Ступени

Вино из одуванчиков

«Вино из одуванчиков — пойманное и закупоренное в бутылке лето»

Рэй Бредбери.

Жизнь банальна и обманчива,

смерть фальшива и стара.

Золотые одуванчики

накопили серебра.

Тайну лета маю продали,

распустили языки.

Не об этом ли народе

говорил Езекиил?

Словно солнечные идолы

разложились до костей,

на четыре ветра выдулись,

головами всё пустей.

Не попасть на небо пешими,

пухлых рук не дотянуть,

но обветренные плеши их

так похожи на луну.

О несбывшемся не плачьте вы,

выпив горького вина -

золотые одуванчики

разбросали семена.

Тумамонты

[На родину тянется туча,

Чтоб только поплакать над ней.]

А. Фет

Всё глубже отступает мерзлота,

приходит день, а днём приходит лето,

и мамонты спешат отмыть скелеты,

над родиной готовятся летать.

Архипелаг примерит шкуру ливня,

олени спрячут мокрые бока,

а мамонты взойдут на облака,

отбросив суеверия и бивни.

Они вольются в стадо серых туч.

Такое не печатают в газетах,

а прячут под замок и гриф "секретно",

ведь гриф летуч, а мамонт - не летуч.

Впитали кости холод вечной грусти,

но души неозябшие легки,

и всем законам жанра вопреки

оттаявшая вечность их отпустит.

Весна

Солёная февральская текила

текла и кисла в лаймах фонарей,

оливка солнца сохла по этилу,

в мартини марта канув на заре.

Взлетели искры из огня рассвета -

зима легла костьми в его костёр,

и день вскипел имбирным элем лета,

и пену снежных глыб с карнизов стёр.

Забрезжил тёплый свет в конце апреля,

а майский ром заставил петь пичуг,

и стали канареечные трели

воробушкам безродным по плечу.

Абсолютная рифма

На волю в Украине нынче мода.

Играли мы с тобой в "Царя горы́",

И малой ложкой дёгтя бочку мёда

Испортили. Огнём оно гори!

Распяли самолюбие на пяльцы,

Но перемены - переменный ток,

За вышивкой себя дрожали пальцы,

И разговор плескался, а не тёк.

Осенними кострами стали клёны,

Листвой опавшей небосвод высок.

Кварталы-близнецы, а может клоны,

Прицелились подъездами в висок.

Душа моя той осенью простыла,

Хрипит стихами, требует забить.

Прости меня, а я давно простила,

Учусь дышать и пробую забыть.

Легко

Конечно, умирать легко.

Легко, когда кусочки стали

и ты единым целым стали,

под крик "Ура!" упасть в окоп.

Легко пройдя последний шаг,

переполняясь новым чувством,

взлететь на подмосковный бруствер,

и видеть, что горит Рейхстаг.

Когда броню твою порвут -

найти родное и земное,

распарив пашню алым зноем

сочиться в майскую траву.

Легко без воздуха дышать,

забыв про солнце и деревья

открыть просоленные штевни,

присниться щуке в камышах.

Легко на воздухе пылать,

и выть от нестерпимой боли,

и вытянуть по краю поля

полынью звёздочки с крыла.

Так много вынести легко:

свинец, удушье, тлен и пламя -

не искривилась лишь бы память

в холодном зеркале веков.

Когда уже без лёгких грудь,

кричать и биться сложно с ложью,

в которую поверить можно,

а истину - перешагнуть.

Мы ждали, что небо рухнет...

[...чем сгнивать на ветках -

уж лучше сгореть на ветру]

С. Есенин

Мы ждали, что небо рухнет,

и небо пало.

Опало хлопьями пепла,

легло бесшумно.

Опалово пахли клёны

калёной медью,

медалью на белой ленте

висело солнце.

Полезно смотреться в бездну

окнá пустого,

окутаться едким дымом

на радость прочим,

сгореть, отдавая ладан

в ладони ветра,

рождая его порывы

осипшим стоном,

осыпавшись тонной боли,

прилечь, устало.

Осталось вернуться небом

над пепелищем...

Гороскоп

Я взял словарь с эффектом Розенталя.

Сломалось что-то в звёздном колесе,

и всяк крещёный чушь свою несе,

а мы своей неверить перестали.

Упали звёзды, обещая тайну,

сошлись на пир и празднуют чуму,

туманности со дна подняли муть,

и жребий гороскопа стал случаен.

Парад планет проходит на Урале,

и в чей-то дом восьмой войдёт луна,

и станет домочадцам не до сна,

дыхания, сознания, печалей.

Атлантик

титаник утонул в бокале виски

там лёд овёс хандра и алкоголь

немного лошадь в океане близком

плывёт и бьёт под дых шальной ногой

сухой мартини не испортит фразы

но обернётся влажной наготой

и вызовет страдания и стразы

и вызов нá дом шлюпок и плотов

мы все тонули в разных человеках

но опускались на одно и то же дно

и проходили похотью проверку

не проходили впрочем всё равно

титаник утонул в бокале виски.

Ночь

Дом пустой, свет луны на задёрнутых шторах,

в старом кресле застыла неясная тень.

Сквозняками рождённый доносится шорох

от шуршанья обшитых шпалерами стен.

Перепутаны мысли, их вязкая масса

шелестящему эху рисует сюжет.

Подсознанье кошмарит гримасами масок,

дикой пляской шаманов камлает уже.

Не написаны строки, потеряны рифмы,

голова полубредом туманным полна,

на пустующий лист голодающим грифом

сквозь оконную раму моргает луна.

Метрономом качается грань полусвета,

Гипнолуние клонит поэта ко сну.

- Подскажи мне мотив, помоги, посоветуй,

я поправлю строку, и строкой полосну.

Не ответит луна. Опускаясь всё ниже,

завернётся в овечий тулуп облаков,

белоснежное тело на ветку нанижет,

проливая из раны лучей молоко.

В предрассветно–бездонное озеро неба,

что протаяло тьмою на всю глубину,

я заброшу сплетённый из образов невод.

Но сначала посплю, ну хотя бы мину...

Туман

Я плохо вижу сквозь туман,

прикинувшийся честным дымом

того, что сжечь необходимо

для просветления ума.

Искрит невысказанность фраз

обрывками невнятных литер...

Во мне сгорел предохранитель,

во мне дежурный свет погас.

Корнилов

«Сын казака, казак...»

М. Цветаева

Беспечно в пепел вопьются корни -

венкам печали цвести пора.

В степи останутся непокорные:

Корнилов, Неженцев, et cetera.

Разбега душам не нужно вовсе,

им хватит пороха и гранат -

с телами вместе оружие бросят,

и за бессмертием улетят.

Грехи заранее им отпущены,

и покаяние ни при чём,

Россия так отмечает лучших -

венцом терновым

и мечом.

Алексеев

Воин Михаил

Я задохнусь в чахоточной петле,

а черти тело заживо изжарят.

Всё ложь и мрак, всё суета и тлен,

и даже ангел смерти был коварен,

и не нашёл ни пули, ни штыка,

для старого и глупого солдата.

Я

óтдал

Родину

большевикам,

и по грехам назначена расплата.

Не отмолить, и кровью не отмыть,

и светоч не горит, и тьма всё гуще.

К обрыву Русь несётся во всю прыть

по добровольцам, сраму не имущим.

Сойдёт с ума, кто видел русский бунт,

и нам, безумцам, не нужна пощада:

однажды вдоль чиновничьих трибун,

корниловцы торжественным парадом

пройдут крестить штыком холодный ад,

и станет бесам в преисподней тесно...

Я знаю, что идёт на брата брат,

и я иду на Суд, Отец Небесный.

Атаман-печаль

Яркий свет. Звон колокольный.

На душе восторг невольный — Праздник праздников престольный

озаряет даль И ликует Дон свободный,

что теперь у них народный Атаман донской, природный... —

Атаман-печаль.

М. Борисов. 1919 г.

- Казак всегда в седле! Держитесь, черти!

Пойдёт германец через нас в прорыв.

Никто не ускакал ещё от смерти,

а потому - бегом траншеи рыть!

И бруствер выше надобно отсыпать,

не то штабной запишет в некролог:

«Геройски пали за Гнилую Липу...»

Господь - что Каледи́н не уберёг.

Не кланяются пулям атаманы,

не посылают, а ведут полки.

Терпи, казак, и атаманом станешь,

пернач назначен для твоей руки.

Умножатся погоны и погосты,

понюшка табаку войдёт в кисет -

расстаться с этим светом очень просто

на линии, и даже в полосе.

Была шрапнель ещё глупее пули

и умудрилась в сердце не попасть,

а пуля будет жертву караулить

пока не рухнет всяческая власть.

Всегда сойти с коня в могилу - рано,

не все могилы удалось найти...

Нет на Дону печальней атамана,

и нет в России третьего пути.

Земляничное

Прочти — слепоты куриной И маков набрав букет, Что звали меня Мариной, И сколько мне было лет.

М. Цветаева "Прохожий"

В канун грядущих перемен

рождаться, как известно, плохо.

Её судьба - один фрагмент

одетой трауром эпохи.

Над океаном горьких слёз

нещадно реет буревестник -

и вот проклятие сбылось,

и мёртвый - мёртв, и не воскреснет.

Бессмертных телом нет пока,

но выжжет и живую душу

немая чёрная тоска

по судьбам дочери и мужа.

Смириться с жизнью нелегко,

но сможет стать бессмертным слово,

и вынесет на суд веков

и святость, и грехи былого.

Среди не найденных костей

лежат неузнанные кости.

Так лучше имя на кресте,

пусть даже крест не на погосте.

Печаль могилы глубока,

и мёртвые не слышат зова...

Всё та же тайная тоска

невыразима так же словом.

Энкиду

Когда ещё не плавал Гильгамеш,

о бренности не думали шумеры,

не знали дружбы, но имели веру,

что боги всё решат промеж

собой,

а грязный человек

ничтожен.

Под кожей

глину обжигала страсть -

ножам в груди других не нужно ножен,

и смерть встречали радостно смеясь.

Убийца был назначен Гильгамешу,

но женщина перекупила грех.

Где путь к себе крамолен и кромешен,

там для души достаточно прорех.

И выпала душа, и жребий выпал,

а что упало, то попало... в рай?

А, может, демонам попалось в лапы?

Никто не знает, я не стану врать.

Всё виденное в жизни Гильгамешем -

след на песке ветхозаветных книг.

Ох, мене, мене, я так мало вешу,

и ничего, по сути, не достиг.

Скормил цветок пригревшемуся змею,

и он живёт, и не спешит к врачу...

Я говорить о вечном не умею,

о бренном - даже думать не хочу.

Бамбук

А что душа?

Осваивает дзен.

Прогнувшись между долек Инь и Ян

посмертно въеду на кривой козе

в баньян.

И буду рад, что я не баобаб,

что мир во мне не ведает дождя...

Но мало света, и моя судьба -

блуждать.

Сгорю в печи, раз на душе темно,

Сансара впишет пару капель в круг,

из праха сделав человека, но

бамбук.

Бессонница

Спадает с души все бренное, Истории бьют часы, Звенит серебром вселенная, Летят по вселенной псы...

Э. Асадов.

Ночь усыпана звёздным сахаром,

кошки массово стали серыми,

месяц облачным ходит пахарем,

пашет тучные нивы севера.

Всё поблекло, размыто, матово,

или матерно, с верой в лучшее.

Дня в себе разобраться мало мне -

инь бессонницей яня мучает.

Сигареты давно закончились,

одиночество - штука горькая.

На Медведицу лают Гончие,

Млечный путь рукавами шоркает.

Стелет утро туманы росные,

укрывая собой бессонницу,

заплетаются мысли косами...

Спать! Иначе недолго тронуться.

Калинов мост

Я понимаю этот ужас И постигаю эту связь: И небо падает, не рушась, И море плещет, не пенясь.

О. Мандельштам

В туманном сне, за дверью сентября,

где солнце по калине в осень входит

и клин за клином журавлей терять

приходится скудеющей природе,

я вижу опалённую стерню,

размытую мытарствами дорогу,

среди берёз, иссохших на корню,

слепые обветшалые остроги.

Там очередь к незанятым крестам

на пиршество тостующих граалей

в лишённые забвения места -

ближайшие гулагерные дали.

Слова и листья падают в костёр,

окуривают прошлое стихами,

но день грядущий тень уже простёр,

и ждёт резца краеугольный камень.

Горит огонь у красного моста,

«Бездушные» идут на «мракобесов»,

идут по разлетевшимся листам

до ужаса правдивой жёлтой прессы,

готовы бить их в кровь, и в грязь лицом,

до статуса безжизненной полóвы...

У новообращённых мертвецов

в карманах находя живое слово.

Всё так и есть, но всё совсем не так.

Своих цыплят пересчитала осень,

и в трепете последнего листа,

что ливень не со зла, но грянет оземь,

нет страха или жалости к себе,

расхляба-дождь не о потерях плачет -

он выпал из разверзнутых небес,

но в этот мир нельзя попасть иначе.

Пути назад у палых листьев нет,

и слово не удержится в кармане.

Ответ получат семь по десять бед -

на кладбище надежд горючий камень.

Придёт зима, закроет старый счёт,

предъявит миру новый счёт к оплате,

а солнце по калине утечёт

за благодатью.

Сэкитэй*

в среду осень нагрянула

в пряничный дом ко мне

помогу

говорит

раскладывать сад камней

что за пазухой прятал всё лето

снимай с души

только время уходит

спеши

спеши.

но разбрасывать негде и нечего собирать

подожди

говорю

до двенадцатого ноября

а она мне такая

не обостряй

я могу подождить

но лучше не надо

поднимись над собой

окинь перспективы взглядом.

не летаешь?

и давно с тобой это?

что

говорят с приветом?

а строки рождаешь ноль ноль по апгар

кошмар

я опять

погоди постой

пошурши там

опавшей листвой

что тебе-то до этих строк

а она

водосток

под лежачие камни

ну дальше сам

а тебя уже скоро найдёт коса

а в тебе словеса

так что будь так любезен

отстрой сэкитэй

а потом свой саке деревенский пей

ну а я в ноябре загляну опять

поминать.

* сад камней

Морское

Я хотел бы небом звёздным Над землёй огромиться...

Смольянинов Сергей

Стать хочу перелётной птицей,

оторваться от зыбкой суши,

в океановость углубиться,

и дыхание моря слушать.

Стать в пучине кальмаром быстрым,

быть расхлябанным и чернильным,

наутилусам строить пристань

и затачивать рыбам пилы.

Рыбой-лоцманом плыть без карты,

китогёрлам быть китобоем,

ламантину в лимане в карты

проиграть. Снова стать собою,

горизонт разрывая, парус

развернуть под ладонь пассата.

Подошёл заводской "Икарус".

Где бы сотню занять до зарплаты?

Эфиопское

Живёт в саванне грустный слон,

он в осень по уши влюблён -

под шорох капель по ночам

мечтает в Болдине скучать.

В пустынях, жарких и сухих,

в слоне рождаются стихи:

о лужах с тонким льдом к утру,

о жёлтых листьях на ветру,

об обнажении лесов...

И в дальний край мечтой несом

он видит, словно наяву,

как тучи по небу плывут,

и помнит, будто не во сне,

холодный дождь и первый снег.

Но вот беда - в сухой пыли

теряет рифмы исполин,

и в царстве рыжего песка

всё зеленей его тоска.

Расставание

Она ушла, ушла совсем,

не оглянулась, не простилась,

туманной ленточкой в косе

струилась колдовская сила.

На дне лощины только муть -

допит до гущи латте ночи.

Не нужен больше никому

трепещущий в груди комочек.

Пронзила сердце сталь луны...

Довольно горечи, бариста!

Стекает кровь на валуны,

песок и друзы барбариса.

За гранью жизни и добра

нет одиночества и боли.

Бегите! Прячьтесь! Вам пора

точить осиновые колья.

Они не смогут вам помочь

во тьме, удушливой и вязкой.

Настала ночь! Настала ночь,

а вы не в ту попали сказку...

Безглагольное

Тоска и безразличие, бедлам.

Я - меланхолик.

Новость не из лучших.

Дрожа под овощной "Несчастный случай",

звонящий "SOS" во все колокола

в тональности гранёного стекла,

похмельным тремором нещадно мучим.

Короткий сон, больная голова.

Да, место мне в означенном Бедламе -

истёршиеся даты, память в спаме,

раскатан день закатом на лаваш,

изжарен алкоголем.

Я - алкаш.

Всё попусту, и стоек в трубах пламень.

Глинопись

Там воздух суше и море мельче,

там соль земли понимаешь глубже.

Вода уходит - пустыня вечна,

такыры солнце лакают в лужах.

Верблюжий рай отрастил колючек -

верблюды счастливо горбят спины

и ждут дождя от залётной тучи.

В пустыне жажда неутолима.

Читает ветер по клиньям линий -

шумерно птицами путь начертан

и отабличен в подсохшей глине:

от глины - к жизни, от жизни - к смерти.

Трамвайное

Трамвайные пути исповедимы,

а контролёры требуют расплаты.

Стрека́ют стре́лки, колют кольца дымом,

в моторе стук на стыках циферблата.

По утверждённым в графике минутам

звучит предупреждающее слово,

под номером проходишь по маршруту,

впуская в двери холод остановок,

и слышишь извинения звоночков:

один из них окажется последним.

Но лучше бы в депо, и лучше - ночью,

и хорошо бы исповедаться намедни.

Зима близко

Теряю в ожидании зимы

последнее тепло из миокарда,

а день всё глубже катится в потьмы.

Дожить,

дожить,

дожить,

дожить до марта.

Не оборваться в ночь и пустоту,

распавшись на фракталы хлопьев снега,

не заглушить в груди неровный стук...

Дожить,

дожить,

дожить до марта мне бы.

Зима близка. Я ночью слышал вой -

она за городской чертой бродила.

Пройдёт, ворвётся в контур Кольцевой...

Дожить до марта.

Господи, дай силы.

Выстуживая души и дома,

живое превращая в неживое,

зима пришла.

Да здравствует Зима -

владычица холодного покоя.

Холоднокровие

Холоднокровие проникло в храм.

Плывя в ночи по улицам кромешным,

скользило по ячейкам белых рам,

спинной плавник ворочая неспешно.

По темя в темень погрузив дома,

из плоти ночи выгрызая лунность

вонзило зубы фонарей в туман...

Но лунными морями захлебнулось.

Вспоров тенёта липкие теней

холоднокровие с ножом в углу зажать бы,

и вырезать, и вычистить... но нет -

я не умею брать себя за жабры.

Археологическое

Я вижу день – не станет Интернета,

он вымрет, что последний динозавр,

а предка сменят новые тенёта

/всё проходяще – так мудрец сказал/.

Смущая мир душевным некомплектом

останется лежать его скелет:

обрывки фраз, отточия, конспекты,

и, через много миллионов лет,

потомки наши, роясь в старом хламе,

займутся сортировкой "славных" дел –

где жил и чем питался первый ламер,

чей "пост" уже давно окаменел.

Каким предстанет им почивший образ?

Отсюда - кость, оттуда - два пера,

макет наш будет по кусочкам собран:

"ИМХО, апстену бицца, copyright".

В гимназиумах будут студиозы

/всё повторится – так сказал поэт/

рассматривать задумчивую позу,

в которой зафиксируют скелет.

Пусть я с натугой подбираю слово –

не блещут мастерством стихи мои,

но не хочу быть косточкой крестцовой

в структуре сетевой галиматьи.