Свечи и зеркала

Parted

Забудь эти старые, глупые песни, кривую ухмылку и слёзы с лица

сотри незаметно. Мой меч перевесит

мир грёз и нелепиц. К чему отрицать?..

Слова твои — небыль, пустяк, безделушка в руках у жестокой, капризной толпы.

Ты жалок и нем, что внутри, что снаружи, в твоей голове — невесомая пыль, да прах сновидений, чужих, непонятных, таких, от которых захочется выть…

Ты думаешь, что-то останется? Вряд ли.

Стихи твои — шёпот высокой травы, беспомощный лепет, слепая молитва, тюрьма для рассудка, неверная память. Душа твоя — поле проигранной битвы: лишь угли да пепел, потухшее пламя; как феникс не сможет родиться в неволе, так почва бесплодная сгубит идею.

Останутся кости, объятые болью — в пустом межреберье сожмётся сильнее то место, где было когда-то живое, где билось и где пропускало удары…

И станет весь мир — бессердечным, раздвоенным.

Смерть в этом мире покажется даром.

Пока не обжёгся — сжигай свои мысли, в костёр погребальный все разом их бросив. Дотла догорят — обернёшься пречистым, лишённым сомнений, тревог и вопросов, лишённым печалей, иллюзий, надежды, обид, сожалений, любви, неприязни…

Лишённым себя — и как будто бы прежним.

Исправленным, цельным — без путаных связей.

Скуют тебе меч тяжелее неволи, в груди залатают сквозные прорехи, забралом глаза понадёжнее скроют, придавят к земле серебристым доспехом, да в плен опостылевших латных перчаток ладони горячие накрепко схватят.

Когда захлебнёшься своими речами, тогда-то умолкнет навеки сказатель.

Умолкнет и песня — проснёшься ты воином: нутро земляное, глубокие корни; поднимешься в бой, и раскроется воем поросшее тернием рыхлое горло, и лязгнет наплечник, изъеденный солью, и меч проржавевший из ножен застонет…

Не хочешь со мной разделить эту долю?

Ну что ж, напоследок —

Пожалуйста,

Спой мне.

Отвори

Отвори мою душу, и разум чудной отвори.

Не увиливай — лучше скажи, что ты видишь внутри,

Лучше сразу скажи, не пытайся смягчить приговор.

Обречён или жив?

Почему я дышу до сих пор?

И зачем я рождён — сам себе и не друг, и не враг?..

Да, тебя не дождёшься. Опять просидим до утра,

Не оставив на собственной коже ни шрамов, ни ран,

До смешного мы все осторожны.

И всё же — пора.

Загляни мне в глаза и поведай, где правда, где — ложь;

Отдели гениальность от бреда (ты в этом хорош), распусти надоедливых мыслей морские узлы: режь смелей, не жалей их, ведь мы с ними чуть не вросли в паутину неверных догадок, теорий, законов —

А мой блеф был так сладок и нов,

Что в лекарстве знакомом

Мне пригрезился терпкий нектар нестареющих истин —

Я испил его даром, так жадно, с безмерной корыстью… Только всё оказалось пустышкой, обманом, плацебо; хорошо, что не слишком уверовал в чистую небыль мой отчаянный, полный иллюзий и мифов рассудок.

Так о чём это я…

За плечами три четверти суток,

И речами тебя развлекать я, увы, не намерен —

Докажи для начала, что ты мне по-прежнему верен,

А тебе — твой клинок палача.

И давай-ка без шуток.

…Посмотри, как ты стал одинок и предательски чуток.

Ты размяк, и тому лишь безвольный характер виной.

Это вовсе не больно, пора бы тряхнуть стариной:

Не жалей мой мирок,

В нём уже не отыщешь приюта.

Замени непригодного сердца дурной механизм на исправный, другой, не больной, не унизанный нитями, забери тот греховный клубок, что меж рёбер повис, я устал быть бессменным слугой, неусыпным хранителем.

Оказались утопией чувства, расчёты — ошибкой, лихорадит мой мир, я — кричу; всё неясно и зыбко…

Только ты мне поможешь, другие не смогут помочь — и за гладью зеркальной из ножен достанешь мой нож; его лезвие — месяц, а звёздная ночь — рукоять.

Надвигается бездна, и грозные точит края,

Слепнет месяц сияющий,

Стонет утробно земля.

Нам с тобою ещё до рассвета меня исправлять.

На ладонях распутывать тонкие, ломкие линии,

Направляя по руслам усохшим сплетения вен

Всё пустое, беспутное, всё, что когда-то не приняли,

Отпуская пору, размыкая петлю в синеве,

Поджигая ладьи, отходящие дальше от берега.

Мне пора уходить от того, во что боле не верю я.

Всё напрасное пусть догорит — я добавлю огня;

Забери мою боль, забери.

Но оставь мне меня.

Почини, как часы, чтобы слушать мой пульс до зари:

Отвори мою душу, чтоб я научился творить.

Si vis pacem

чем снова разыскивать бреши в своей душе,

ты лучше себе отыщи попрочней доспех;

изысканным шёлком прорехи внутри зашей —

и больше не будет в душе у тебя прорех.

а воском тягучим, слезами семи кандил

и словом теплее шёлка и мягче кожи

заполни пустующий храм

у себя в груди:

и ветер не сможет

больше

его тревожить.

отныне святыне приснятся цветные сны:

про лёгкость земных благовоний

и хор веков,

про танцы витражного смеха в лучах весны,

и будет не больно,

и будет почти легко.

от всякой иконы поднимется нитью дым,

и свечи заплачут под взглядами всех святых…

однако их шёпот — что тихая песнь воды,

извечно кропящей у праведных стен цветник.

ты думал,

что меч — лишь оружие слабых умом.

ты верил,

что людям послушен лишь свет один.

но много ли сил

оставалось в тебе самом?

и многих ли звал —

заслуженно, сам —

людьми?

и много ли света в душе ты своей несёшь,

а много ли света

похоронил?..

гляди,

как медленно тает пламя, сжигая всё,

что милостью нашей горит на его пути.

так встань же с колен и смахни вековую пыль:

ты нужен — не стенам,

ты нужен, увы, себе.

молитва есть плен для заблудших и полуслепых;

довольствуйся пленом, послушник чужих небес.

довольствуйся малым, раз хочешь,

а хочешь — борись.

единственный храм, что достоин защиты — внутри.

уж лучше огнём и металлом, чем камнем и вниз,

уж лучше навстречу ветрам,

чем на их алтари.

раз мира желаешь — готовься к большой войне.

да помни одно:

извечный, заклятый враг

тебя поджидает внутри; не ищи вовне.

а все остальное — свечей и зеркал игра.

почти безоружен, творил ты за шагом шаг.

отчаянье пело и выло в твоей голове,

а ты и не слушал —

не стоит оно гроша —

но делал свой выбор достойным

горевших свеч.

зачем же растравливать раны своей души?..

прорехами щит, словно шрамами, изукрашен.

мольбой не исправить их, нитями не зашить.

доспех отыщи себе.

ищущий — да обрящет.

Speak of the Devil

Позови меня в бой —

И я сразу же лягу на щит.

Я пойду за тобой, но добра от меня не ищи:

Ломкой ржавчиной страха покрою броню и мечи,

И рассыплется прахом всё то, что бывало сталью.

А безглазая смерть лишь главою качает устало, и печально мне смотрит вослед…

Ты не слушаешь, друг?

Загляни же и сам — безобразного видел немало, но такого не смог бы узреть и во сне!

…Где испуг?

Где же дрожь,

Где гримаса и слабость в коленях?

Где же ужаса вспышка во взгляде, кинжал наголó?..

Всё ты лжёшь, это маска, я маскам ни разу не верил, ведь привычен уж слишком ваш брат этикету балов, и приучены смолоду врать вы — и позой, и жестом, на пирах и дуэлях кровавою тешась игрой…

Присмотрись-ка получше; а братьям твоим я известен — помирали и выли, отправившись шум и погром учинять в моём тихом, уютном гнилом королевстве.

Все остались, однако: в земле и сосновых гробах.

Для меня, уж простите, нет в мире приюта и места: пьедестал мой — инаковость, вечность — навроде раба, да лицо моё ужас вселяет похлеще страшилок, что считают за вызов неумные дети вельмож.

Погеройствовать каждому хочется; жизни лишил я не одно уж колено. И как же похож

Их мотив на безумие…

Вот кого стоит бояться!

Только их; не меня, не беззубую бабку с косой.

Я — возмездие, тень. И ни ордены ваши, ни братства неизбежность не сбросят намеренно с чаши весов.

«Да не так уж и страшен»? Отнюдь! Я ещё раз представлюсь;

И послушай внимательней, рыцарь, не то…

А не то…

А, да знаешь, не важно. Храню я не вечность — усталость.

Может, лучше занятие

Ты предложить мне готов?..

Говоришь, есть трактир недалече у старого дуба?

Что ж, веди, я закрою лицо, успокою коней.

Может быть, ты предтеча, что грозное царство погубит, или гнев праотцов.

Да, наверное, разницы нет —

Знал бы, как я устал от жестокости, злобы да смерти, что идет по пятам;

Но меня ей никак не догнать.

Так промочим уста! Хочешь, верь, ну, а хочешь, не верь: ты ведь первый,

Кто мне предложил не дуэль,

А вина.