Тающий ветер

Евангелие /dev/null

В механической церкви грохочет стальной алтарь И мерцает свеча полупроводниковым светом, Вокруг балки-скамьи, да и в общем-то всё как встарь, Только некому больше давать никому обеты.

Гидравлический пресс никому отбивает ритм – Механической церкви энергии хватит вечность. А вокруг опустевший четвёртый – последний – Рим Вслед за ветром цитирует чьи-то немые речи.

Человек растворился. Да нет. Человек – прошёл. Как проходит болезнь, как проходит банальный кашель. Только струпья заводов, промеж – автострады шов, Артефакты эпохи. Что ж, Евы кредит погашен.

Но не всех забрала в страну чёрных тюльпанов смерть – Неподвластен костлявой железный скрипучий робот, Чья программа – лишь ждать, чей запрет – ничего не сметь, Но программа мертва, а запрет не слыхать из гроба.

И теперь он бредёт, забивая в суставы пыль, Не поняв, что же делать с свалившейся вдруг свободой. Одиночество ныне – его непростая быль Без хозяев-людей, без создателей, год за годом.

В механической церкви найдёт он теперь приют. Говорят, в своё время так люди искали веру – Веру, что их услышат, что их где-то очень ждут. Робот тоже желает последовать их примеру.

Он отправит запрос, подражая, куда-то вверх, Ожидая, как голос вдруг с неба ответит строго, Но молчание станет логичным всему итогом. И тогда он поймёт, что просил бесконечно много У мёртвого бога.

Космический бог

О сделке с космическим дьяволом знает бог,

Космический бог, в космической тьме зависнув.

Желает он ныне, во веки веков и присно

Чтобы распутал ты сеть вокруг бледных ног,

И выбрал одну из звездных кривых дорог,

Ступил на нее, уйдя вслед за богом тихо

А дьявол смотрел бы на вас снизу вверх и ждал,

Когда, увернувшись от ядовитых жал

Божественной истины, ты обнаружишь выход

В самом начале пути. Свободный от слов и выгод,

Космический дьявол ждет, улыбаясь молча,

Сидя за столиком с кружкой дрянного эля

В компании мрачной апостола Самаэля,

Что пишет стихи и кричит, воздымая очи

В запретное небо, в час предрассветный, волчий,

Чтобы космический бог не забыл о нем.

И ты вдруг поймешь, что истины нет нигде,

Что время ты тратишь в космической чехарде.

А дьявол и бог с потухшим в веках огнем

Сражаться давно не хотят, просто ждут вдвоем,

Когда человечество будет готово к правде.

Они прекратят свой космический тет-а-тет

И, за руки взявшись, выйдут из тьмы на свет –

Не пастухи космические при стаде

(Воля дана нам давно, так чего же ради?),

А пара уставших, глядящих в седые дали

Космических странников. Что ж, это их удел –

Остаться и раствориться среди людей.

Но прежде они признаются, что устали,

И скажут тебе странным голосом с ноткой стали:

«Пост сдали».

Падший

«Падший! Зачем мне твои оправдания?

Ангел – не тот, кому ведом покой

Крыльям твоим путь завещан такой:

Взмахом одним потушить жар восстания,

Взмахом другим мысль прогнать о войне.

Пыл охладить королей и сановников,

В пекло смести «невиновных» виновников…

Сложно? Тогда вместо них ты в огне!

Падший, гори же!..»

И вспыхнули крылья,

Ангел упал сквозь кровавый рассвет.

Ангел, нарушивший Божий завет,

Ангел, испачканный бренною пылью,

Ангел бескрылый, утративший силу,

Ангел бескрылый умрет на Земле…

Самаэль

Самаэль поправляет упавшую черную прядь. Он почти всемогущ, он уже повернул время вспять, Десять раз за последние сутки вернулся назад И, букет чайных роз прихватив, вновь идет в Летний сад.

Но не может понять, почему он стоит здесь один, Сатаны заместитель и ангелов тьмы господин, Почему она вновь не пришла, заставляя его Снова ждать целый год вплоть до питерских первых снегов.

А ответ совсем прост, и Лилит уже знает сама, Чем закончится этот глупейший безумный роман: Завоюя ее, Самаэль вновь уйдет по делам, Потому что его сатанинская воля вела.

Ему нужно войска подготовить к великой войне, Ему нужно понять, как на Небо ворваться извне. Семь десятков веков – это срок, Аду нужен реванш. Любить некогда тем, кому Дьяволом выдан карт-бланш.

Но Лилит просто хочет любви, даже если она Падший ангел и демон, и черт знает кто, но вина Ее в том лишь, что ей, как и всем, очень плохо одной… И Лилит Уйдет С Сатаной.

На казни

Белиал наблюдает за казнью и хмурит лоб, Габриэль стоит рядом и хочет обрушить небо - Этим людям вокруг не хватает теперь лишь хлеба, Ибо зрелищем сыты. Для них только голод - зло.

Есть моменты, когда в Преисподней согласны с Раем. Они Бога хотят победить, но совсем не так. И приняв три креста за привычный и верный знак, Вороньё над Голгофой уже собирает стаю.

А те двое стоят - и ни тени былой вражды. "Величайшая смерть," - скажет падший. - "А им всё мало." Габриэль согласится и молча кивнёт устало Попытавшись внушить дать распятому чуть воды.

Но на смоченной губке совсем не вода, а уксус, Да и сотник Лонгин приготовил давно копьё Для Спасителя мира, обряженного в тряпьё И прощающего всех глупцов, подлецов и трусов.

Он найдёт в себе силы продлить время смертных мук. Он поднимет глаза. Он двоим подмигнет украдкой. Он уйдёт. И уйдут следом с чувством гадким Светлый ангел на небо и падший назад во тьму,

Ничего не сказав. Ибо каждый уверен свято, Что Спасителя жест адресован был лишь ему. Одному.

Последняя битва

Мы братьями были, хочу звать тебя так снова. Мы братьями были, но ярость в твоих глазах. И ты не позволишь мне молвить хотя бы слово, Не видишь, не слышишь, с тобою – огонь и прах.

Архангел подходит. Архангел скрывает страх.

Я не собираюсь терпеть больше те заветы, Что нам предписали. Ведомый своей судьбой Я крылья расправлю, Отец что соткал из света. Расправь же свои, брат, и будь наконец собой!

Архангел взлетает. Архангел вступает в бой.

Скрестим же мечи, брат мой, и насладимся дракой. Ты ради людей здесь? Но вижу азарт иной. В душе твоей ненависть, полнится сердце мраком. Коль сможешь, добейся победы любой ценой!

Архангел не может. Архангел повержен мной.

Небесная сталь не таит для меня секретов, И бой станет быстро последней из наших встреч Удар разгадаю твой и накажу за это. Я нынче сильнее. Так стоит ли битва свеч?

Архангел сдается. Архангел роняет меч.

Но мы лишь солдаты, и битвы конец я вижу. Тебя победил я, но армии больше нет. Прах к праху ложится, огонь наши крылья лижет. Уйду я, братишка. Из Ада пришлю привет.

Архангел не верит. И горестно смотрит вслед.

Спираль истории

Под обложкой одной уместить тайны древних царей, Вкус и запах эпох заменить вязью строк на бумаге: Непростая задача, историки будто бы маги. А учитель спешит на урок, чтоб начать поскорей.

Сотни тысяч шагов во все стороны — только песок, Но сверкает на солнце оазис, даруя надежду, И велит возвести здесь правитель в богатых одеждах Караванный сарай для всех тех, кто идет на восток.

За веками несутся века, словно горный поток. И держава сменяет державу по прихоти рока: Соломон арамейцев прогнал от родного порога; Рим театры и храмы воздвиг, он — культуры исток.

Речь учителя льется легко, ею он поглощен, Будто сам был свидетелем тех стародавних событий. И лишь Сидоров зол, он устал, ему хочется выйти, Жаль сейчас только первый урок, дальше будут еще.

Но последний звонок прозвенит, он его подождет, Он сорвется с крыльца и покажет учителю фигу, Он из сумки достанет на свет эту нудную книгу, Он ударит ногой и отправит учебник в полет.

Взрыв раздастся, усеяв осколками горных пород. Рухнут с грохотом храмы, стоявшие тысячелетья. Автоматная очередь, смех: это бывшие дети, Извратившие веру, предавшие свой же народ.

***

Мать заклеит страницы (порвать их по новой рискни). Гулко грянет оркестр над руинами древней Пальмиры. Мы готовы к войне, но желаем и требуем мира! Мы готовы к войне… Но узнать ее лучше из книг.

Цвет вдохновения

На нём была шляпа и серый плащ, Он стоял и, закутавшись в шарф, курил. А над нами нависший небесный плач Был душе моей мрачной совсем не мил.

Я бы мимо прошёл, не задев плеча, Я б как дым растворился и вмиг исчез В этот серый, пресерый, пресерый час, Но он мог мне помочь, я так ждал чудес.

Я к нему подошёл, заглянул в глаза. Я держался уже из последних сил. И пытаясь слова кое-как связать, Тихим шёпотом я у него спросил:

- Простите, А у вас Медиатора Не найдётся?

Мне сегодня Безумно Захотелось Сыграть.

Тогда он, горсти рук запихнув в карманы, И настырных поэтов чем свет кляня, Всех цветов – золотых, голубых, багряных Медиаторов кипу метнул в меня.

Я пурпурный схватил и провел по струнам Моей мрачной, но тёплой ещё души. Вместо звёзд в облаках загорались руны, Ноты космоса вздрагивали в тиши.

Незнакомец в ответ распахнул свой плащ - Там вращался немыслимый вихрь огня. И над нами разверзся небесный плач! И огонь с ураганом вели меня.

Мы играли вдвоём, он огнём, я ветром. Мы шли рядом, но каждый был сам собой. Молний всполохи вспыхивали на фетре, Мы с природой вели настоящий бой!

***

И финальный аккорд. Пламя вдруг погасло, Ветер стих и растаял, здесь только мы На дорожках от слёз, что нам дождь оставил, С незнакомцем вдвоем на границе тьмы.

Он кивнул, закурил и ушёл безмолвно, Мне оставив подарок – две сотни слов. Я вам их рассказал, это было словно В другом мире. Совсем. Ни добро, ни зло.

Я однажды уйду с незнакомцем следом В диком вихре разгневавшихся стихий. И тогда, тем прекрасным и тёплым летом Вам останутся только мои стихи.

Грустный поэт

Грустный поэт пишет грустные стихи о несчастной любви. А несчастная (а на деле - предельно счастливая) эта любовь продолжает смотреть и думать - какая же, в сущности, глупость эта ваша поэзия. А поэт ведь согласен. Он понимает, что стихи - ограниченный набор букв, собранных в разном порядке. Ученый мог возразить, что количество таких сочетаний велико настолько, что вселенная умрет и родится бесчисленное количество раз, прежде, чем будет написано еще одно "Мгновение". Но всем плевать на ученых. Штампы рождают штампы. И несчастную (а на деле - предельно счастливую) эту любовь начинает тошнить от сотен строчек, похожих как капли разбавленного вина.

А поэт продолжает писать. И волнуют его не стихи, а страдания. Он хочет страдать. И давно бы повесился, но тогда не увидел последствий своего патетичного жеста. И лучше б не видел. Дух поэта узрел бы тогда, насколько всех НЕ волнует его кончина. И даже за пеленою из лепестков черных тюльпанов продолжил писать, страдая. А несчастная (а на деле - предельно счастливая) эта любовь пришла на могилу поэта... с мужем. Постояла бы и ушла. А муж удивлялся бы молча, но ничего не сказал, потому что любит ее и верит ей. А духу поэта стало бы от того еще нестерпимее. И лютая боль пронзила его несуществующие члены. А дух Пушкина написал на него эпиграмму, ибо нечего быть таким растяпой. Дух поэта ответил бы в том духе, что вот Дантес и Наташа... А дух Пушкина вызвал его на дуэль. И убил.

И поэт вновь родился бы на Земле. И встретил любовь. Конечно, несчастную (а на деле - предельно счастливую).

Потому что поэты - они как в той присказке про лохов и мамонтов - не вымирают.

Тлен и кровь

У меня в холодильнике колбаса, Кетчуп, пельмени и баночка Lapin Kulta. В герметичном пакете еще Там должна быть кровь, Но я больше не пью, Как все те вампиры культа Гуманистов-отшельников.

Значит - пусто. И впустую уходит холод. В /dev/null, в ничто. Да, есть пиво, и что? Лучше теплое пиво, Чем литры прокисшей крови И пилочка для клыков В косметичке, что носит каждый Вампир и скрывает от тьмы веков И насмешек толпы, Что навесит ярлык иного На любого, кто как и ты Хочет крови бокал...

...И немножко любви и веры. В глазах все серо. Серый мир, Серый дом, а в нем Холодильник серый. Однажды мы все умрем От нехватки крови, Неважно где - В сосудах или в желудке. Главное - чтоб без слез И смеясь над последней шуткой.

У нас ходит такой прикол: Выпить крови у Бога, Но знаешь, Я бы Дьявола укусил, Лишь бы вкусно И ждать недолго. А потом рухнуть в ад-повтор: Отказаться от крови, Обрюзгнув, Втыкать в монитор С тарелкой пельменей И баночкой Lapin Kulta.

Память о любви

Любимая, здравствуй! Всё будто сломалось, Смириться не в силах я с мыслью одной. Она очевидна. И будто бы малость. Но вечер второй я за чашей с вином.

Скажу поподробнее. Встретил намедни Я старца слепого с прозваньем Пророк. Он нёс, как казалось, обычные бредни, Но так убедительно, что я не смог

Уйти, и остался, спросив у Пророка, Что ждет меня в будущем, скрытом от глаз? Смогу ль уберечь я от прихотей рока Любимую? Вспомнят ли в будущем нас?

Пророк мне ответил: «Сеньор Брунеллески! Вы станете мастером в деле своём. Слова ваши будут настолько же вески, Как если б вы были великим царём.

Ваш купол восславит Святую Марию, Сироты войдут в воспитательный дом. Капеллы Флоренции, золото в Риме Любому другому покажутся сном…»

Прервал я Пророка: «Всё это прекрасно, Но я тебя, старче, спросил не о том. Бетонные стены запомнят все. Ясно. Но суть моей жизни – с любимой вдвоём».

Пророка ответ повторить я не в силах, Пугает меня эта жуткая мысль: Всю жизнь проживем мы достойно, красиво И подле друг друга отправимся ввысь,

Но… этим закончится. Что мне те стены? Весь мир – лишь руины, коль нету в нем нас! Подумай, любимая, мы – просто тени. Мы сгинем, исчезнем, свет был и погас.

От всех наших чувств, от любви и отваги, От долгих часов, что гуляли с тобой Останутся только обрывки бумаги И камни на мостовой.

Больничное окно

– Ну что мне сказать о твоем интересе? Приехал главврач на большом мерседесе, Наверно, купил миллионов за десять, А сдачу привычно пропил.

Медсестры стреляют опять сигареты. Хирург наш пытается впарить билеты На дерби «коней» с «паровозами» летом – Смотреть на них нет больше сил.

Механик Толян, что ночует в подсобке, Припрятал в кармане бутылочку водки И будет до вечера добрым и кротким, А после забудется сном.

Бежит диетолог за угол больницы Выбрасывать десять коробок от пиццы, Чтоб больше никто не посмел возмутиться… Такая вот жизнь за окном.

– Смешна и нелепа порой бытовуха, Но знал бы ты, верный сосед мой Петруха, Какая все это услада для слуха – Рассказов твоих череда.

Мне виден отсюда лишь неба кусочек, Но встать нету сил, а терпеть нету мочи. Спасибо тебе. Через несколько ночек С улыбкой уйду навсегда.

***

Мне тоже, признаться, недолго осталось, И, в общем, неважно – болезнь или старость, Судьба наша общая давит на жалость: Молчать предпочту я о том,

Что нет у врачей никаких миллионов, Медсестры не курят, «бомжи» - чемпионы, И вижу я в этом проеме оконном Лишь серый забора бетон.

Девушка в маске

Рисуй же на мне, рисуй! Замешаны густо краски, Мазки на щеках, носу! Рисуй, незнакомка в маске!

Индиго, шафран, кармин, Взрыв цвета средь серой массы – Наш танец среди руин Эмоций ночного часа.

Танцуй же со мной, танцуй! Пусть вихрем взовьется пляска, Как страсть эта нам к лицу! Танцуй, незнакомка в маске!

Условности гоним прочь, Запрыгнем, разбив посуду, На стол! И запомнит ночь Наш танец с тобой, как чудо!

Целуй же меня, целуй! Твоей я желаю ласки У дьявола на балу! Целуй, незнакомка в маске!

С тобой я среди огней, Влюбленный безумно, сильно! Но будешь ли ты моей Навечно…

…Звонит будильник.

Зеркальце, свет мой

— Зеркальце, свет мой, скажи, разве все так плохо? Ужасы прошлого давят и застят взор. [Вместо заутрени слышится пушек грохот,] [Вместо псалмов дерзкий марш запевает хор.]

Я обернулся, но там только клубы дыма. Зеркальце, свет мой, я правда хочу понять: [Что нам развалины очередного Рима?] [Что нам истекшая потом и кровью рать?]

Зеркальце, свет мой, я думаю, есть надежда, Я не поверю, что в прошлом был только страх. [Трассеры ночью лучом путеводным брезжат,] [Взрыв мегатонный не даст умереть впотьмах.]

Зеркало, хватит! Ты помнишь не только это, Столько прекрасного в каждом из ста веков. Дружбы, любви, как их мало в твоих ответах. Переключи… — Может, хватит уже стихов?

Хочешь картин пасторальных? Рецепт не сложен. Чуешь сарказм? Так куда ж без сарказма, да. Сможешь найти на Земле хоть одну песчинку, Только одну, что омыла не кровь — вода?

В пару найди к ней таких же сто сотен тысяч, В стёкла спеки, нанеси амальгамы слой, Сразу реши, что захочешь на раме высечь С пафосом, типа «Добро побеждает зло».

Рядом повесь, мы красиво смотреться будем, Камень и проза, лёд и волна — к беде! Я улыбнусь, а история нас рассудит. Будут картинки. Да только вот правда Где?

Приказ

Человек погибает. Таков злой рок, Но лишь первая жертва большой войны. Дальше выстрел за выстрелом суждены: Дипломатам на будущее урок, Что отныне солдатам не снятся сны.

Композиты обшивки сминает залп. Флагман жив, но мгновение — и умрет. Ожидание мира который год; Но пока трепачам рукоплещет зал, В мясорубке сражения гибнет флот

Орбитальных орудий не слышен гул, Но за каждым калибром таится смерть. В атмосферу войдут, породив волну, Миллионы снарядов — ландшафт сомнут И планету сожгут. Нужно лишь посметь.

Год за годом покоя не обрести. Даже звезды — лишь уголь в горниле битв, Чтобы сотни систем удержать в горсти. Но из пепла галактику не спасти: Человек сам собой оказался бит.

***

В тишину погружен генеральный штаб, Но предательски мелко дрожит ладонь. Мысли только о будущем, но я слаб, Чтобы все изменить. Я в истоке зла…

— Ваш приказ, господин адмирал? — Огонь.

Каренина влюбилась

Смешалось всё. Но это только слух. А я предпочитаю верить фактам, К которым ни один не будет глух, Которые, забыв про чувство такта, В салонах и балах, шепчась украдкой, Узнают все. К чему я, ваша милость? Сомнений нет – Каренина влюбилась.

Не всем по нраву этот дерзкий шаг. Свет возмущен и дальше будет хуже. Надеюсь лишь, что не дойдет до шпаг И пистолетов. Болтовни досужей С лихвою хватит брошенному мужу, Который и не знал, как все случилось. Итог един – Каренина влюбилась.

Гудок прорежет жаркий майский дух, И паровоз, стуча, прибавит скорость. В окне улыбки лиц счастливых. Двух. Что мчатся прочь сквозь питерскую морось, Желая все забыть и жить не ссорясь, Любить, смеяться, звать друзей для виста... Каренина влюбилась в машиниста.

Сгорим!

Забудь про все. Есть только я и ты. И этот август вспыхнет жарче ада. Воспрянут в пламени и чувства, и мечты. Встречай же нас, горящая Невада!

Педаль до пола! Плавься, колесо! Залит бензин до горлышка на баке. Песок и небо, небо и песок, И мы с тобой на старом Понтиаке.

Гудит толпа, диджей заводит ритм, В пустыню нас уносит танца вьюга. Здесь всё горит с заката до зари, И мы сгорим в дыхании друг друга.

Сгорим без слов, иного нет пути. Молчание ценней всего во мраке. Сгорим от чувств и к звёздам улетим С тобой вдвоем на старом Понтиаке.

То наша ночь – эпоха или миг, Секунда станет веком, век – секундой. Толпа исчезнет. В мире - только мы. Не навсегда, но ждать иного трудно.

Что есть, то есть, путь жизни не простой, Нам правды не расскажут зодиаки. Но утро, что придёт за ночью той, Мы встретим вместе в старом Понтиаке

Корона для короля

Уж полон неф, готов архиепископ, Аббатство ждет и ждет гвардейцев рать, Сановники, в соответствии с запиской, Построились. Лишь мне одной плевать – На голову напялят и опять Полвека ждать, когда те гусаки Три раза прокричат: «God save the King!»

Смотрела я на этот цирк веками: Династии сменялись, я – все та. На бархатной подушке под замками Легко понять одно: жизнь – суета. Король умрет. Холодные уста «I am the state!» прошепчут. Не тая, Отвечу: Государство – это я.

В поисках правды

Жили в одной отдаленной деревне Два старших брата (а младший женился). Жили недурно, хозяйство шло в гору, Даже с соседями было все мирно.

Как так случилось, никто уж не вспомнит – Братья решили деревню покинуть. Не ради денег и не ради славы, Братьям хотелось найти очень правду.

Долго ли, коротко, шли сквозь чащобы, Плыли морями, слетали на Марс даже (Там было пусто, что очень логично – Маск только через столетья родится).

Но от идеи своей отказаться Братьям (ура!) не позволила гордость. Так что шли дальше – до края планеты, Чтобы о правде спросить черепаху.

Галапагоссы им очень понравились – Солнышко, птички, но важно другое. Там обнаружили братья шамана Ста с лишним лет, от рожденья слепого.

Вынырнув из наркотической дымки, Старче похлопал пустыми глазами, Выслушал братьев, хрипя усмехнулся И рассказал о священной пещере.

Та находилась на этом же острове, Надо пройти лишь с пяток километров. Братья воспряли, с улыбкой поднялись И зашагали меж скал и кустарников.

Воздух был сух, но хотя бы не жарко, Пять километров (вернее, все десять) Стали историей. Братья увидели Щель меж камней, а над нею чуть видное

Слово одно (долгожданное!): «Истина». Братья, пихая друг друга локтями, Жизнь позабыв перед целью всей жизни, Внутрь забежали… На месте застыли.

Там было пусто, промозгло и холодно. Капли, со сводов пещеры сверзаясь, Падали в лужу и там исчезали. Первый из братьев на пол опустился:

«Вот, значит, как. Неприглядна же истина. Сырость и холод – итог нашей жизни? Ради чего, брат, скажи мне на милость, Все эти годы искали мы правду?»

Не удостоил его брат ответом, Лишь улыбнулся и вышел наружу. Вскоре вернулся, однако, он с хворостом, Бросил на землю и щелкнул огнивом…

Пляску устроил по стенам пещеры Свет от трескучего яркого пламени. «Помни, братишка, и людям поведай: В чем наша правда, решаем мы сами!»

Ответ Гамлета

Векам назло! Давай уже на «ты»! За гранью смерти не до ритуалов: Для брудершафта не найти бокалов, А публика – тупицы и скоты, Не отыскать здесь разума цветы.

Но есть свободные от всяческих оков. Да, бедный Йорик. Жаль вы не знакомы. Душою, а не званием влекомый, Шута средь королей играть готов, А здесь стал королем среди шутов.

Не смейся, друг. Есть титулы и выше, Но нет почетнее для мудрецов. Шут не боится потерять лицо, Зато он каждый день свободно дышит И может говорить… Но тише, тише…

Шаги за дверью. Видимо, Лаэрт. Он даже здесь себя простить не может За вероломство. Лезет вон из кожи, Чтоб искупить вину за столько жертв. И как же много в нем знакомых черт.

Не будь я мертв, не снесть мне головы, Но я не мать жалею и не дядю, А дурней, что ввязались шутки ради. Слова мои исполнены. Увы, Но Розенкранц и Гильденстерн мертвы.

Не важно. Все равно уже убит, Тот человек, что пишет эти строки. Запомни только, все мои уроки Сведутся к одному: живи, люби, «To be» однажды станет «not to be».

Письмо Гамлету

Быть или не быть, Вот в чем вопрос. Довольно, Гамлет, рассуждать о смерти! На философию упал сегодня спрос. Здесь, принц, мне лучше на слово поверьте. Теперь в почете секс, коньяк, вино, Текила, суррогатный виски, Кинематограф, рухнувший на дно, И песни под гитару по-английски. Последнее – неплохо, милый принц, Сам подпевать люблю им иногда, Особенно среди знакомых лиц, С которыми я не разлей вода. Друзей хороших мало, что сейчас, Что в ваши непростые времена. Пора бы научиться отличать, Где брат, где друг, где просто старина. Я в дружбе, принц, не клялся никогда. Подобный шаг сродни любовным клятвам. Сродни тому единственному «да», Что вопреки судьбе и миру свято. Я о любви не стану говорить, Вы сами много в жизни повидали За горстку лет. И некого винить, Что в этой пьесе большего не дали. Пора прощаться, в сумерках стена, Перу лишь лампа освещает путь. За Вас бокал злосчастного вина Я выпью! И попробую уснуть…

P.S. Мой принц, Офелию просите Меня в ее молитвах помянуть…

Умирать на чужой земле

Умирать на чужой земле Мерзко. Умирать на чужой земле Страшно. Лучше линию фронта в котле Резать, Но судьба рассудила — в огне Башня.

Бой окончен, остались следы Драки: Рядом «Тридцатьчетвёрка» и я — «Трёшка». У нас вечность есть, чтоб рассудить, Враг мой, Чья ответственность это и чья Ноша.

Впрочем, что говорить, из нас ты — Дома. Умирать за родные края — Слава Пара выстрелов, каждый застыл Тонной Только памятник ты, ну, а я — Свалка.

Я не знаю, кто будет потом Править. Исторический взгляд — не удел Танка. Мой удел — В тишине, во мгле Умирать На чужой земле.

Игра в любовь

Игра в любовь на уровне "insane". Мы будем вместе лишь в мечтах друг друга, Сокрытые от дружеского круга И от чужих - ни шёпота не смей.

Молчание - ценнейший наш союзник. Все наши чувства - сборник пантомим, Но сотни слов с тобой изобразим Одним лишь взглядом. И попросим музу

Облечь слова в красивый горький стих, Невидимый никем в огромном мире Помимо нас. Но вот - вдвоём в квартире. Представь: погасли лампы, город стих,

На поцелуй ответив поцелуем, Ты скажешь всё. Короткое "люблю"? Но я на нём тебя остановлю. Молчи, молчи, слова уже уснули,

И мы уснём хотя бы в этот раз С тобой, забыв о правилах и нормах, Укрывшись в шёлке от последствий шторма, Который рушит мир и рушит нас.

И в этом шторме я, возможно, сгину. Любовь к тебе мучительно сложна. Но раз есть ты, зачем вообще нужна Игра в любовь на уровне "beginner"?

Когда-нибудь

Когда-нибудь, когда мы станем пылью,

И солнца свет прольётся из глазниц,

Цветы воспрянут на клочках страниц,

И то, что было сказкой, станет былью.

Трансцендентное и Кокто

Будда общается с Жаном Морисом Кокто, Сидя в заброшенном Храме Вершины Мира Где-то на склонах таинственного Памира, И утверждает, что каждый из них - никто.

Каждый из них в равной мере всесильный бог, И позабывший о доме продрогший нищий. Жан покосится на блюдо с горячей пищей И, не стесняясь, скептически сморщит лоб.

Будда вгрызается в жирный свиной шашлык И утверждает, что нет в аскетизме смысла Что трансцендентному не отразиться в числах, Что времена строгих правил давно прошли.

Делай, что хочешь. Таков, - говорит, - закон. Это залог столь желанного всем покоя Ибо бессмысленно драться с самим собою - Твой оппонент до морщинки тебе знаком.

Жан, приглядевшись к Будде, узрит себя - Точную копию, словно на киноплёнке - Серую, но живую и столь же тонкую, Полупрозрачный кадр с головы до пят.

Он растворится, и станет вокруг темно, Голос возникнет словно из ниоткуда, Поэтов, мол, публика скоро совсем забудет. Поэтому время не трать уже, выйди к людям. Можешь бояться – для этого есть вино, Но Снимай наконец кино.

Проткни

Про- Ткни. Иголка протащит нитку. На коже - красное, жидкое. Липкое. Железным привкусом сводит, Но ты же живой ещё. Вроде.

Проткни, Если хочешь почувствовать боль Если строки не возбуждают. И тают. Питают бессмысленность, бесперспективность И вместо картинок на буквах неровно - патина.

Проткни. Привяжи к себе Небо. И земли, где ещё не был. Волною, тропою, проводом Скручивай без петель (Не поздно ещё взлететь).

Рифмовка статична, Извечно логична, Вот только давно даже близко не лична, И крика не слышно. Не веришь, что рифмы воскресли?

Но если Твоими стихами кто-то себе протыкает душу, То может Ты ещё нужен?

Следы наших ног

Разведи руки. Иди полосой прибоя. Разведи руки. Смотри - за рекою свет. С этих стен гром не гремел канонады боя, Только лишь звон колокольный за столько лет

По песку ноги ступают почти не слышно, Вокруг нас вечер, и город мостов молчит. Вокруг нас ветер волну за волной колышет Вокруг нас... жизнь, что тебя от меня умчит

Сколь всего было, и утро как будто поза- Но хоть день долог, закончится даже он. Наш с тобой стих обернется обычной прозой, Улетишь ты, превратившись в привычный сон.

Без тебя пуст станет город, что ждёт стихии. Мне б найти место, но заперты все сады. Я бреду мимо, в кармане слова сухие – МЧС просит беречься и ждать беды.

Не понять им, что совсем не страшусь реки я – Никакой шторм не сотрёт наших ног следы.

Образ твой

Ты знаешь, я жалею очень часто, Что был рожден бездарнейшим поэтом. Мои слова не выразят всей страсти Волшебных чувств, но как сказать об этом?

Я бы хотел писать твои портреты, Холстов и красок вовсе не жалея. Во мне твой образ, говорят эстеты, Рождает музу. Только ей я верю.

Не забывай

Хмаркою серью испито небо, Солнце разбито, разлито... И Сколько б на улицах этих я не был, Перед глазами глаза твои.

Дрожь пробирает. Ладонь в ладони. Сложены. Между - ни слова лжи. Сердце у сердца. Там похоронена Сложная формула нашей любви.

Дрожь переходит в дождь. По лужам Тремором гулко трепещет пульс. Зонт давно выброшен и не нужен. Вспомни тот день - я к тебе вернусь.

Капли ли, слезы ли - солнце сушит. Плачет природа в урочный час И столь же быстро заместо стужи Жаром прибрежным обнимет нас.

Дождь переходит в жар. Теплее. День превращается в пять утра. Калейдоскопом я мысли склею, В губы целуя последний раз.

И, это важно, в любую погоду, В любое ненастное время дня Можешь меня ненавидеть даже, Но Не забывай меня

Холодно

Холодно. Берег, укутанный в сны. Волны одеты в гранитные глыбы, Пылью проносятся мыслей изгибы. В небе, безмолвная, вместо луны Мёртвая рыба.

Город седеющий смотрит устало Окнами тёмными. Он терпелив. Я бы сбежал от него, но увы – Там охраняют подходы к каналам Мёртвые львы.

Призраки чувств разлетаются вдаль, Всажено в сердце предательство спицей: Мне не забыть и не спиться. Не спится. Ангел-хранитель упал на асфальт – Мёртвая птица.

Что-то разбилось на сотни частей. Ищут осколки души в подворотнях Псы Петербурга. Он дал и он отнял. Только не смогут отныне взлететь Мёртвые бабочки В животе.

Там

Я – ниоткуда. Со мною по небу кот Тайным созвездием бродит меж звёзд привычных, Прячась от взглядов, выслеживая добычу – Сны, пересуды И тени забытых слов.

Каркает ворон. Он призрак на глади луж, Лишь отражение тьмы в наших грустных душах. Мрачный попутчик. Сейчас он тебе не нужен – Прячется в кронах, Застыв в ожиданьи стуж.

Я улыбаюсь, Смотря с высоты на мир, Гладя ладонями шифер покатой крыши. Вечность назад я из тени сокрытой вышел, Пестуя хаос. С тех пор я всего лишь миф.

Миф иллюзорен, И всё же поверь в меня. Я подарю тебе мир бесконечно сложный. Я сотворю его. Да, я слепой художник, Красящий зори И утренний час пьяня.

Хочешь со мною? Касаясь едва-едва, Тихо шагая по струнке меж сном и явью – Там будет всё, что мы только себе представим, Чудной страною. Ты только шепни мне «да».

Рухнет звезда – Кот небрежно махнёт хвостом, Путь укажет в ночи густой,

И где-то в волшебном «там» Я руку тебе подам.

Ведьма промозглых топей

Съешь моё сердце, Ведьма промозглых топей. Слово твоё, как опий. В вечности смерти Я не хочу кричать.

Сгинет в пучине Имя моё навеки. Вновь тяжелеют веки. Стану ничьим я, Сына забудет мать.

Тьмою сомкнутся Воды чернее дёгтя, Мох раздирают ногти. В шелесте гнуса Слышится «Ты со мной

Ныне и присно, Как завещал ваш идол. Всё, что ты раньше видел – Призраки жизни, Отзвуки вещих снов.»

Привкусом торфа Слово твоё проникнет, Ярким пятном брусники. Бездною мёртвой В лёгких хрипит вода.

Я тебе нужен? В смолкшем навек болоте Грудой нетленной плоти.

Пей мою душу. Что мне ещё отдать?