Сухими стали листья

Дым

Из огня научился взлетать я

в час серой совы,

и несёт меня ветер в объятья

опавшей листвы.

Там раскинула осень кочевья

в багряных шатрах,

там растут мои братья-деревья

в уснувших лесах.

Под корой остывают столетья

кругами ствола,

и баюкают прошлое ветви,

и плачет смола,

кроны шепчут чудные поверья

косому лучу...

Расскажите их, братья-деревья,

пока я лечу

над кирпичной кладкою башен,

над жаром костра,

а в ответ расскажу я как страшен

удар топора,

как, визжа, разлетаются щепы

и падают в гать,

как стальные вонзаются скрепы

в древесную стать,

тащит трактор колесные клети

к людскому теплу,

где они превращают

столе-

ти-

я

в дым и золу.

Из огня научился взлетать я

в час серой совы,

и несёт меня ветер в объятья

опавшей листвы.

Там раскинула осень кочевья

в багряных шатрах,

там растут мои братья-деревья

в заснувших лесах.

Сухими стали листья

Сухими стали листья.

В семь утра

рассыпан по замёрзшим травам иней.

По голубой, над головами, льдине

скользят безмолвно птицы.

Им пора.

У нас в квартире хаос и ремонт:

разбросаны стихи,

обои,

книжки.

И слов, и рифм

здесь явные излишки,

а дел и денег - явный недочёт.

Пустыми стали числа,

не отмыть

Я вдохновенье сторожу, мечтая.

Я ложечкой в стакане дни мешаю,

тебе мешая в трубку говорить.

В коробку, что поставлена в углу,

набита сотня старых грампластинок.

Смеются звёзды

с выцветших картинок,

не зная,

что пылятся на полу.

Простыми стали мысли.

Протокол.

Когда деревья засыпают, голы -

определяют бытие глаголы:

поел - поспал,

ушёл - пришёл...

На окнах сняты шторы.

Помолчим.

Весь мир наполнен злыми новостями.

Октябрь порочен и уныл.

За нами

неясыть смотрит молча из ночи.

Вдовий дождь

Уносят волны

небесных рек

осенний мусор,

осенний хлам.

Последний дождь

превратился в снег,

в крупу с водою

напополам.

Он хлещет, хлещет,

сечет лицо,

бежит за шиворот

под покров,

он растворяет

металл крестов

у фарисеев

и подлецов.

Былые годы

как ферт с фитой

в иной вселенной,

а здесь - беда.

И хлещет спины

водой святой,

святой водою

с кусками льда.

Здесь не поможет

ни зонт ни плащ,

не скроет камень,

не спрячет свод.

Последний дождь -

это вдовий плач

на полувздохе

застывший в лед.

Уносят волны

небесных рек

слова как мусор,

слова как хлам.

Укроет поле

сном первый снег,

кроваво-белый -

напополам.

Тишина и снег

Старый город из стекла и глины:

в стенах его узких коридоров

мчались зимней ночью две машины

мимо задремавших светофоров.

С юности он все свои машины

вёл всегда рискованно и смело.

И старел красиво - как мужчины,

занятые в жизни нужным делом.

Над асфальтом - изморозь тумана.

Скользкая дорога.

Влажный воздух.

Он летел, вернувшись в город рано,

оборвав короткий зимний отдых.

Вдруг.

Внезапно.

Стали тесны стены

номера отеля для ночлега -

и устав от женщин и измены,

захотелось тишины и снега.

Старый город из стекла и глины:

в стенах его узких коридоров

мчались зимней ночью две машины

мимо задремавших светофоров.

С юности она свои машины

украшала эксцентрично-странно.

И старела так, что ни морщины,

оставаясь юной и желанной.

Жарко в шубе,

хоть на сердце стужа,

руки на руле её вспотели.

Разбудил её звонок от мужа,

но не дома, а в чужой постели.

Вдруг.

Внезапно.

Стали тесны стены

номера отеля для ночлега -

от мужчин устав и от измены,

захотелось тишины и снега.

Старый город из стекла и глины:

в стенах его узких коридоров

мчались зимней ночью две машины

мимо задремавших светофоров.

Подлетали обе к перекрёстку

с разных улиц.

Пьяным перепевом

било снегом по машинам хлёстко.

Ей - направо, а ему - налево.

Никогда не знаешь,

кто со встречной

ослепит на скорости с испугу...

...и через мгновение навечно

встретились

они,

спеша

друг

к другу.

Ночь станет запахом

Нота звенящая

песни осенней.

Что же томишь ты

непрожитой былью?

День станет листьями,

сором

и пылью

в тёмной надежде

твоих песнопений.

В городе этом,

в общаге на вписке,

в шумном,

чужом,

разбитном

балагане,

мы превратимся

в разбавленный виски

в треснувшем

старом

граненом

стакане.

Так и не вспыхнув

от прикосновений,

в воспоминаниях

смутных друг друга

мы превратимся

в размытые тени

за полосой

освещённого круга.

Словно приснились нам

жесты и знаки,

лица привиделись,

чужды и странны.

В разные стороны,

в разные страны

нас развезут

электрички-собаки

Нота звенящая

песни осенней.

Что же ты манишь

рассветом румяным?

Ночь станет запахом,

ветром,

туманом

в светлой печали

твоих песнопений.

Курьер перемен

У курьера, что приносит перемены,

нос пьянчужки и трясутся мелко руки.

Он трезвонит в дверь настойчиво.

Сквозь стены

моё имя он кричит,

глотая звуки.

Я со вздохом открываю двери.

Внешним

переменам в моём возрасте не рады.

Я хотел бы, чтобы всё осталось прежним,

но курьер суёт конверт и просит платы.

Штемпель почты.

Почерк крупный и красивый.

Но не весь заполнен нижний уголочек:

там в строке «кому» – мой адрес, моё Ф.И.О,

а в строке «откуда» – длинный-длинный прочерк.

Я на чай курьеру не оставлю сдачу –

я в хороший поворот судьбы не верю:

у курьеров, что приносят нам удачу,

не трясутся мелко руки перед дверью.

Пес печали

По углам разгоняя шторы,

утро зимнее к окнам чаль -

там на улицу и на заборы

пролит солнца остывший чай.

Из потрескавшейся эмали

уходящего января

жадно вылакал Пёс печали

дни, что прожиты нами зря.

Пёс -

уродлив,

лохмат,

безобразен.

Он роняет слюну с клыков.

Он кусается.

Он - заразен.

Он любого порвать готов -

на года, на куски, на части,

с потрохами сожрать всего.

Но не трогает тех, кто счастлив

и живёт, не боясь его.

Отшучусь, позабыть желая

как грызёт моё сердце зверь.

И, укусов следы скрывая,

за собою закрою дверь.

Но удастся солгать едва ли -

этот вкус и тебе знаком.

И целуя, ты яд печали

слижешь с губ моих языком...

Образы-гости моих сновидений

Ночью пространство Луна исковеркала,

вышло из этого дивное чудо:

я раздвоился и спрятался в зеркало

и наблюдал за собою оттуда.

Как разлетаются в разные стороны

образы-гости моих сновидений:

люди и призраки, звёзды и вороны,

витязи в шкурах и бледные тени,

старые книжки и барды с гитарами,

здания, кошки и автомашины,

парки, деревья, влюблённые парами

и тротуаров сутулые спины,

кофе в кофейне, собаки почтовые,

тайное слово в плаще с капюшоном,

взгляды, шаги, полотенца махровые,

двор и старуха с молочным бидоном,

И, наконец, как в халате с узорами,

дверь в мои сны на замок закрывая,

ты вылетаешь в окно между шторами

и превращаешься в зарево мая.

Ночью пространство Луна исковеркала,

но всё исправлено будет судьбою:

я загляну в это странное зеркало

и повстречаюсь глазами с собою

Любовь-змея

Спит старый кот,

свернувшись возле штор,

чуть шевеля во сне своём усами.

И прячет тени длинный коридор

за полузатворёнными дверями.

Одна из тех ночных теней твоя -

растерянною призрачною цаплей.

Вот кот уснувший, вот окно, вот я,

а где хозяйка – не понять никак ей.

О, зеркала, привычно видеть вам,

как всякий раз остывшее итожа,

любовь-змея неспешно по утрам

на пол прихожей сбрасывает кожу

и уползает через дверь в рассвет

искать тепла чужих прикосновений.

Любовь-змея… Ей каждый раз вослед

беззвучно плачут

брошенные тени.

Солнцем выпала монета

Время рвётся, время тает,

у ворот стоит карета,

и вихрастый кучер-лето

допивает сладкий сон.

Для того, кто уезжает

есть хорошая примета:

солнцем выпала монета

поутру на небосклон.

Дни летят, а ветер злится,

на дворе заезжем ноет,

но возница на постое

не торопится вставать.

И стирает полночь лица

жёлтым ластиком-луною

тех, кто рядом был с тобою

и тебя остался ждать.

Время тает, время рвётся,

ветер в путь-дорогу гонит,

увезут карету кони

по мощёной мостовой.

Для того, кто остается,

нет примет на небосклоне,

лишь разлука на ладони

длинной тонкою чертой.

Дни летят, а кони скачут,

ветер рвёт на окнах шторы

и доносит разговоры

из неведомых краёв.

Те, кто ждал, тоскливо плачут,

а в их дом заходят воры,

и, открыв души затворы,

из неё крадут любовь.

Время рвется, время тает...

Время тает, время рвется...

И для тех, кто уезжает,

и для тех, кто остаётся.

Выпусти псов на охоту

Он постарел,

потускнели глаза,

он сединою побит как картечью.

Выдохни всё,

что хотела сказать,

но не успела

за прежние встречи.

Выпусти псов на охоту,

пора -

мягко пружинят осенние травы -

пусть они гонят его во вчера:

прошлое требует скорой расправы.

В горло вцепись ему зверем,

убей!

Не убежать ему.

Слаб он.

Догонишь.

Что же ты медлишь?

Ты стала сильней!

Он ведь когда-то убил тебя, помнишь?

Он постарел,

потускнели глаза,

он сединою побит как картечью.

Выдохни всё,

что хотела сказать…

…что ж ты его

обнимаешь

за плечи?

Серебряный век

Вы грустите одна среди белых цветов

в элегантном боа из фазановых перьев.

Родилась ваша грусть из разлитых духов,

из оплавленных свеч и опавших деревьев.

Из потерянных лет, из обманутых чувств,

одиноких рассветов на тихой аллее.

В ваших пальцах бокал снова лёгок и пуст,

но сегодня вино не пьянит и не греет.

Вы грустите одна среди белых цветов

о нечаянных ласках, греховном союзе.

Родилась ваша грусть из рассыпанных слов,

из утраченных нот и разбитых иллюзий.

Из пустых вечеров и зачеркнутых строк,

неотправленных писем-упрёков мужчине.

Между пальцев течёт время, словно песок,

и сгорает дотла каждый вечер в камине.

Ваш роман из обрывков забытых стихов -

он пера не поэтов, а их подмастерьев.

Вы грустите одна среди белых цветов

в элегантном боа из фазановых перьев.

А пес твой ждет

Цветёт ковыль.

И тополиный пух

бросает ветер

под ноги прохожим.

Ты всё гуляешь

вечером погожим,

а пёс твой ждёт,

весь обратившись вслух.

Шагов чужих

сплошная маета,

тысячезвучье

городского шума

и так мешает

о хозяйке думать

противный запах

наглого кота!

Когда-нибудь

в иных мирах,

мой друг,

там, где собаки

держат человека,

твой пёс уйдёт

надолго,

на полвека!

Ты будешь ждать,

вся обратившись в слух...

Ночной Монмартр

Над круговертью площадей,

над главным из холмов Парижа

опять царит сезон дождей

и небо падает всё ниже.

Почти касается домов,

и расцветает вечерами

весёлой радугой зонтов

Монмартр мокрый перед нами.

Здесь время, словно колесо,

скрипит и вспять кружится ветром,

гуляет Пабло Пикассо

по узким улочкам с мольбертом,

и сонным утром на заре,

как будто бы застыв в сомненье

тень Габриэллы д`Эстре

дрожит в оконном отраженье.

Здесь наклоняются дома,

чтоб лучше разглядеть прохожих,

едва ночная полутьма

скрывает холм под влажной кожей

до нитки вымокших небес,

и убаюканный дождями,

рождает призраки чудес

ночной Монмартр перед нами.

Дама с камелиями

В садке боками трутся караси,

рыбак их отдает ценой пониже

с камелиями даме - Дюплесси,

любовнице богемы и Парижа.

Мужчины, словно рыбы на крючке,

пример других их ничему не учит.

Мари лишь улыбнется -

и в садке

окажется любой из невезучих.

Любовь весьма затратная игра,

не стоит вожделеть без счёта в банке.

Но Дюплесси порой была добра

и рыбаков любила не за франки.

"Мари, Мари, тебя не позабыть! -

писал Дюма, ревнуя нестерпимо. –

Я не был столь богат – тебя любить,

и беден не был,

чтобы стать любимым".

Сто тысяч слов на чистый белый лист

напишут ей в признаниях витии,

споет за фортепьяно Ференц Лист,

последний

из любовников Марии.

Судьба печальна, как ни посмотри!

Жизнь Дюплесси промчится скоротечно.

Она умрет всего лишь в двадцать три,

но оживёт в строках Дюма

навечно.

И снова луч проснувшейся зари

коснётся улиц с тёмными камнями.

Другой рыбак продаст другой Мари

другой садок с другими карасями.

Свидание с небом

Падал снег за окном обречённо,

Вьюга стылый ноябрь заметала,

Когда юные сёстры Харона

Завернули меня в одеяло.

Я лежал под ним, голый и жалкий,

Неизвестно на свете котором,

И меня на высокой каталке

Бесконечным везли коридором.

А в дверях голос злой, незнакомый

Просипел: "Вот на этом и хватит.

Ишь, по блату добился приёма

У начальства в небесных палатях".

В круглом зале, как в амфитеатре

Под софитами, к небу уплыл я...

А очнулся в больничной палате,

а очнулся - не помню, где был я.

Что со мною случилось, что было?

Одеяло открыл по наитью:

Шов на теле (душа выходила?)

Аккуратно заштопанной нитью.

И бинты словно давешней вьюгой

Надо швом намело белым снегом:

Без ножа не умеют хирурги

Отпускать на свидание с небом.

Исполать

Слов твоих цветной узор

и султана успокоит,

но опять багдадский вор

выкрал ночь любви с тобою.

Кто он, смертник?

Чья он кровь?

Кто султана оконфузил?

Исполать тебе, любовь,

что сплетает души в узел.

Там, где небо и костёр,

у неё в греховной власти

завернулись вы в ковёр

из отчаянья и страсти.

Сколько выпадет ночей,

прежде чем на лунном круге

у горячих тех углей

вас отыщут злые слуги?

Оборвётся исполать:

без защитников и судей,

вас огню велит предать

повелитель ваших судеб.

Но на краешке утра,

в страшных муках догорая,

вы взлетите из костра,

от султана улетая.

Бог очистит от грехов,

уступая милосердью.

Исполать тебе, любовь,

что не кончится

со смертью.

Шли фонари

Между собою держа расстоянье

старательно,

в серых,

бетонных,

забрызганных грязью плащах

шли фонари

и смотрели под ноги внимательно,

двух человек

в завечерье осеннем ища.

На перекрестках

оставлены были дозорные,

каждый с трехцветною бляхой,

подтянут и бодр.

И тормозили машины,

приказам покорные

возле столбов-светофоров

на беглый досмотр.

Шумные двери скрипели

в подъездах встревожено

и доносили о каждом,

проникнувшем в дом.

Город за мной и тобою следил

настороженно:

вдруг мы сбежали,

чтоб встретиться

где-то

вдвоём.

Нет от судьбы нам

на встречу,

увы,

дозволения.

Издан указ

и заверен печатью декрет.

Суд состоялся

и вынес простое решение:

строгий режим

друг без друга

на тысячу лет.

Как быстро строчит наши годы игла

"И то тебе - сволочь, и то тебе - дрянь!" -

сказала в сердцах.

И свободной рукой

на швейной машинке поправила ткань,

чтоб ровно строка улеглась под иглой.

Домашние тапочки, тёплый халат,

носки без резинок на пятки сползли,

и вздутые вены предвестьем стигмат

усталые ноги её оплели.

"Ну чем он не глянулся? Только не ври!"

Но дочь не ответила, книгу взяла,

а ей ведь зимою уже тридцать три -

как быстро строчит наши годы игла!

Изогнутым гребнем заколот пучок

волос, поседевших в заботах давно.

Посёлок на гребне у моря.

Восток.

Закрытая шахта.

Зима и окно.

В морщинах запуталось время.

Назад

судьбу не распорешь, а сердце болит.

Был муж,

только спился.

И кто виноват,

что мир не для них был с дочуркою сшит?

А дочка уснула, упав на кровать,

ей завтра вставать в несусветную рань.

И шепчет ей мать:

"Ты, конечно, права:

и то тебе - сволочь, и то тебе - дрянь!"

Хляби небесные

В распутицу небо дождливо и вязко,

раскисшими тучами ехать - беда:

похожа на боль бесконечная тряска,

безумная пляска - туман и вода.

Но ангел приказам начальства послушен,

мелькает над конскими спинами кнут:

везут отлетевшие грешные души

лошадки на страшный и праведный суд.

По хляби небесной ползёт колесница,

усталый возница торопит коней,

простуженно ноет его поясница

и сложены крылья на мокрой спине.

Как тут соблюсти расписание строго,

когда над Россией не видно ни зги?

Здесь каждую осень такая дорога,

что ангелам Бог выдаёт сапоги.

Очередь в рай

Первому повезёт обязательно,

второму - скорее всего,

третьему - по касательной,

а последнему - ничего.

Он сидит над пустою кружкою,

будто спит над чужою книжкою,

и над треснувшей старой дужкою

на очках

перемотан скотч.

Смотрит в небо он с обреченностью

до мечтаний он не охоч,

он смирился давно с никчемностью:

отовсюду послали прочь.

Бог когда-то сказал (наверное),

что последние станут первыми.

Но последних не так уж мало -

вон какая толпа набежала:

первому повезёт обязательно,

второму - скорее всего,

третьему - по касательной,

а последнему - ничего.

Когда вернется лето

Когда вернется лето,

средь прочей чепухи

забытого поэта

прочтёте Вы стихи.

Покажется знакомой

последняя строка,

и будто от фантома

Вы вздрогнете слегка.

Её Вам говорили.

Но только кто?

Когда?

Всплывёт лишь запах лилий

и тёмная вода.

Не вспомните поэта

Вы имя - ничего! -

лишь только строчка эта

осталась от него.

Алатау

По горам Алатау

на кончиках пальцев

бродит в прошлых туманах

немало скитальцев -

здесь рассыпала звёзды

на тёмном вельвете

ты, ко мне опоздав

на двенадцать столетий.

Меня свергли с престола

и сбросили с кручи,

и сожгли на кострах меня

тысячью чучел.

И пути не отыщешь

при сумрачном свете

ты, ко мне опоздав

на двенадцать столетий.

Здесь поставили юрты

из серого камня,

здесь течёт по арыкам

остывшее пламя.

и заснула в постели чужой

на рассвете

ты, ко мне опоздав

на двенадцать столетий.

Землетрясение

Шумела первая гроза.

Почти сухая.

И от простуды небеса

освобождая

надсадный кашель громовой

над голым парком,

над скамьёй

катился хриплою волной,

не утихая.

Скрипя, качались тополя

карандашами -

зашевелился великан

под их корнями,

своей могучею рукой

схватил за корни под землёй,

под этим парком и скамьёй,

где спал веками.

В бою с титанами во мгле

веков контужен,

он лишь теперь грозой и громом

был разбужен.

Его засыпали землёй

и вырос город над горой

и спал сто тысяч лет герой -

забыт, не нужен.

Срывал с прохожих ветер злой

платки и кепки,

трещали громко тополя,

ломались ветки,

и чуждый городу людей,

из-под земли, из-под корней

лез великан на свет огней

из тёмной клетки.

Прошла над городом гроза,

а с нею ветер.

И великан закрыл глаза,

оставшись в клети.

Уснул, не поняв почему,

мы вдруг привиделись ему

за мутной пеленой в дыму

иных столетий.

Вся наша жизнь - вода

Нам на дорогу испекут

горячую буханку

хлеба.

Воды до края в нас нальют

и бережно опустят

с неба.

И потекут с нуля года

по непроторенному

руслу,

вся наша жизнь теперь – вода,

но только разная

по вкусу:

солёная вода измен

и сладкая вода желаний,

и тёмная вода из вен,

и горькая – разлук

да расстояний.

Глоток последний, как назло,

мы не успеем сделать

сами.

И треснет хрупкое стекло

под непослушными

губами.

Никто не ведает куда

нас вынесла судьба

по руслу.

И вытечет из нас вода,

такая разная

по вкусу:

вишневая вода мечты,

полынная вода изгнаний

и свежая вода «на ты»,

и затхлая – обид

да расставаний.

Бабье лето

Болезнью город поражён,

простужен ветром -

и он отправил своих жён

за бабьим летом:

в осенних убранных полях,

в снопах пшеницы

да в жёлтых скошенных лугах

оно таится.

Там, обжигая кожу рук

огнём рассвета,

по капле бабы соберут

в бидоны лето.

Вернувшись, тёплою щекой

прижмутся, плача,

и сложат руки за спиной,

ожоги пряча.

Ты - в Сидней, а я - в Хабаровск

Возвратимся поздно ночью,

незадолго до рассвета,

выйдем разными тропинками

с тобой из интернета:

ты - в Сидней, а я - в Хабаровск,

ты - к хайтеку, я - к обоям,

очень скоро в разных странах

на работу нам обоим.

У тебя в разгаре лето,

у тебя цветёт каттлея,

у тебя чудесный голос

и за окнами - аллея.

У меня - зима и стужа,

я о лете не мечтаю,

я болею, я простужен

и лечусь горячим чаем.

Мы с тобою плюс и минус,

две страны и два гражданства,

между нами чёрный космос

необжитого пространства.

Только приходя с работы,

на ходу глотая ужин,

перепрыгнув океаны,

словно маленькие лужи,

кнопками клавиатуры

через спутник над Землёю

снова открываем двери

в мир, где вместе мы с тобою.

День Джульетты

Дождями отшумело лето,

плывут по небу журавли.

В Вероне праздник - День Джульетты,

и снова тысячи поэтов

ей свои оды принесли.

Какое странное искусство

петь песню тем, кто не дожил,

кто не хранил в разлуке чувство,

а предпочёл ему безумство

и сам любовь свою убил?

Как сквозь века и расстоянья

не видеть спорность рубежа?

Не позволять себе признанья:

любовь их меньше расставанья,

короче лезвия ножа!

За выбор свой влюбленным детям

друг друга больше не найти,

и вечность целую Джульетте

одной в полубезумном свете

лететь по Млечному пути.

Жадные века

Всё поглотили

жадные века -

и сладкий смех,

и горестные хрипы,

кувшинов древних

влажные бока

щекочут корни

августовской липы.

Там, под землёй,

опять цветёт айва,

гончарный круг

скрипит

и горны дышат,

там ходят дамы

в белых кружевах

и никого из нас

они не слышат.

Всё также бьются армии.

В поту

ткут женщины

мужьям своим рубахи.

И разгружают

корабли в порту

те, кто давно

рассыпались во прахе.

Играют в кости,

ходят на базар,

влюбляются,

грустят,

грешат в вертепе.

И на закате

каждый раз пожар

прошедший день их

обращает в пепел.

Ныряет солнце

за небесный край,

небрежно

рассыпается лучами.

Оставим их в неведеньи.

Пускай

живут они по-прежнему

под нами.

По кружкам

разольём с тобой вино,

поднимем их,

роняя тостов хрипы,

и не заметим,

как о кружек дно

щекочут корни

августовской липы.

В ожидании письма

Змея из-за МКАДа

бьёт длинным хвостом

о рельсы,

на станциях малых

производя

аресты:

глотает людей,

чемоданы,

баулы,

лица!

А время застыло,

оно не идёт,

а длится.

Мелькают в прозрачных

чешуйках змеи

окресты,

слагаясь в дороги,

машины, поля

и квесты,

в берёзы и клёны,

дубы, тополя

и пихты -

давно изучила,

давно разгадала

их ты.

Среди разновзглядья,

среди разнолоктья

ждёшь ты

во чреве змеи

с оберегом смартфона

почты.

Во чреве змеи

ты до самой Москвы

томишься -

и кажется, что

ты не едешь,

а тоже длишься.

Дверь в лето

Жил на свете старый глупый пёс

в доме у обходчика.

В апреле

стряхивали снег последний ели,

доедал рябину пьяный дрозд.

Лаем всю округу будоража,

пёс прощался,

оставляя кров.

За мечтою уходил бродяжить

он до первых зимних холодов.

Жил охотой,

ел в пути немного

и худел, растрачивая жир.

Для него железная дорога

представляла некий ориентир.

Вдоль неё -

где шагом, где трусцою -

каждый день по три десятка вёрст

за своей неведомой мечтою

шел упрямо старый глупый пёс.

Мы в июле встретились случайно:

в тёмном небе плавала звезда,

пёс лежал на насыпи, печально

провожая взглядом поезда.

И в глазах у исхудавшей псины

из алтайской дремлющей глуши

отражались смутные картины -

образы

иной,

чужой души.

А когда ноябрь уплыл за плёс,

дни за днями в вечность облетели,

я заехал в гости - пили-ели -

и старик-обходчик произнёс:

- Будет мне зимою этой горше.

- Что случилось?

Твой не беден стол.

- Пёс из лета не вернётся больше.

Может, умер...

Может быть, дошёл.

Господь рыбачит в лесной глуши

Лесное озеро.

Камыши.

После дождя землю солнцем радуя,

Господь рыбачит в лесной глуши,

забросив в озеро с неба радугу.

Свистят камы`шевки в унисон.

А Богу нужно сложить мозаику -

и пару пойманных рыбок Он

с босым мальчишкою шлёт в Вифса`иду.

Послушно Господу

вспять, назад

с горы покатится время глыбою.

Мальчишка рыбок Христу подаст,

и тот накормит пять тысяч рыбою.

Мальчишке кажется - спит он.

Но

верёвкой стянуты судьбы натуго.

Село у озера.

Дом.

Окно.

И тает над камышами радуга.

Руфер

Мой сосед стихов не пишет.

Взяв печенья и воды,

он шагами мерит крыши,

ищет тайные ходы:

может, лестницу до рая,

может, лучшие миры -

меж антенн и труб блуждая,

он не скажет до поры.

Знает точно каждый руфер,

опытный и молодой,

то, что крыши - это буфер

между небом и землёй.

Так устроил Тот, кто выше:

мы, кому черед настал,

поднимаемся на крыши

или вниз идём в подвал.

При рожденьи разной масти

карты сдали нам на всех:

те, кто в нижнем мире счастлив,

никогда не смотрит вверх.

А сосед по воскресеньям

свесив ноги с крыш, босой,

звёзды кормит с рук печеньем

в свой законный выходной.

Если все закроют крыши

на чердачные замки,

кто приманит звёзды ближе,

кто накормит их с руки?

Кто заменит многоточье

будней жадною мечтой,

кто напоит небо ночью

чистой свежею водой?

Знает точно каждый руфер,

опытный и молодой,

то, что крыши - это буфер

между небом и землёй.

Так устроил Тот, кто выше:

мы, кому черед настал,

поднимаемся на крыши

или вниз идём в подвал.

Крошки прохожих

По мокрой асфальтовой коже,

натянутой в дождь на проспект,

рассыпаны крошки прохожих,

разлит бриолиновый свет

Из офисов, из кулуаров,

от ярких витрин и реклам,

сметая, как сор с тротуаров

их ветер несёт по домам.

Несёт вдоль бетонных панелей.

Цепляясь за дверь, за окно,

они забиваются в щели -

кафе, рестораны, кино...

Летят, мотыльки, безрассудно

на свет, отраженный в глазах.

А вечер качает как судно

на тёмных холодных волнах.

Искушенье не имеет срока

Дай я твоё имя угадаю,

девочка у стойки,

королева.

Оттого ль не чувствую ребра я,

что Господь тебе дал имя

Ева?

Подойду и сяду с тобой рядом,

отражусь в мерцании бокала.

Обернёшься,

спросишь тихо:

- Адам?

Я тебя тут вечность

ожидала.

Вспыхнет спичка,

дьявольское пламя -

искушенье не имеет срока.

Бармен со змеиными глазами

нам нацедит яблочного сока.

Пианист играет в зале танго,

пьёт народ

отчаянно и люто,

кашляет в дыму табачном

ангел,

опоздав

всего лишь на минуту...

Амулет

Предутренний туман

над светофором.

Квартиры дверь,

приоткрывая щель,

провалится вдруг тёмным

коридором

в чужую

незнакомую

постель.

Ночная тишина.

Устав от танцев,

ты нитку амулета оборви.

На расстоянии

из шёпота и пальцев

бессильны

обереги от любви.

На простынях проулков

междумирья

так просто позабыть

скупой удел

и целовать

невыросшие крылья

на перекрестке

двух случайных тел.

Почувствовать,

как плавится металла –

души твоей –

огрубленная твердь.

И пить вино

из темного бокала,

не отрываясь от Земли

– лететь.

Как жаль,

что оборвутся

звуки микста,

смеясь над непутевою

судьбой,

и неизбежно пальцы

пианиста

коснутся клавиш утренних

с зарей.

В метро

на бесконечном

перегоне

рассыпется,

растает

лунный свет.

Ты вновь одна,

и на твоей ладони

овалом потемневшим

амулет.

И душа, расколовшись на равные части...

Я застрял между двух

параллельных миров.

И душа, расколовшись

на равные части,

ищет в каждом своё

непохожее счастье,

тёплый кров и скитания,

страсть и любовь.

Я как брошенный камень,

создавший круги.

Неужели мне жить

в этом непостоянстве?

Как такое возможно?

Какие шаги

настоящие

в этом двоичном пространстве?

Две цепочки моих

параллельных следов –

неизвестно куда,

непонятно откуда.

Где, в какой стороне

мне откроется чудо?

Я застрял между двух

параллельных миров.

Распускаются почки,

желтеет листва.

Перепуталось всё –

и разлуки, и встречи.

Как такое возможно?

Какие слова

настоящие

в этом смешенье наречий?

Джаз на пятнышке лета

Я построил свой дом

из сентябрьских грёз,

из цветочной пыльцы

и дыхания звёзд.

В моём доме живет

пара книг, пара снов

и огромное небо,

что смотрит в окно.

В моём доме пусты

кошельки и шкафы.

Жизнь берёт с меня плату

словами строфы.

Ни богатых зеркал,

ни фарфоровых ваз,

но зато вечерами

играет здесь джаз.

Под слепою луной

он надеждой звучит,

джаз на пятнышке лета

в осенней ночи.

Джаз на цыпочках нот,

джаз на вздохе свечи,

джаз на пятнышке лета

в осенней ночи.

Я построил свой дом

из текучих теней,

тех, которые чем-то

запомнились мне.

И когда я грущу,

то по белой стене

бродят Борхес и Кафка,

Дали и Мане.

В моем доме просты

и одежда, и стол.

Здесь собрались лишь те,

в ком уверен на сто.

И огромное небо

смотрит на нас,

и для всех вечерами

играет здесь джаз.

Под слепою луной

он надеждой звучит,

джаз на пятнышке лета

в осенней ночи.

Джаз на цыпочках нот,

джаз на вздохе свечи,

джаз на пятнышке лета

в осенней ночи.

Мудрость выживших стариков

Понимаешь порой с годами

мудрость выживших стариков:

наши оттепели с ветрами

много хуже злых холодов.

Ветер дует - трещит зимовье,

но весна опять не придёт:

ведь снега у нас тают с кровью

и смерзаются за ночь в лёд.

Высока, непомерна плата

за желанье под солнцем жить.

Звук капели как звон набата:

снова грабить идут и бить.

А в морозы - легко и бодро,

мы готовы к беде любой.

На цепи у нас псы и вёдра

у колодцев с живой водой.

И баюкают нас словами

песни выживших стариков:

наши оттепели с ветрами

много хуже злых холодов.

Дни мои вдруг вырвались из рук

На душе - тревога и испуг,

по спине сутулой - холодок:

дни мои вдруг вырвались из рук,

оборвав бумажный поводок.

Понесли неведомо куда:

то ли к трону, то ли к палачу.

Словно я как птенчик из гнезда

выпал и, беспомощный, лечу.

Дней моих мне не остановить,

не сдержать их бешеный галоп -

рвётся мир связующая нить

и летит мне будущее в лоб.

Вспышка! Миг!

Закат или заря?

Как пустынен и невзрачен вид

на картонном дне календаря,

твёрдом словно камни пирамид.

А в сторонке, в нескольких шагах,

приглушив вечерние огни,

дни мои пасутся на лугах -

спутанные, спутанные дни.

Ветер дни мои рвет из рук

Всё мне кажется – я успею.

На последний мой посошок

утро (вечера мудренее)

мне подарит в дорогу Бог.

Не растрачу его впустую.

Всех, кто нужен мне, отыщу:

тех, кого люблю – поцелую,

тех, кого не люблю – прощу.

Дверь прикрою в своё жилище,

дверь души распахну друзьям,

и долги свои через нищих

тем, кого не нашёл – раздам.

Всё мне кажется – я успею.

А пока дела – недосуг.

Словно пух летит на аллею -

ветер дни мои рвёт из рук.

Последняя осень

Какая-то осень станет последней.

И Бог за прилавком судьбы моей,

прибросив в остатке количество дней,

ей скажет строго:

- За вами не занимать!

Рассыпется звон от костяшек медных:

Бог, точно отмерив на счётах срок,

меня аккуратно насыплет в кулёк,

протянет хмуро:

- По мелочи не растрать.

Я мог бы судьбу просолить погорше

и он бы пожил у меня подольше,

но мне захотелось повеселей.

В хвосте возмутятся зима с весною,

но Бог им в ответ лишь махнёт рукою:

идите, ищите других людей...