немного.

Тоже.

Проглоченное эхо

Луна молочная плывет,

О чем-то девушка поет,

И ветер воет и идет

Холодный дождь со снегом.

И в лужах тонет мошкара,

Фонарь, что светит до утра,

Вверху плывущая Луна –

За тучами не видно.

А дым камней прибит к земле,

Туман в сырой, промозглой тьме,

Горячий, горький дым во мне

Проглатывает эхо.

Почти цвела уже сирень,

Почти расслаивалась тень,

Слова проматывали день,

Звучали непонятно.

Сегодня снова тот же снег,

Качает фонари без век,

Роняет длинный, мокрый свет

В растаявшие пятна.

И я молчал, я шел домой,

Луна плыла над головой,

Слонялась девушка со мной

И, кажется, смеялась.

И я смеялся, и рычал,

На лай собачий отвечал

И ветер слушал, и молчал,

И в лужах – отражался.

Зеленая трава

Третье желание сегодня. Только, вместо старухи и разбитого корыта выпала знойная женщина-мечта поэта со швейной машинкой. Видимо в первом желании вместо столбовой дворянки была купчиха-миллионщица, а во втором банкирша.

Но, это все равно третье желание, поэтому, дамы и господа, здесь можно настроение себе испортить внезапно задумавшись о смысле жизни или еще о чем, таком же печальном.)

Счастливо,

когда трава звенит - ползет мураш в траве,

Случайно,

когда и ты летишь пропеллером к земле.

И ветер что-то говорит,

пусть чудный, но - мотив,

и кто-то весело глядит,

в зрачок и объектив.

И слышно, как трава звенит,

и мысли в голове,

и видно, как мураш ползет,

единственный, к зиме.

И сверху сыплется крупа,

а после - дождь идет,

и мокрая блестит трава

и выдержанный лед.

И на изломе от полос

ты видишь полосу,

когда на белый снег летел,

как осы, сквозь грозу,

когда малиновый закат

рвал небо и язык,

а ты - то пел, то целовал,

то думал, что привык,

и полз как полоз по траве

усталый и слепой,

и думал серой головой

неглупой и пустой,

а с неба падал синий снег

и таял на глазах,

а ты смотрел куда-то вверх

на синьку в небесах.

перья

Всё, кажется, что сердце разорвалось,

Что растрепались ниточки судьбы,

Искусственные перья Белой Птицы,

Что гнезда вьет на кварцевом песке.

В воде цветные камни и узоры.

Ты видишь мир? Он светлый и льняной,

Он льнет к тебе, обтачивая зубы,

И выгрызает прошлое из сна,

Картинки заплетая в разговоры,

И в пьяные от скуки голоса.

Где эти прожитые, выпуклые дни

Качаются, как ветки на деревьях,

Где сбрасывает небо листопад,

кружащиеся сны в изображенья,

Сгребая жизнь в дымящийся костер.

Ты отмываешь руки до сих пор,

То спиртом, то водой с холодным мылом,

Всё, кажется, что ты еще не стёр

Свою судьбу из папиллярных линий,

Не вычистил из под ногтей сомнение.

И было все. И не было ни дня,

В которых мы себя не узнавали,

Не жрали воздух, теплый и густой,

Горящий, как свеча, под образами,

Как колокол в разлитой тишине,

Которая одна звучит иначе…

Художник

Я ношу свою нежность,

Как осёл, перекрашенный в зебру,

Я люблю эту жизнь.

И люблю целоваться с бетонным забором,

И баллончиком краски

Рисовать новый стих,

Забивая в узоры дыхание ветра.

Слышишь? Голос звенит

И дрожит колокольчик,

Видишь – небо ползет, наползая на тень.

Это рядом с тобою какой-то художник

Обозначил пространство, круги и мишень

На мохнатом шмеле, чередуя полоски.

Человек, как всегда, получается плоским,

Выразительным кажется небо в окне.

Я несу свою нежность, как каменный ослик,

И болтаю ногами в ведре.

У Самого Последнего Самурая

Пока у дерева курила

эффектно девушка в пальто,

я записал стихотворенье

на свежий носовой платок.

Была гроза... Почти, как в мае.

такая грозная гроза -

так ярко посылает нахер

и улыбается в глаза.

Гроза прошла. Но стороною,

в которой утонул закат,

волна накрыла с головою

и с губ сорвался тихий мат.

Ментола вкус и мятный запах

у губ, у дерева, у дня,

у волка, что бежит на лапах

вдоль мериносного коня,

и у меня, что очевидно,

весенний писк и депрессняк

легко срывает камень с крыши,

в платке - семь розовых собак.

Голые ветви деревьев и кустарников. Но одном из них засохшие соломенные кисти. Ползут низкие свинцовосуриковские тучи. Дует холодный пронизывающий ветер. У ларька сидит лохматая собака и смотрит на закрытую дверь, совсем по-человечьи и словно человек с жуткого будуна с утра пораньше припершийся за целебным пенным в аптеку сообщества Неман. Не забыв пенсионное, чтобы получить пятипроцентную скидку на возраст ярких свершений. Чуть в стороне вяло разгорается гроза, которая рычит, куда громче, чем пылает. Поземка без снега лихо закручивает пыль и всякий мусор и бросает его под ноги редким прохожим и старательно хлещет по глазам последней дворовой собаке. В окнах зажигаются огни. По расписанию. Солнце где-то там, за тучами, старательно освещает это мир. Но его не видно. Ни солнца, ни какого-то хоть какого-то мира. Видны несколько локаций. Локация работного дома, локация дома домашнего и ларек. И бесконечный роуд муви, когда не происходит ничего нового, а когда происходит, оказывается, что нужно сменить жанр на более-менее вестерн и от души пострелять голубей и устриц. И вот-вот начнется настоящая весна. Без дураков. Без голубей. Но с моллюсками.

И вот от такого ощущения - ныряешь, забывая захватить с собой воздух и утяжелители. Поэтому, регулярно всплываешь и открываешь рот, как зеркальный карп в японском ботаническом саду Монэ в ожидании Наруто и последнего Дикого Самурая.

Ах, да... Божая коровка уже улетела.

так остро чувствуешь осень,

в весенний холодный дождь,

Когда перевитые косы

рассыпаны в белую кость

на черном и мокром асфальте,

на глине, раскисшей в грязь,

на стеклах и крышах улиц,

где музыка порвалась,

как старенькая гирлянда

из кованных фонарей,

так остро чувствуешь осень,

сквозь чувственную капель,

сквозь все барабаны улиц,

прислушиваясь сквозь ритм,

как звезды перевернулись,

как падают вниз теперь,

как падают, не сгорая

и чувствуя каждый день,

как музыка, но другая,

живет и поет апрель.