Тайны таиландской кармы

Бабочки садились

Таиландцы единогласно вежливо смотрят на иностранцев, являясь мастерами двусмысленности, но секреты сохранить не способны. Те просачиваются по всему Бангкоку со скоростью высокомеханизированной телефонной службы, и хуже того, что ужасно утомляет, они верят в то, что автомобиль едет от гудка, они ездят по двум дорогам на односторонней улице – на их вождение влияют приливы… Как это делают в Венеции Дальнего Востока таиландцы больше настроены на лодки, чем на автомобили. Некоторые вещи действительно не изменились… В то утро лотосо-землянка медитировала в позе жаренной рисовой птицы наслаждаясь одиночеством и влажностью, которая, казалось, скрывала неспящий провокационный город, вместилище интриг, секретных зон. Влажные тропики, смутно обозримые кварталы секс-туризма, храмы – остров Самуи отдалял ее от города скрытый пеленой тумана, усыпляя подозрительность в повисших каплях дождя. Шел первый месяц акклиматизации, у нее по-прежнему кружилась голова, но чувство счастья усиливалось с каждым днем пребывания в чудодейственной стране.

На каменистых отмелях чирикали птички, напоминающие белокрылых цапель. Желтые носы отражали лучи не появившегося солнца. Перекликаясь мыслями и вещами словно навещая старых друзей, бабочки садились на сухие листья, золотыми крыльями цепляясь за края ветвей… А ветерок все не унимался и напевал мелодию раннего утра.

«Как мне узнать один и тот же мир в чужой стране? Надо столкнуться с собственными инстинктами, страхами, колебаниями, травмами… Наводнение, чума, насилие…» Он проснулся в дурном расположении духа. На часах высвечивалось семь утра, словно ожидая последнего предложения, без двух минут семь. Он поселился на острове неделю назад в качестве туриста, но качество поэта отравляло настроение. Почесав чуб, он потянулся…

В первое полнолуние

В первое полнолуние мая по лунному календарю, в день почетного поднятия буддистского флага и пения гимнов в честь дня рождения Будды, до того, как цветы увянут, а ароматические палочки сгорят напоминая, что жизнь подвержена разложению и разрушению, Весак посылается людям людьми из готовности жить словно в жизни есть смысл.

Витамин поэзии давно перестал на него действовать. Он пробовал и у него не получалось, а потом и получаться пробовать перестало… Однако надежда, что доминирует в мышлении подобно свечам, плывущим по воде на зеленых листьях, создающим эхо ночного неба и реку света, в мирном созерцании экзистенциального одиночества среди других таких же свечей не гасится, а, если гасится, то зажигается на следующий праздник.

Как слепой червяк из лабиринта в зеркале возникло небритое лицо. Он осмотрел себя, – «осунулся» – произнес, не говоря ни слова.

«Потекли бы слюнки» – подумала она, вспоминая вчерашний разговор между двумя девушками в секции медитации при буддистском монастыре, куда она приехала справляться со стрессом и научиться беспристрастно смотреть на мир. Их пресноводная рыба хороша, домашнее кари с листьями бамии, украшенное маданом – тайский фрукт – превосходит все ожидания! А грибы земляная звезда в подливке…ммм…пальчики отъесть можно.

«Я голоден» – сказал он отражению и натянув хлопковые брюки, белую футболку и сланцы, думая о голоде словно о муках любви, он вышел под кокосовое небо на пару… Калитка скрипнула с доблестью гигантских качелей Бангкока, хотя, по сути, представляла из себя бамбуковую хижину среди многовековой чайной плантации и оказался по дороге к ней. Сам того не зная…

А она, выслушивая плачущую по телефону подругу, измученную навязчивым любовником – допустим она любила говорить по телефону, этот момент нужно продумать, а еще лучше переписать, какая подруга, какой телефон?! – натягивала белую юбку, нет, джинсовые шортики и плетеную маечку наподобие ямайских шапочек, с великолепием страсти выбрала такие же кожаные шлепанцы и отправилась по дороге к нему. Сама того не зная…

Крахмал риса

Крахмал риса посевного раздвину из которого изготавливают бумагу и которым кормят скот, эту азиатскую длиннозерную хламину, что возделывали более девяти тысяч лет назад, неспеша, и увижу первопричину, к которой течет река, и потихоньку прикину как рисинки поют воде: «Оплыви…»

Рисунки фантазма сквозь блеск любви… и сама к ним песней хлыну…

крутилась у нее в голове песенка пока деревенская пастораль колоссальной симфонией спокойствия представала в непринужденном свете под жужжание стрекоз. Легкой походкой она направилась в сторону города Сураттхани, что означает «город хороших людей». Сегодня планируется великое празднество после ловли рыбы или вместо нее, и Амалия – так звали девушку – вознамерилась посетить один из храмов, но учитывая слабость к альпинизму и отдаленность от всех осуждающих выбрала статую Биг Будды в горах. Дорога в горах нереально сложная, справиться с крутыми подъемами и спусками, так гласил путеводитель, под силу либо хорошему байку, либо внедорожнику. Ни того, ни другого у нее не было… Но золоченная, смотрящая на восток, с приподнятой ладонью, вытянутая на высоте шестьсот сорок пять метров над уровнем моря, оказавшаяся макушкой в середине облаков голова Дипанкары манила ее. Подпираемая слонами с белыми бивнями и другими животными…

Как знаки восточного гороскопа незнакомые монеты гремели у него в кошельке. «На чужие медные копейки, нынче ни товара, ни монет… Господи, скажи, что тебя нет?!»

– Не подскажете, где можно взять в аренду мотоцикл? – спросила она у европейского вида парня, проходящего мимо.

Он смерил ее взглядом.

– Вы говорите по-русски?

– С трудом, – пошутила она.

– Я вчера купил бензин в бутылке и одухотворенный приобретением загадал желание загрязнить прекрасный воздух выхлопными газами.

Она поморгала. В ее планы входило уединение на острове с видами на материк, белая футболка в синюю полоску, или синяя в белую полоску, скорее да, синяя в белую полоску, застирано-синяя, вел себя странно. Но казался обаятельным.

Меркурий произнес: – Я не предлагаю вам прокатиться со мной, но для того, чтобы добраться до того места нужно изрядно попотеть. Меня зовут Меркурий. Без бензина автомобиль не фигачит.

Как засосанная в черную дыру рта, она наблюдала за словами, вылетающими словно птицы, и избегала искринок глаз. Она часто избегала зрительного контакта, но с ним ей хотелось задержаться. Переминаясь с ноги на ногу, выдерживая ничего не значащую паузу, она, не замечая, как в груди трепещется сердце, она одарила его одинокой улыбкой, и отвернулась провокационно как примадонна, которую только что разбудили, и она еще полусонная…

– Вы думаете, до вечера мы успеем заправиться и доехать?

Быстрее баттерфляя

Марина дель Рей, Бел Эйр, Малибу,

мои любимые районы горят,

лесные пожары никого не щадят,

сильные ветры, бедствие у океана на берегу...

Распространялся огонь быстро,

прыгал с одного места на другое уничтожая прописки

голливудских жителей, не обрызганный дождем.

Край тебе неблизкий...

Я завтра продолжу эротику по-буддистски.

Ты хочешь быть снизу?

Я не совсем поняла, ты ведь не любишь быть низким

или твои фантазии докапываются до самых непредсказуемых поворотов журналистки?..

Плыть хочешь быстрее спортивного баттерфляя

избороздив вдоль и поперек?.. А я ныряю

по-собачьи,

ты дырочку под попкой и выгнутую спинку уже не хочешь, червячок мой склизкий?

Слезками побрызгай, ты горишь и твой дом мародерами за ценностями тайными обыскан.

Уничтоженный пронзительным дождем голубых глаз

– Мне нравилась атмосфера затхлого базилика и пересохшей марихуаны, которую Бангкок испускал из невидимых ноздрей ночью, когда маленькие мотоциклы утыканные голыми лампочками – передвижные закусочные, приезжают со своими товарами, освещенные восково-желтыми лампочками и продают «небесные креветки». Насекомых в Индонезии едят все, кроме европеоидов. И в Таиланде едят. Маленькие старички с татуировками, джинны ночной еды, их привозят, проносятся на высокой скорости мимо. Продают все, секса помимо. Бай най конкурируют с тысячами бледно-зеленых лотерейных билетов, буйством дешевой одежды. Мне нравилась эта бешенная гниль… –

рассказывал Меркурий Амелии, слегка прихрамывая пока они шли за мотоциклом.

– Что случилось с вашей ногой? – из вежливости спросила девушка.

– Наступил на колючку… сухой метафизической вдовьей травки Хи Юм – договорил он, не придавая слишком большого значения недугу.

– В первые минуты ночи Бангкок мне тоже нравился, а потом я засыпала… Что означает «небесная креветка»?

– Стрекоза! – выпучив глаза напугал ее он, сделав внезапный наскок в ее сторону и растопырив широкие пальцы кистей. – На углу Шхран Нок много таких было, без словаря не закупишься.

– Вы ведь жили здесь?..

– Нет, жил не я – сказал он, поморщившись. – А вот и цаца. Мне кажется, Бангкок – это город, где реальность полностью поддается возможному торгу. В этом месте мужчины могут вести себя как гомосексуалисты, их мужественность не обсуждается, она сжатая, конденсированная, сгущенная. Европейцы, иммигранты с севера, расслабляются. Тебе нравится? – указал он на черный с облезлой краской двухколесник.

– Припаркуем в освещении плавающих свечек и понравится.

– Лолита…

– Амелия – поправила она.

– Садись сзади и крепко держись за мою спину, девочка. Я введу себе наркотик и поедем.

– Вы наркоман?

Он нежно погладил ее по головке, уничтоженный пронзительным дождем голубых глаз. Взгляд продолжал проникать внутрь него пожирая его вопросами, не проливая ни единой слезы, пенящимися от героина белками. Шприц уже валялся под ногами…

– Нет, что ты?..

Нависали пальмы колоколами, ветеринарами животности разлуки и соединения, и длинных, длинных трещин докторами, что слижут, появившись ниоткуда другие ссадины как души детские, которые растут из-под земли гигантскими толчками.

Тронулись

Когда они тронулись в путь на небе уже сияла одинокая планета Венера, планета варваров, но чувствительный язык месяца никак не мог дотянуться до нее, он пытался достать издалека ее словно мы, когда волнуемся и говорим коричневое, а думаем, что золотом переплюем. Тогда он толкнул сильнее, так глубоко под этим углом, что она могла бы закричать от приятного удовольствия и нежное вытье Венеры услышала Амалия под тех часов битье.

– Забудь, где это закончится, чувствуй свое тело – сказал он, прижимая ее колени к своим бедрам.

От него пахло скулящими псами и средним пальцем на руле, вбирающим живительную влагу жаркой ночи, в янтарных фарах экзотического магния колеса вращались сами.

– Продолжай молчать мне в уши.

– Послушай, Мерк, сведи прикосновения к критическому минимуму, изгибы тела мягкие и пышные, по жестче жми акселератора педаль блестящую и алюминиевую. Пусть лес таиландский мастурбирует, кружась вокруг то пальмами, а то простыми елями.

– Ты понимаешь почему с ума схожу, и белизна не измеряется постелями? Скрипач и скрипочка. Твой язычок мне яйца поласкает?

Путешествие героя

Мама, посмотри, я на велике до рая

весело лечу и любовью заболев

пропускаю всех скелетов, пропускаю,

и к тебе ворвусь от смерти уцелев,

напевал себе Меркурий на следующее утро, но оно еще не пришло.

Мылся в душе, намыливал голову и шею...

Куда приду не знаю и знать я не хочу,

я с мылом протекаю в трубу и я пыхчу.

Но так приятно утром припоминать мечты

и в каждой только ты, и в каждой только ты...

Хрипом авторитетным

– Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь и ты не пошел как декабрьский снег. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, глаз твоих милых не увижу вовек. И к ногам моим не упадет заснеженной манкой – видишь, я сковородку держу? – блин подхвачу и обед приготовлю, ой, как хочу к малышу... –

напевала полусонная Амалия на просторной, с распахнутыми окнами, но завешанными сеткой, кухне. Под раковиной припряталась маленькая зеленая ящерица гекко, домашний геккончик «чинчок», шебуршащая приплюснутым туловищем с неуклюже таращимися глазами, ловящая комаров, которая проникала в хижину сквозь плотно закрытые двери. Геккончик свободно передвигался по плоским вертикальным поверхностям стен, а ночью любил издавать звуки, напоминающие то ли чирикание, то ли кваканье с чавканьем. Массивный хвост спружинивает обратно и не позволяет ящерке упасть, теряя равновесие геккон приземлялся на землю на четыре лапы. А под раковиной он прятался, чтобы пугать Амалию своими блестящими тарашками, ничего не имеющими к аэродинамике.

Деревянная мешалка перевернула два аккуратно поджаренных яйца с зеленым луком и помидорками.

Амалия стояла в кружевной маечке с тонкими лямочками и в полосатых шортиках, составляющих ей пижамный костюм.

В дверь раздался стук.

– Вай! Сау суай пай най? Доброе утро, красавица. К вам можно на завтрак? – хрипом авторитетным, храпом безбилетным хотела сказать, прозвучал голос.

Меркурий припарковал мопед у калитки и толкнул скрипящую дверь бамбуковых угодий.

Расплывчатые ночи

– Это совсем не похоже на сон, – молвил в скафандре силуэт –

небо неоднородное, мы десантом спустились вниз, материк,

скорее всего Азия.

Он тяжело дышал в скафандре, – Много рек,

богатое реками место, – приподнимая руку и отводя ее в сторону

словно показывая панораму Сиамского залива

с рыболовецкими суднами

устремленными южнее и южнее из-за продолжающейся седиментации

звучал Меркурий.

Шьяма, темный, коричневый залив.

– Летаргический сдвиг мне по вкусу,

флюида моего хочешь отведать покорным растением

в эти жалкие пять секунд, что мы находимся здесь,

Амалия, василиска

ядовитого хочешь попробовать?

Блажен, кто сляжет не жнивьем на одеяло

рисовое стеганое, со священными пещерами, колониями макак

с густой шерстью, окрашенной в серо-коричневый цвет,

скачущими по деревьям и скалам…

– Ты обещал подарить мне ромашку…

– Ложись вниз, спиной на мой живот, моя рука в треугольничке

нащупает миллиметровое и скоро поцелованное.

– Ты обещал подарить мне на восьмое марта подарок…

– Мой подарок в изгибах твоего тела извивается,

насладиться реальностью хочет, умалчивает пока как триада скал

понемногу будет проникать, призывая к диалогу

двух тел, вызывая тревогу возрастающую, сладкого блаженства,

мой красный гнойник к тебе впритык.

Лоску бумаг такое и не снилось,

я буду осторожно нажимать на твою бусину

пока твоя попка упирается поверху,

ты будешь мной до конца проткнута

нитью, проникающей во все не впервой…

Невзирая на венец это будут годы летаргической вечности.

– Амалия не хочет оставаться в секретности, ты хочешь увидеть мои прелести?

Рисовые колосья качаются на ветру уставшие под дождями уставшими литься…